Руки мёрзнут. Смерть Ананке. Звёзды, на которых разбились мы

Легкий ветер присмирел,

Вечер бледный догорел,

С неба звездные огни

Говорят тебе: «Усни!»

спокойной ночи ; 2000 г 21:31 (мышь)

Эй, помнишь то место?

В обломках старой мебели валялось всё на что можно было напороться: острые иглы, чей-то забытый гипс, склянки с лекарством и холодный декабрь. В этом месте бродили дети в ночных рубашках и рыдали: "они не спасли меня, не спасли". Старый плюшевый заяц, пачка анаферона, писк аппарата жизнеобеспечения и изуродованные бумажные сердца, с просьбой быть здоровым. Феликс открывает влажные глаза на койке палаты, смотрит в окно и понимает — города не было и мрачная тьма. Зелёный свет мигал в коридоре. Феликс слышал голоса с просьбой "приди, убей меня" и крики. Стало настолько тошно, что он выбежал из палаты и наступил на стекло. Гангрена гнила изнутри. Она, словно детская мазь, впитывалась в кожу и не отпускала. Больно падать? Больнее топить. — Сердце – клокан. Клокан – кулон Феликс отчётливо услышал голос ангела, закрыл глаза от очередного крика и побежал по черному коридору, из глаз потекли слёзы. — Да о чём ты вообще говоришь!! "Тебе никто не поможет, это надо было сделать именно так". Феликс должен был, возможно, умереть между летом и холодным сентябрем. Ангел хватает его руку, крылья кровавые, а лица почти не видно. — У тебя тоже этот кулон есть. Ты теперь такой же, как и я, — ангел берет его за плечи и подносит к разбитому зеркалу в подсобке больницы номер 3. — Как это, получить не свои крылья? И Феликс зарыдал громче. Из трещин и стекла он стоял почти мёртвым: синие волосы были на половину седыми, из спины выпирали, такие же в кровь испачканные крылья, а шея синяя из-за кулона. Смердело трупами и ватой. Феликс ощущал себя не живым "почему я мертвый?" , "почему у меня кулон?" Сердце кулона запечатано на мертво. Его невозможно достать. Кулон спрятан глубоко в рёбрах, он там почти живой, кусается, когда больно. Его можно получить, да это возможно. Но нужно заплатить своим телом. Вырвать от туда почти израненное сердце и достать кулон. — Он, наверное, очень хотел его. Кулон сдавливает шею, заставляя её скручиваться.  — ...я не умру... нет! Крики, разбитые мысли. Феликс падает на пол, зеркало разбивается окончательно, а ангел смеётся и смеётся! Он не поможет, он застрял во временной цепочке. — Я же говорил, — дети, такие же как ангел, стали крутиться возле него и смеяться тоже. — Нужно было бежать. — Пожалуйста, не надо.

***

Крик улетающих птиц, crystal castles в плеере и звук работающего холодильника с кухни. Феликс просыпается с пластырем на лбу, в слезах и в колючем одеяле, зарытым в скрипучий матрас. С подбородка капали слёзы, пахло апельсинами и кошками. Он разглядывал постер и чесал пересохшую шею – пытался нащупать кулон.  — Проснулся? Из телевизора в другой комнате можно было слышать синоптиков, что говорили о дождях и сером небе. Феликс смотрит сначала на гербарий на подоконнике, а потом в родные кошачьи глаза. Не дышит. На полу, прижатый к холодной стене, сидел Минхо с бинтом на руке. Папа пролил кипяток. Его волосы спадали на лицо, скрывая красные глаза. Феликс улыбнулся, понял, что живой, что это кошмар, а потом попытался погладить его макушку, но Минхо перехватил его руку. — Мне пора, — Феликс быстро встаёт с кровати, его голова кружится, он поднимает свой шарф и направляется к выходу из комнаты. — Пок.. — Стой, — Минхо снова схватывает его за запястье. Феликс ели дышит, а брови всё склоняются к переносице. — Ты серьёзно уходишь? За целое лето мы увиделись буквально несколько раз, а теперь ты уходишь? Снова? Снова к Хёнджину? Захотелось отобрать у Минхо гирлянду со звёздами и повеситься.  “Ты делаешь совсем не так! Оригами надо складывать по-другому„ “нужно было убедительнее чихать, дурак, тогда бы отпустили домой!„  Во всем сначала винил себя внутренний он: бил по стенкам сердца и читал азбуку морзе. Феликсу захотелось убить этот год, убить себя, а потом обнять утонувшего отца, чтобы тот мягко улыбнулся: «я добыл для тебя китов» — Какое тебе вообще дело? — Феликс стоит к нему спиной, в одном спутанным жёлтом свитере и с красными ногами от мороза. — А где был ты? Где было твое "уснём завтра"? Ты стал чужим, а мне снова холодно. Держись от меня подальше. Минхо ненавидел осень, ненавидел людей в магазинах техники, но больше он ненавидел ссоры, что проникали за пределы барьера. И ведь не удержаться. Окно закрыто насмерть, поэтому прыгнуть будет куда сложнее. Ли Минхо, зелёный, дырявый и убитый, нашел Феликса в пару метров от кофейни лежащим без сознания на куче жёлтых листьев. Он подумал "о, неужели умер?", потом расстроился и дотащил до своего дома. — Есть ли вообще смысл держаться дальше? Феликс отпускает его руку аккуратно, смотрит в набитые от нитей глаза, улыбается даже тогда, когда противно. Феликс и Минхо были котами, которые питались рыбами. Они бы стали небом и землёй, летом и зимой, биологией и химией.  Больше всего Минхо ненавидел спать. Больше всего он любил Феликса. Больше всего Феликс ненавидел запах алкоголя и когда курит на кухне мама.  Больше всего Феликс любил не Минхо. — Не знаю, но мы его найдем, — Феликс вытирает красный нос рукой, снимает с себя пластырь и бежит к ручке двери, оборачивается, — Прощай. — Решившись убежать, зачем оглядываешься? 

***

Flashback Изрезанные сухожилия, звёздные татуировки и детские жевательные сигареты спрятанные в кармане. Я тону, я дурак. Небо выбито звёздами, ветер дует в лицо. Хёнджин сидел на камне, кутался в вязаный шарф, бросал камни в воду. Он заметил несколько чаек, нахмурился, а после проговорил: — Что я не так делаю? Море бушевало, Блу это чувствовал, поджигая ворованную сигарету. Переводная татуировка сгорела из-за звезды, рёбра настолько болели, что приходилось задерживать дыхание. Он думал про крылатые самолёты, бред в ушах, про молоко в пакетах и про звёзды. — Ты когда-нибудь видел падающий астероид? Это как падающая звезда, — небо совсем не видно из-за туч, ноги были мокрыми и все в песке. Блу любил это. — Знаешь, что я загадываю?  — Не знаю.. деньги? Ох, нет подожди, — Хёнджин осторожно задумался, волосы были коротким, а на языке вкус мятного мороженного. — Что-то философское? Блу рассмеялся, и Хёнджин клянётся, что он улыбался через боль. — Я загадываю, чтобы падающие звёзды исчезли. Из кофты виднелись очертания линий словно вишнёвая слойка в столовой. Хёнджин запрокидывает голову наверх, улыбается, снова смотрит на Блу, пытаясь расслышать его невнятную речь из-за сигареты во рту. — А я ненавижу море... ты знал? — кричит Хёнджин, чтобы его услышали. Блу хмыкает, снимает порванную кепку и тушит сигарету о камень. — В этом шуме тонут ноги. Море кажется таким огромным, что это пугает.  — Когда-то ты встретишь кого-то, кто обязательно будет любить море, а ты будешь любить его, — Блу надевает кепку на Хёнджина, снимает с себя футболку и встаёт с песка. — Тогда я обязательно посмеюсь с тебя и загадаю звезде больше не умирать. Всё казалось мыльным, пьяным и резким. Словно что-то на пленке и зарытое далеко-далеко в коробке. Хёнджин путает взгляд, морщится от слов и понимает, что это-то что-то не сонное. "Он же это в шутку, да?" Блу громко бежит в сторону берега и падает прямо в воду. Иногда будто тонул специально, нарочно, чтобы захлебнуться окончательно. Хёнджин смеётся, доставая из рюкзака старый аккумулятор с камерой, говорит: — Ты совсем идиот? Скоро дождь пойдёт, а ты плавать не умеешь!

***

“эй, Хёнджин, знаешь почему мы кого-то ненавидим?  Потому что этот кто-то всего-навсего похож на нас. Вот поэтому мы его и ненавидим. И я захотел сдохнуть, когда понял, что ненавижу тебя.„  Кнопка play на плеере была громкой, по ней было приятно нажимать. Словно щелчок куда-то назад, в прошлое, где мультики и новости казались чем-то, словно розовый снег. Из запутанных наушников слышался чей-то визг, словно чайки, что ловят рыбу. Хёнджин стукался головой об окно электрички, рассматривал граффити на старых деревянных сидений. Его укачивало, он не спал уже несколько дней и мало что ел. — Ты меня слушаешь вообще? — злится Ёнджун напротив, читая лист какой-то карты. Они ехали на какую-то забытую улицу наверное..или на кладбище в другом городе. Неважно. — Хёнджин? О чём задумался говорю? Хёнджину часто снился космос: кичащиеся разломы, что горели, стоило только туда попасть. Ему снилась старая школа, записки с признанием на партах от одноклассниц. Хван думал, как было бы здорово, если эта электричка сошла с рельс.  — О нём. Интересно он пожелал звезде? Я же всё-таки полюбил, — он царапает кожу щеки, не моргает, глаза горят. Смотрит снова на Ёнджуна, пытаетесь отыскать там что-то. — Тут есть море? Шапка и ветровка неприятно колет тело и голову. Ёнджун осторожно смеётся, прячет какие-то таблетки поглубже в куртку, цедит: — Конечно нет, — уже давно стемнело, но в городе звёзд не видно. Впервые Хёнджину захотелось снова посмотреть в телескоп. — Только если в соседнем поселке. Ты же оттуда? — Давай поедем туда? — Что? — Поедем к морю после зимы?  Ёнджун смотрит на него как на глупца, пауза казалось вечностью,а маленький ребенок, который нарочно заблудился тихо, подслушивал их разговор. Чхве не спеша переводит взгляд на фонари, что тускло горели, кивает и снова улыбается. — Поехали, почему бы и нет.  — Тебе понравится. — Я вообще-то не умею плавать. — Если он не утонул, то ты уж точно. — Хёнджин, ты идиот? Это будет странная ночь. Постоянно наступал на кости, думал, ломал, думал. Как стрелка на часах, что тикает по голове, не замолкает даже тогда, когда ее бьют тапком:"молчи, молчи, молчи". Хёнджин протягивает ему бледную руку, смотрит лишь в глаза, строго говорит: — Ты обещаешь? — что-то детское и колючие. Это выглядело, как жертвоприношение, как общение скрытое на ключ в шкатулке. — Обещаешь, что поедешь со мной на море и расскажешь философскую хрень? И ёнджун естественно улыбается, пожимая руку в ответ, кивает: — Обещаю, мы же друзья.

***

Flashback «01.06.2006. Наконец-то лето! Я кажется целую вечность ждал этого дня. Надеюсь хорошо провести каникулы!!» Жаркие деньки обволакивали с ног до головы. Когда летом сгорают детские шкатулки, мы храним их у себя в сердцах до самого декабря! Зелёная трава щекотала пятки. А раньше дети готовили из неё супы, распиливались листиками, а незабудки сушили где-то в гербариях. В квартиру из открытых окон проступал тенистый ветерок. Феликс с самым прекрасным настроением шёл на кухню, намереваясь провести первый день на отлично. Как вдруг, краем глаза, заметил на столе мятый листок. Он заинтереванно поднял его, вчитываясь: «Ёнбок, я уехала на два дня по работе. Веди себя хорошо.» Это всё. Послание от матери распадалось в ладонях. Вспоминать лето было больно.