Руки мёрзнут. Смерть Ананке. Звёзды, на которых разбились мы

Уезжает последний мой трамвай

Не засыпай, я знаю ты где-то там

Уставшими глазами смотришь вдаль.

Ты стал пиратом?

Что бывает, когда дети вешаются? Твою фотографию ставят в школе, со словами соболезнований. Кто-то грустит. А кто-то радуется. Мама обязательно вспомнит, поплачет с сигаретой в руке, а потом забудет. До этих детей никому не будет дела. Их никто не запомнит. О них никто не узнает. Хёнджин утопился среди детских шкатулок. Не пытался хватать ртом воздух, лишь безжизненно плавал. Не всплывал. Перебирал игрушки, открытки, словно рыб. Касался, выискивал одну, золотую. Щупал потрёпанные шарфы, связанные бабушкой в детстве. Она перед каждой зимой передавала один, со словами: "чтоб не замёрз этой зимой!". Так их скопилсь много, штук десять наверное. А потом бабушка умерла. Он оглаживал их, как водоросли, не иначе. Как вдруг на глаз упали знакомые серебрянные вставки. Поцарапанный объектив, пыльные кнопки. Замызганный фотоаппарат Niccormat ft истлевал в шкафу последние четыре года. Вот она! То ли золотая рыбка, то ли глоток воздуха в лёгкие полные воды. Хёнджина засосало. Просто, как в воронку посреди океана. Дрожащими руками, он выудил свой улов из водоёма-шкатулки. Сдул осевшый, за эти долгие годы, слой пыли. Смотрел на моргаяя. Точно пытался испепелить взглядом. Хёнджин сжимал аппарат, разглядывал. А в голову врывалось ни одно воспоминание с этой вещью. Подрагивающие пальцы нажали на кнопку. Фотоаппарат включился с громким звуком и засветил в лицо самым первым видео. Страшно, тремор не отпускал всё ещё. Словно Хёнджин нашёл что-то о-очень сокровенное и старинное. Как память о первом дне рождении проведённом с друзьями, как первыё поцелуй, как смерть домашнего животного и объятия мамы. Те же чувства. Хёнджин встрепенулся, решил, нужно посмотреть. На экране смазанным пикселем началось видео. Он дёрнулся, услывшав столь родные, но далёкие голоса: — Так, я начал съёмку.

01.15.1997

19:05

— Сейчас рождество, — на фоне слышен смех матери. — Хёнджини стоит у ёлки и копашится среди подарков. Сынок, скажи привет. — Привет, папа! Я так рад! — мальчик в костюме серого зайчика подбежал и крепко прижался к своему отцу. — Да-да, я тоже. Посмотри пожалуйста в камеру. — В объектив попало лицо Хёнджина. Такое смешное, глаза, как ниточки, широченная улыбка не спадала с лица, а голову обромлял капюшон с ушками. Хёнджин помахал рукой в камеру и убежал в другую сторону. Играл. Веселился. — Я привёз Хёнджину фотоаппарат на новый год. Ты же рад подарку? — Очень! Спасибо большое, пап, — и он снова подбежал заключая в объятия отца. Потом он перехватывает камеру из чужих рук и напрвляет на своё лицо. Что-то рассказывает. Его улыбка занимает всё место на объективе. Он рад. Он счастлив.

***

«20.01.2007. мне кажется что-то будет. С нашей последней встречи с минхо прошло много времени. я несколько раз видел его в столовой с Джисоном... похоже у них все хорошо. В его жизни больше нет меня. Наверное это к лучшему. *11.07.2018 это не было к лучшему!» Я хотел выбраться. Почему они умерли? — Нет, если выбирать то, лучше родиться у богатого мафиозника. Лампочка уже не горит и даже не мигает, пол по обычному скрипит, когда подростки носятся по дому. Играют. Батареи не греют. За отопление платить некому. Голова болит, звуки исходят из горла других. Словно сон. Зрачки широкие, спать хотелось. В квартире снова душно: израненная гирлянда, которая светилась над головами Тэхёна и Нинни, вырезанные звёзды на равных обоях и свет еле работает. Хёнджин вспомнил детские рисунки и игрушки. Эта квартира напомнила ему своё детство. Тогда не стоило кричать на мать. «— Сынок, почему ты меня не слышишь? Ты правда вытворял такое? — Отстань! Из-за вас Блу не хочет меня видеть. Как же я вас ненавижу. Чтобы вы сдохли» Больно. — Тогда и деньги будет и бесплатная наркота. — Придурок. Да что ты знаешь о семье? — ворчит Жизель, натягивая розовую шапку. Снег даже на полу. Рождество они праздновали вместе: украли пару бутылок, завалились в электричку и проспали остановку. — Лучше иметь добрых родителей. Чтобы они тебя любили. Хёнджин не помнит, когда последний раз спал. Он сидел возле тумбочки со старыми фотографиями и смотрел на гирлянду. Холодно. Тут почти никто не спал, кроме Бомгю. Он лежал на плече Ёнджуна и утыкался в его длинный свитер. От ножа оставалось пару шагов, но Тэхён не даст. Кажется, тут кто-то повесился. — Лучше переродиться в кошку у любящей школьницы. — Извращенец... Находится со всеми ребятами в гостинной начинает казаться чем-то безумным. В один момент Хёнджин почувствовал себя просто отвратительно, голова загудела, мельчайший звук выводил из себя, а визги друзей стали отличным раздражителем. Он зажмурил глаза попутно закрывая уши. Заложило. Это как нырнуть в море. В ушах полно воды. Толща не пропустит истошные крики. Хёнджин сильно прижимал ладони к голове, его уносило куда-то очень далеко. Он слышал пищание, долгое, разрезающее слух. Неприятно. В конце-концов от какафонии стало настолько плохо, что Хёнджин вжался в свою голову руками, после закатил глаза, ужасно. Жарко и холодно одновременно. — Хёнджин, что с тобой...? — спрашивала Ниннин, когда тот повалился на пол в предобморочном состоянии. — Воды, срочно! — Он перебрал, несите скорее... — Не перебрал я! — пытался кричать он. Что было дальше Хёнджин плохо помнит. Его окатили ледяной водой. Все что-то кричали. Будить пытались — Ты в порядке? Встава... Ёнджун слабо ударял по щекам. Пытался пробудить. Как мама делала в детстве, когда нужно было учиться в первую смену. — Мам..? — Да какая нахрен мама, Хёнджин, — он заливисто засмеялся подав руку. — Всё друг, поднимайся. Сугробы погружали с головой, били, царапали тёплую душу. Они не вредили оболочке, лишь больно отдавались где-то в груди. Ледянка замёрзла, треснула. Обветренные губы кричали чужое имя, звали, радовались. Они с Блу виделись зимой. Играли вместе, катались и просто радовались снегу. — Ты чего тут валяешься, — он грел ладошки и смотрел с забавными глазами на друга. — Привет. — Привет, — он дышал выпуская пар. “Как дракон”, — подумал Хёнджин. — Лежу, не видишь, — Хёнджин показательно поёрзал на земле. — Ледянка треснула. Я устал, хочу полежать. — Ужасно. — Ага, — Хёнджин скрепил руки в замок, подул. Пытался согреть. — Ты же замёрзнешь сейчас, а потом заболеешь. С кем я буду ходить на горки? — он свёл брови в домик. Грозный, — Всё друг вставай, — протянул ручонку в варежке он Хёнджину. Хёнджин послушно принял руку помощи. Он оттряхнул куртку от налипших сосулек и принялся шариться в карманах. — Что это? — спросил Блу. — Видеокамера. Папа на рождество подарил. — Вау! А ты уже снимал что-то? — Да, всего одно видео. — Значит будем исправлять, — Блу выхватил камеру у Хёнджина, неряшливо обнял того за плечи одной рукой, а второй сделал несколько снимков. Смазанных, смешных, с недовольным лицом Хёнджина, успевшего выкрикнуть только: "эй!", но зато таких живых. — Спасибо мне потом скажешь, это же память.

***

Рамки с разбитым стеклом и фотографиями висят на картонных стенах спальни. Одна с семьёй, другая с собакой, ещё одна с каким-то мальчиком. Подпись под фото гласит: "с Джонхёном на речке!". И дата: 17.07.1999. На всех фотографиях счастливый и ещё совсем юный Тэхён. Что-то с этим парнем случилось, что-то очень страшное, бьющее по сердцу, не иначе. Хёнджин сидит тихо. На кровати, в комнате Тэхёна мягкий плед, замшелый правда немного. "Старый наверное," — проносится в голове у Хёнджина. Он ковыряет ворсинки, что-то бормочет. — Хёнджин, — в дверном проёме образовался владелец комнаты. Тэхён. — Можно к тебе? — Д-да, заходи. — юноша спрятал фотоаппарат в кофту. Испугался. — Ёнджун не захотел видеть "такого грустного" тебя, ведь сразу заплакал бы. Ну это он мне так сказал, — Тэхён хихикнул прикрыв рот. Не похож на себя. — Ты в норме? После резкого пробуждения от воды и пощёчин Ёнджуна, Хёнджин, со словами: "хочу побыть один", отправился в спальню Тэхёна. Приходил в себя. Теребил плед, раздумывал, рассматривал фотографии на стене, сжимал в руках фотоаппарат, опять раздумывал. — Да, я в норме, — он снова уставился на стену. — Спрашивай. Я вижу, что хочешь. — Что за парень на фотке рядом с тобой? — Мой старший брат, — увидев в глазах Хёнджина ещё один вопрос он не стал тянуть. — Он покончил с собой, когда мне было семнадцать. — Прими мои соболезнования. — Они мне ни к чему. С тобой что-то случилось? — Тэхён был внимателен. Замечал изменения в поведении других, сразу понимал, если с ними что-то приключалось, хотя сам был довольно скуп на эмоции и ничего в нём нисколько не выдавало ничего кроме могильного спокойствия. — Мой близкий человек, — поняв, что утаивать нет смысла, он поправил. — Феликс, он попал в беду. Я не видел его два месяца. Я не приходил к нему, не звонил и не писал. Ему тогда было очень плохо, а мне сейчас. Я виню себя за свою бессчувственность и холод. Мне стыдно перед ним, но он попрощался со мной и ушёл. Я сломал ему жизнь, понимаешь? — Иди к нему. Чужие слова ощутились как спуск тормозов. Только лишь газ. Вперёд и на пролом. Кинув короткое "спасибо" он подскочил с кровати и спешно пошёл в сторону выхода. Выйдя ко всем, понял: Как же противно стало вдруг. Хёнджин только сейчас понял, насколько люди в этом доме были мертвы. Словно зомби, а оболочки и внутренности не важны, когда есть наркота. От этого становилось плохо. Он нахмурился, по пути пнул банку от газировки, приговаривая: — Какие вы все уроды! — Что? Не стоило идти тогда с Ёнджуном. Не стоило брать у Тэхёна соль. — Если бы я выбирал где рождаться и умереть, — Хёнджин снова смотрит в потолок, на время. Как же его не хватало. — То я бы выбрал космос. Космос — большое пространство, где не будет слёз. Где есть лишь: звёзды, астероиды, кометы. Как же его не хватало. В детстве он по долгу смотрел в окно, старался увидеть снежного человека, но понимал, что ослепнет. В старом отцовском свитере было тепло настолько, что поднималась температура. Поэтому он сжёг всё, что осталось в старой квартире. Даже игрушки. Они умерли вместе с ними. Хёнджин живой? Может он умер ещё тогда в школе? На него смотрели все, даже Бомгю проснулся. — Вы пустая оболочка. В вас ничего нет кроме наркоты. Вам от самих не тошно? — За языком следи, — Юнгю встал самый первый, подошёл в плотную и хмурился. Минуту назад курил в ванне, просматривая старый плеер. — Не ты у нас тут святой. — Да пошли вы к чёрту, — Хёнджин взял куртку, бросил кому-то в лицо зип-файл, подошёл к двери, сказав на последок: — Надеюсь вы все сдохните от передоза. — Подожди, — его за плечо схватил Ники разворачивая к себе. — Куда ты собрался? —Я больше не вернусь в это отвратительное место, — сплюнул Хёнджин смахивая чужую руку с себя. Тэхён подоспел к Ники, опёрся об него локтем. Прошептал: "не трогай, пусть идёт." Хёнджин судорожно принялся натягивать обувь. — Далеко собрался? — у прихожей подперев стену со скрещенными руками стоял Ёнджун. Но Хёнджин не слышал. Он с болью посмотрел в его глаза, улыбнулся, а после выбежал на лестничную клетку. — Хёнджин! Стой! — кричал Ёнджун, поднимаясь с места. Он хотел догнать того, но за его руку схватил Бомгю, пытался остановить: — Ёнджун, не ходи. Он ужасен. Разве ты не видишь? Но Ёнджун не слышал. Точнее не хотел. Он отстранёно смотрит на Бомгю, убирая его руку. Было холодно. Это было впервые. Впервые, как Ёнджун не послушал. — Он не ужасен. Он мой лучший друг. Он единственный способен понять, ты пока нет. Гирлянда кажется потухла. В этой квартире пропиталось Хёнджином всё. Даже старая сгоревшая микроволновка. «— Я не ожидал такого от тебя, Хёнджин. Ты стал другим.» «— Ты снимаешь? Не снимай я ещё не закончил! Эти оригами выглядит мило. Видешь, я умею все!» Слова, строчки, смех, старая камера. Это всё, как галлюцинации, помещали мозг Хёнджина, заставляя его ломаться. Что он сделал не так? Он быстрым шагом выходит из парадной, в глазах слёзы, а в ушах писк. Когда Хёнджин был счастлив? Выстрелы мерещились даже во снах. — Куда ты уходишь? От мыслей его спас Ёнджун. Хёнджин останавливается около лавочки и дерева. Смотрит на небо. В этом городе не видно звёзд. — Я всё думаю, — ночь кажется бесконечной. Хёнджин оборачивается на Ёнджуна, улыбается.— Почему ты так похож на него? Я до сих пор ищу ответ. Ёнджун смотрит с тоской, словно смерть. Словно запись на камере, где видно лисиц и закат. — Ты снова про него?.... Про этого Блу? Да кто он вообще. — Не важно. Его тело давно гниёт под землёй, — Хёнджин копается в карманах куртки, достаёт от туда камеру и протягивает Ёнджуну. — Можешь отдать эту камеру Феликсу через два дня? Ты всё поймёшь потом. Возможно когда-нибудь они снова будут считать столбы в электричке, курить украденные сигареты, говорить про звёзды и физику. Думать о пожаре или как было бы классно зарезать ножом себя. Хёнджин впервые плачет при Ёнджуне, вытирая слёзы рукавом. Мы не должны были встречаться тогда, на станции. — Спасибо, — он треплет макушку Ёнджуна, на последок смотрит в глаза и признает: — Тебе не обязательно бежать, чтобы тебя заметили. Одиночество – это не страшно. Не сгинь в кислоте. До встречи. Не возможно проснуться. Почему Хёнджин как будто прощается? Словно они больше не уснут и в городе будет вечная зима. Холодно. Ёнджун смотрит на камеру в руках, хмурится, а после хочет догнать Хёнджина, но лишь смотрит в спину, крича: — Эй, не забудь! Помнишь, что мы обещали? Время – главный страх Хёнджина. Его не вернуть. «Эй, у тебя есть сигареты? Я Ёнджун. Чхве Ёнджун.»

***

Сколько ему осталось? — Я так хочу вырасти и поехать в Японию, — крыша маленькой школы, в дали очертания пляжа, чайки над головами. — Чтобы увидеть фестиваль фейерверков в живую. Объектив камеры задевает сначала яркое солнце, белые облака, а потом чужую блузку. Хёнджин приближал камеру сидя на бетоне. — Почему бы нет? Заработаем много денег и поедем. В Токио? Нет, давай лучше в Осаку. — Ты снова снимаешь? Ты как будто спишь с этой камерой. — ворчит Блу, отворачиваясь, пытаясь выхватить камеру из рук. — Мама сказала снимать побольше перед тем, как я поеду на осенние каникулы к дяде. — Это далеко? Хёнджин перевернул камеру на себя, поправляя бордовые волосы, подумал, а после сказал: — Не знаю. Я никогда там не был. По словам мамы город не очень. Ничего, может с кем-нибудь познакомлюсь. — О нет, ужасная идея. Бедный человек, который будет иметь с тобой дело! На небе та рыба. Преследует. От неё пахнет космосом, рядом родовые нити, чтобы поймать, и разговаривает громко. Хёнджин не перестает её снимать. Словно детский рисунок на листе бумаги, акриловые краски, разноцветные карандаши. Так тепло. — Да пошёл ты! Сколько можно винить и ненавидеть себя? Где-то валялись старые записи, старый телефон и фотография с подписью "не задень за глаз, иначе польется!:* 2001". Снова темно. Снова сны про снег, обещание и мольбы, что холодили кожу. Поэтому Хёнджин не спал. Точнее не мог. Под действиями наркотиков это сделать сложно. Глаза широкие. Телевизор не работал, теперь шум там не помогал. Хёнджину хотелось его разбить. Снова шумно. Как же это не выносимо. «Не ходи! Там опасно! Твои родители...они там. Они больше не вернутся.» В углу забился. Смотрел на старый рисунок кота с молоком. Оказывается не сжёг. Тот думал. "Таблетки мне помогут?" Хёнджин действительно ужасен. Если ад существует, то он останется именно там. Всё не вечно! — Ты даже уже не пытаешься скрыть. — говорит Феликс, на пороге комнаты, смотрит на таблетки под его ногами. У Феликса в волосах снег, веснушки горят, руки красные. Поранился где-то. Когда он пришёл? Хёнджин долго смотрел на него, пытался что-то вспомнить, понять, когда это началось. Кулон виднелся из под куртки. Если я обнимал тебя крепче, то я бы сломал тебе позвоночник. И он бы правда сломал. Хёнджин ужасен! — Ты спал? У тебя зрачки, как орбиты. Хван молча поднялся с угла, подошёл к комоду забитому вещами, что-то искал. Феликс не переставал на него смотреть, пугался, хотя лицо безысходное. — Перед смертью моих родителей я сказал "да чтобы вы сдохли". Это было утром перед школой. Мои родители были учителями астрономии, — он не смотрел на Феликса. Больно говорить. «ты избалованный бесчеловечный идиот.» — В тот день я не пошёл в школу, а после я услышал выстрелы. Теракт в школе. Никто не выжил. Что? Ненавидишь меня? — С чего ты взял? Ты же не знал, что всё так будет. «— почему вы это сделали? — не знаю.... я так ненавижу учителя физики. Она пугает, а её рот гниет. Что плохого в том, что мы убили почти всю школу? Они бы все равно умерли.» — Вот именно, Феликс, ты оказываешься принимать кто я, — Хёнджин включил лампу, которая светила синим, копался в тумбочке, а после достал красную нить. — И возможно, это страшно, но мне плевать, раз ты не хочешь бежать. Они бы стали рваными наклейками с детских журналов, разломом в космосе, что горит, воробьями на крыше домов. Тут всегда было тепло. Феликс думает, что давно бы потерялся, не будь бы Хёнджина. Ведь это обман! Голова не работала, а в окнах метель. Хван бесшумно подходит к Феликсу, берёт его руку и обматывает вокруг пальца красную нитку, тихо говоря: — Я не помню, когда в последний раз не делал тебе больно, — Хёнджин не смотрит в глаза, боится, что из них польются слезы. Сам завязывает нить уже на своем пальце. — Согласно японской легенде, красной нитью связаны те, кому суждено быть вместе. Ещё это значит, что мы не потеряемся после смерти. Они стояли по середине комнаты, слушали, как снег падал на подоконник, смотрели на красную нитку, что отделяла маленькое расстояние. Не засыпают, бояться моргнуть. Если они вырастут старыми дедушками в доме наполненным детьми, они будут счастливы? Словно "счастье" ускользало из рук, словно его не было никогда. А после они возможно проснутся, поняв, что потеряли. Они гаснут и поэтому долго молчат, смотря на нитку. Пытаются доказать сами себе, что они связаны. Но почему правда так жестока? — Расскажи мне о нитях, — говорит Феликс, — Которые приведут меня к твоей душе. И не расскажет: «— а ты бы любил меня если... — нет, Феликс, я не любил бы тебя.» Возможно все что их связало это лишь космос и океан. Они похожи. Хёнджин хмычит: — Иногда мне снится железнодорожные пути, как будто я умер там. Я нахожу это страшным, — Хёнджин берёт острые ножницы, режет нить. Та отлетает вниз, показывает: это конец. А после он открывает кулон Феликса, положив нитку внутрь. — Мы взлетим? У них не было времени, ведь его не существовало с самого начала. Почему Феликс молчит? У него в горле слово тысячу мёртвых бабочек застряли. Почему он режёт нитку? Всё довольно просто, но сказать больно. Лёгкие словно тонут. — Я считал тебя спасательным светом в конце туннеля, — Хёнджин целует в щёку, держит руки Феликса, смотрит так, как будто Феликс сделал что-то страшное. — А оказалось,что ты фонарь приближающего поезда. В космос ты В космос я «01.02.2007. я влюбился в наркоту.»