Руки мёрзнут. Смерть Ананке. Звёзды, на которых разбились мы

Мы искали поломанную луну,

Отыскали в проклятой мгле

23:00, 18, выхода нет!

Позволь остаться там.

«01.09.2006. Уже осень. Лето прошло слишком быстро, даже грустно. Я увижу Субина, а потом разобью коленки на физре. Даже не терпится вернуться в школу!» У монстра под кроватью нет глаз и ушей. Это сделано для того, чтобы он не схватил за пятки. — Не теряй варежки, зимой здесь холодно. Колючие колготки, шапка до ушей, розовые щёки. Они посмотрят в свои глаза, попытаються заплакать на морозе, а потом убегут в дома, подставляя замёрзшие руки в холодную воду. З а м е р з а т ь. В этом слове 9 букв, каждая из которой, состояла из сосулек. Их считал маленький Хёнджин, когда мать поцеловала его в макушку и он вышел из дома. Сейчас шесть вечера, холодно, ледянка в руках. — Мой папа говорил, — начинает Хёнджин всматриваясь в изуродованное лицо снеговика. Точно в кошмарах сниться будет. — Что ломать снеговиков плохо. Мальчик, без шапки, с синими пальцами и носом, хмурится, задевая затылок рукой. Думает. Около домов вырезанные листовки с пропавшими котятами, а на деле заначка. — Почему? — Снеговику больно, ты ему нос сломал, — Хёнджин подбирает морковку, несколько минут держит в ладонях — согревает. После аккуратно вставляет нос обратно на место. — Разве твой папа тебе не рассказывал? Снежинки волшебные, падали на голову, малиновое небо рисовало Журавлей. Можно было потеряться в лесу, находя ёлки, а можно было пробраться в логово снежного человека. Именно поэтому мама никогда не отпускала Хёнджина далеко. — У меня нет папы, — у мальчика за спиной портфель и куртка дырявая. — Он ушёл туда. — Куда? — На небо, — мальчик тыкает вверх, прямо к звёздам и хмурится. — Так мне мама сказала. Хёнджин дышит ртом, смотря на небо. Возможно потом его отругают, когда он заболеет, но Хёнджин любит сиропы с мультиками, поэтому потерпит. — Я не вижу твоего папы. Разве он там? — Нет же, он вот там, — мальчик показывает пальцем прямо на далёкую звезду, чихает. — Он теперь звезда. Я загадываю желание, когда ложусь спать. Мама говорит, что когда я его загадываю, я должен хлопать в ладоши и говорить «блу» — Почему «Блу»? Мальчик жмёт плечами, произнося: — Не знаю. Меня так папа назвал. Возможно поэтому. Иногда Хёнджину кажется, что это не могло существовать. Точнее этот мальчик. Он бы нашёл его в детской книжке на полке в детском садике, в птицах, что клюют хлеб около пруда. Хёнджин дымит облако изо рта, нос красный-красный. — Эй, Хёнджин. В воспоминаниях Хёнджина такого не было. Всё кривится, будто он надавил на глаза, подержал несколько секунд и открыл. Невозможно. Мальчик с именем Блу улыбается, снежинки режут щёки, а шапка не приятно прилипает к чёлке. — Твой отец никогда бы не гордился тобой.

Измученный.

***

Не шевелиться, ведь в этом месте можно было пропасть, или это место пропадёт. Мягкое, в лицо Хёнджина лезут колючие нити свитера, мягкие полупрозрачные волосы, заколки зайцев и сердце — холодное, словно это металл. И ведь оно стучит. Хёнджин вздрагивает от солёных слёз, жмётся ближе и скрывает покрасневшие щёки в чужие руки. Твой отец никогда бы не гордился тобой. Сны колючие. Наверное, это было ещё и воспоминание. Угрюмое. Хёнджин не помнил дату, как оказался в объятиях Феликса, сидя на полу его комнаты, и как уснул, покрываясь иголками. И ведь ненадолго и правда отключился. Ведь Хёнджин не спал уже несколько суток. Осень шептала на ухо протяжно, наступая на трупы. Феликс всё ещё дышит: гладит рукой взъерошенные волосы Хёнджина, рассматривает бледные глаза, пугается, когда тот просыпается. — Он снова мне снился, — Хёнджин измученно поднимает голову, кладёт руку на щёку Феликса, гладя веснушки, словно космос. — Снова я ничего не помню. С того момента прошло правда много, он вообще существовал? И в комнате сыро, темно, ведь шторы тёмно-зелёные. На пальцах Феликса кровь, видимо дрался, когда пришёл. Горло шипит, покрываясь маленькими пузырями. Феликс клянётся, что в следующий раз бы выколол себе глаза, прежде чем заметить, как плачет Хёнджин, когда спит в его руках. — Я знаю, что могу выглядеть иначе, — голова Хёнджина отпускается на плечо Феликса. Он вдыхает запах стирального порошка и на минуту теряется. — Ведь со мной не безопасно. Красные порезы около рта, словно он вцепилзаде ланиты, не задел губы лишь потому, что возможно придётся еще кусаться. Именно это думает Феликс и поэтому он молчит, но слушает каждый лепет Хёнджина, словно сказку. Хван снова поднимает голову, вчитывается в чужие глаза, а после берёт прядь синих волос Феликса, аккуратно поглаживая большим пальцем. — Когда я умру, — целует в лоб случайно. — То отрежь свои синие волосы, но не умирай сам. — Хёнджин, я не понимаю тебя. И его не понять, ведь он замёрзший, поэтому его так трясёт, даже в горячем кипятке. Часы, на приставке, около телевизора медленно потухают. Как время. В календаре даты зачеркнуты кровью. Возможно. Хёнджин поднимается с рук Феликса. Его кофта спала с плеч, поэтому он её снимает, достаёт пачку сигарет и подходит к окну, произносит: — Уходи. Сигарета тлеет в руках, а Феликс словно потухнет, если посмотрит на огонь. Он где-то читал эти слова, покрываясь инеем. Возможно стоило выкинуть телефон, вырвать свои уши, представить, что это всё сон. Но это всего-навсего Хёнджин. Холодный. Как снег в декабре. Иногда чересчур жёсткий. — Что? — Феликса ненадолго будто вырубило, будто он привязан к проводам и его сердце истошно бьётся в мониторе. — Подожди... Хочешь сказать, что ты позвал меня снова, чтобы я час просидел на холодном полу, пока ты спишь, а после ты просто сказал “уходи”? И ведь лёгким больно, будто там внутри в костях умерла еще одна нераскрытая бабочка. Будь бы демон человеком, то он пришел бы избитым Хёнджином, что курит, открывая окно на распашку. Сухие листья падают на подоконник, волосы мокрые от слез. — Что за... — Хёнджин хмыкает, ели сдерживает смех, сухо в горле, как будто во сне он кричал. — А ты был не против, когда так же в обнимку спал с Минхо. Когда-то Минхо отвечал сухо, но дружелюбно: «не беда, уснём завтра.» И становилось светло, ведь они и правда потом все спали. Не важно, мыши были это или коты. Феликс становится одним целым с разочарованием. — Причем тут он? Хёнджин подходит не спеша, берёт руку Феликса в свою ладонь, целует, а после тушит сигарету об неё. Больно и щекотно. — Если бы я обнимал тебя крепче, — шепчет на ухо Хван. — То я бы сломал тебе позвоночник. А Феликс был и не против. — Прости, я пойду. И уходит. Возможно Хёнджин потом ударит себя и поймет, что наделал. Возможно.

***

Шарф колит израненный подбородок, свитер ели греет, а сломанное печенье крошится в кармане, птичка обязательно съест. Пятиэтажка состояла из голов, изуродованных граффити-сердец, пыли и трещин. Феликс не раз сталкивался с соседом, который читал молитву и кричал.. боже как он кричал “спасение нет! Надо прозреть!” Бабушка на первом этаже крала чужие письма. Воровала еще много чего: детей с площадки (шутка! Она приглашала их на чай), рыжих котов и газеты с вырезками про Питера Пена. Поэтому Феликс боялся лишний раз приходить к Бомгю, но пришёл. Шмыгает красным носом от слёз, стучит в деревянную дверь и ждёт. Дверь открывается очень быстро, а Бомгю лезет обниматься, стискивая ломаного Феликса в руки. — Я так счастлив тебя видеть, — шепчет в шею. — Я так скучал по тебе, ей-богу. — По тебе и не скажешь, что ты заболел. Засохшие листья кружат на подоконниках, бегает кошка Сора (голубое небо. 1 годик. Так назвал его Ёнджун), а сломанный скейт вопит в кладовке. Бомгю укутан в несколько слоёв тёплых кофт, сам бегает в шортах. Дурак. Отталкивает Феликса, долго-долго хмурится, а после берёт за руку, заводя в облезлую комнату. — Осенью я всегда болею, — садится на матрас, хлопает по месту рядом с ним и не улыбается. — Но болеет не моё тело, а душа. Странно да. Я так устал. Устал видеть эти лица, но больше я устал от себя. Скрыться в плед, порыться в матрасе и отыскать ножик с зубами и записку "прив..:)сарян,кассету проспбалл точнее просралл!"  Феликс убирает волосы за ухо, грустит, садится рядом и вздыхает. Небо мёртвое и холодно. В этом мире погибают все, а некоторые пустая оболочка. Феликс думает, что было бы классно зарезать всех их шпагой. — Это нормально... мы все устаём от себя. Главное не пытаться сорвать своё лицо окончательно. Бомгю поджимает ноги к животу, слушает сердцебиение и старый телевизор в гостиной. Рядом валялись окурки, пачки сигарет и батончик с бананом. — В младшей школе я никогда не мог понять тебя. Ты вечно говорил про пиратов, про сокровище и инопланетян. Ты же помнишь, как я пролил на тебя кашу в столовой?  Феликс кивает. Каша была овсяной и посередине улыбка из варенья. Мило, только дети исправляли всё в кровь. — Я сделал это специально. Знаешь почему? — молчит, а Феликс слушает, Сора спит на подоконнике. — Потому что я тебе завидовал. Ты мог видеть бога какашек, пришельцев и призраков. Ты был странным ребенком, но... ты был живой.  “Меня не бросят” печальная записка около деревянного шкафа и мусорного ведра. Оторваться сложно. И Феликс вспоминает детство: отца, что запускал кораблики по лужам, строгих воспитателей, что постоянно отвечали на вопрос про радугу странно "каждый охотник желает знать, где сидит фазан." Феликс вспомнил, как плакал в комнате возле мамы и пищал "мне было больно. Я же не виноват, что папа такой глупенький" Плакать хотелось, но сердце — камень. — Я просто мечтал стать пиратом. — Из-за тебя я стал действительно верить в перерождение. Только вот не в человека. И я уверен, что когда умрёшь ты, то ты станешь тихим морем, что вечно бьётся об скалы, — Бомгю разговаривал, в руках плеер, все говорил и говорил. Уснуть хотелось. — Возможно, что какой-то несчастливый мальчик утонет там, и тебя назовут "ёнботоне" Феликс залился смехом и случайно ударился головой об стену, произнося: — Почему ёнботоне? Это глупо, ты такой ребёнок, Бомгю! — В этом мы похожи. Стрелка часов не двигалась, показывала что-то между трёх и пяти, страшно из-за этого. Феликс ненадолго открывает глаза, смотрит на старые запачканные стены, деревянную гитару и на фотографию со спящим Тэхёном с Ёнджуном. — Ты это говоришь не просто так? Да? — Ага, — вздыхает, царапая резинку на руке. — На самом деле весной Минхо и Хёнджин подрались... Из-за тебя. Мне не нравится Хёнджин. Он противный, а Ёнджун говорит, что это чушь и у него просто сложная жизнь. Кому сейчас легко? Херня всё это. — Так Минхо знает.. — Хёнджин говорил такие страшные вещи... я поплакал за тебя, не волнуйся. Это страшно. Ты многое не знаешь, — горло красное, царапал значит. Бомгю сглатывает ком в горле, жмурится. — Будто если он скажет, что тебе надо сдохнуть, то ты и правда умрёшь. Пауза. Словно старый магнитофон снова работает, бабушка в халате снова открывает окно и громко кричит "солнечный зайчик". Словно в этой жизни осталось что-то хорошее, но она ускользает. Она ускользает в шарф Феликса, что тот затягивает и бежит на выход. Постой!  — Ты прав, умру. Феликс одевает ботинки, прячет руки в рукава, открывая входную дверь и разворачивается на Бомгю. На Бомгю, у которого спутанные в лучах волосы. На Бомгю, у которого в глазах кристаллы, поэтому он светится. — Феликс, — он на прощание целует в щеку и улыбается. — Не разбейся об скалы.

***

Изуродованное небо, по которому и правда плыла рыба. Феликс почти видел ее отчётливо, прятая в карманы. Он бежал по лужам, избитым улицам и наступал на ветки. Поэтому временами казалось, что он наступает на свои же размокшие от слёз кости. Х о л о д н о. Шарф путался, душил хрупкую шею, а голос в голове все шептал: "да задуши уже себя! Убейся". И этот голос был в кошмарах его прежнего.  — Зачем мы здесь? — Осенью нужно пить много какао и морса, — за спиной Джисона чехол от гитары, в ухе серёжка и губы малинового цвета. Кажется, его красили маленькие девочки из группы по пению. — Ты когда-то был в этом кофе? Минхо щёлкает зубами, поправляет шапку в дырках и отрицательно машет головой. — Нет. Феликс готовит неплохо.. Поэтому не было нужды. — Снова ты о нём. Просто забудь его хоть на минуту! Феликс вспомнил, что мама часто била его по рукам, когда он случайно разбивал хрустальные вазы. Феликс вспомнил, что она любила нарциссы и ненавидела гвоздики. Зачем? Зачем ты думаешь о детстве именно сейчас! Он останавливается около перехода. Дома картонные, а небо серое. Феликс чувствовал его, поэтому переносит взгляд на панорамное окно кафе и замирает. Нажимает несколько раз вымышлено на лёгкие, чтобы хоть чуть-чуть дышать. Почему так хотелось плакать? Почему Минхо сейчас в кафе и ни разу не сказал хоть что-то? Феликс думает, что если сейчас на город упадет огромным метеорит, то он будет и не против. — Пойдем. Ликс ощущает рукой чужую тёплую ладонь и чуть не плачет. Хёнджин намертво вцепился в пальцы, тянет Феликса на себя, хочет увести подальше. А Феликс сопротивляется и дёргает руку, кричит: — Пусти, пусти! Пусти меня! И не отпустит. Помнишь? Израненные дома, тихий шёпот, гулкий ветер и "мир", что исписанный в тетради по химии. В этом городе вместо автобусов переваривались поезда, поэтому рельсы тут везде. По этим дорогам, скорее всего, ехал мальчик с тёмно-синими волосами и думал, как бы набить морду "волку", при этом не измазаться в своей испорченной крови. Тут скрывали и скрывались старые детские сады, потому что дети били кружки с молоком об игрушки и часто рвали наклейки на двери своего шкафчика. Зима тут мягкая, бить будут не больно. А осень наоборот, вырезанная, словно тебя подожгут. И Феликс вспомнил, как перед школой убирал листья и воровал яблоки на рынке. Теперь он больше не ребёнок. — Все люди спички, — Хёнджин держал крепко — боялся потерять или спутать с рыбкой. — Горят и тухнут. Его чёрные волосы гладил ветер, а затылок горел. У Феликса всё наоборот: глаза тухлые и красные, а голоса почти нет. Он плёлся за Хёнджином, думал, где ошибся. — Моя жизнь — это пустая коробка, в которой больше не осталось спичек. Они бежали от кафе, людей с выбитыми зубами и от себя. — А если ты хочешь выйти, то пиздуй. Он останавливается около дерева, тянет Феликса ближе, всматривается в шарф и глаза. Тот не дышит. Иногда, чтобы забыться, приходилось сломать свои пальцы, но он этого не сделает. Будто если он скажет, что тебе надо сдохнуть, то ты и правда умрёшь. Ты прав, умру. — Я не хочу любить чужие глаза, я не хочу любить чужие руки, не хочу любить другой характер, — Феликс роняет голову вниз, жмёт чужую ладонь. — Никто не нужен мне, как ты. А если, например, Феликсу надо будет убить человека ради Хёнджина, то он это сделает. Феликс вспоминает, что его мать любила жёлтые нарциссы, потому что по японски (水仙) нарцисс символизирует «вернись ко мне» и «в ответ на любовь» Акулы и метеориты похожи, ведь оба любят бить и падать.  Хёнджин целует в лоб, отпускает руку и хмычет, уже сжимая в руках мятую сигарету, проговаривает:  — Замени мне воздух, — больше всего на свете Феликс не любил запах сигарет. — Но я в обмен не смогу ничего заменить тебе. Его мать не любила гвоздики, потому что по японски (カーネーション) гвоздика символизирует влечение и разлуку. И Хёнджин уходит. Снова. — Что я делаю не так?