Природа любви

Что в имени тебе моём? Оно умрёт, как шум печальный Волны, плеснувшей в берег дальний, Как звук ночной в лесу глухом. Оно на памятном листке Оставит мёртвый след, подобный Узору надписи надгробной На непонятном языке.

Александр Пушкин

***

Лакей оказался в чём-то прав: Герман был жестким человеком. Будучи бастардом императора, он получил в наследство право быть «проводником» между мафиозной семьёй Хей-Ли и императорской династией Хой Гоу Жоу. Казалось бы, мафия и официальное правительство заодно — разве такое возможно? Но ничего удивительного: на поверхности Какин и правда выглядел современно, так как тридцать лет назад из социалистического империализма перешёл к парламентской демократии, проведя «самую тихую революцию в истории». Быть может, потому она и была такой тихой, что в сущности мало что изменилось. И по сей день внутри строй держался на довольно жёсткой вертикали власти, ужасной конкуренции и постоянных перипетиях. Император Насуби обладал поистине непомерными эротическими аппетитами: он уже имел пять жён, но, не пожелав ограничиваться этим, завёл ещё необъятный гарем любовниц (или же фавориток — называйте, как хотите). Эти самые любовницы, пытаясь сохранить свой фаворитизм, нарожали ему ещё пачку детей, которые как раз и служили теми самыми проводниками между кланами и династией. Всё в дом, как говорится. Герману, отчуждённому от рождения, необходимо было удерживать криминальную власть, а задача эта не из простых. Однако оборону требовалось держать не только с фронта — с тыла тоже поджимали. Разумеется, ублюдков таких Насуби породил несметное множество, что приводило к бесконечной грызне. Власть — штука такая, что её никогда не бывает достаточно, всегда хочется побольше. Впрочем, войны эти на поверхности, как правило, больше походили на обмен любезностями. Представители семей собирались и мирно клали руки на стол, в то время как под столом плелись все интриги. С другой стороны, ребёнком Хану всё это не заботило. Сама страна была древней, с увлекательной историей. Во всяком случае, это была цивилизация, что мало напоминала свалку. Спустя более чем десять лет после якобы смены режима, она уже начала показывать экономический рост, и хотя до полной демократизации взглядов было ещё далеко (если таковая вообще планировалась), многое здесь уже было доступно. В особенности, развлечения. Чем семья Хей-Ли и занималась, потому и врагов у них было много. Продажа удовольствия — лакомый кусок на любом рынке. Герман занимался всем: от театров и музеев до подпольных бойцовских клубов и публичных домов. Всё это приносило огромное количество денег. Путешествие же Ханы по империи началось в той самой красной комнате, из которой её выдернул несчастный лакей. Короткое наставление и успокоительные объятия в итоге закончились потерей сознания. Она даже не успела понять, как, лишь только он отступил, тело охватил внезапный паралич, и она вновь погрузилась в глубокий сон. Сознание вернулось к ней в совершенно ином помещении. Казалось, будто она очутилась в больнице: обстановка была словно стерильной — светлые стены, светлая мебель, ровные, стройные линии. Пришлось даже прищуриться, чтобы осмотреться, настолько окружение резало глаза. И это ожидаемо, оказалось, что одна стена полностью отсутствовала и словно состояла из сплошного солнечного света. Взбудораженная любопытным зрелищем, Хана выбралась из мягкой постели и подскочила к световому барьеру. А это был вовсе никакой не барьер, а огромное панорамное окно, подобных которому она никогда не видела прежде. От открывшейся высоты ноги онемели и подкосились, и, не удержав равновесие, Хана полностью прилипла лицом к стеклу. Оно было очень тёплым — утренняя заря уже успела нагреть его до состояния грелки, а за пределами рамы, словно миниатюрная диорама, без конца и края простирался город. Она смотрела будто завороженная на крохотные фигурки внизу. Человечки спешили куда-то на своих машинках сквозь лабиринт города. Зрелище этой беготни так увлекло, что она не заметила посетителя, проникшего в комнату. Внезапно наблюдение её прервал женский голос: — Доброе утро. Хана отпрыгнула от окна, как будто её застали за шпионскими делишками, и бросила свой испуганный взор на пришелицу: — Вы кто? Девушка, вытянутая, словно струна, стояла у входа. Выглядела она весьма сдержанно: руки заложила за спину; стройное длинное тело было облачено в чёрное платье чуть выше колена, а ноги скрывали колготки и туфли в тон. Лицо, как и у всех до этого, было наполовину покрыто маской, оставив лишь большие глаза и густые коричневые брови, голову же украшал высокий, тугой пучок. — Вы можете звать меня просто Гувернантка, я буду приглядывать за вами. — Гувернантка — это ваше имя? — спросила Хана, удивлённо подняв брови. Не могла же она в самом деле звать её просто гувернанткой. Это же не имя, а профессия. Гувернанток в этом мире тысячи, если не сотни тысяч. — У меня нет имени. Разве может не быть имени? У Ханы вот не было фамилии, чего она очень стеснялась, но имени? Неужели можно было жить без имени? — Разве такое возможно? Вам от этого не грустно? — Здесь мне не нужно имя. Господин дал мне работу, и это делает меня счастливой, — ответила девушка ровным голосом, без чувства и без выражения. И этот тон Хане не показался убедительным. В Метеор-Сити имена были у всех, это не было чем-то необычным, все звали друг друга по имени. Вот фамилии, — те были в диковинку! — их носили словно наградные повязки. Наконец-то и наличием имени можно было погордиться, оказывается, оно было далеко не у всех. Потому Хана выпятила грудь и, выжав из себя всю выученную помоечную вежливость, представилась: — А меня Хана зовут, приятно познакомиться! — горделиво прозвенела она. — Уже нет. — Что это значит? — завопила испуганно. Как это могло быть? Да, может, она и была рассеянной, растеряшей, но совершенно не сомневалась, что имя всё ещё было при ней. — Господин сейчас в деловой поездке, когда он вернется, то решит, какую роль вам дать. Пока что я буду звать вас просто «девочка». Она уже почти воскликнула: «Я не девочка, я Хана!». Однако, вовремя сдержалась, ведь она была девочкой по имени Хана, а спорить с природой своего пола она пока не решалась. — А вы могли бы звать меня по имени? — Увы, девочка, но нет. Хана лишь потупила глаза в пол, и по телу из центра к периферии прокатилась колючая боль, а в ушах стоял исключительно звон осколков её разбитого сердца. Всю свою крохотную жизнь она ассоциировала себя именно с этим именем. Она с ним просыпалась и засыпала, она откликалась на него, когда её звали, когда бранили, когда выдавали новую книгу, когда ласкали и даже когда унижали. В этом имени были сконцентрированы десять лет жизни, быть может, не самых счастливых и оптимистичных, однако, это были её десять лет! Однажды кто-то присвоил набору клеток, что сформировал её, слово «Хана», кто-то выбрал и составил в стройный ряд именно эти буквы и никакие иные. Оказывается, лишить человека можно не только жизни, но и слова. Но разве это не одно и то же? И сейчас вдруг она стала не только бесфамильная, но и безымянная. Откуда-то изнутри поднялась волна внезапной агрессии, захотелось причинить невероятную боль тому, кто стал причиной всего этого, но, увы, причина крылась в ней самой. Оттого она вздернула одну ногу и с силой опустила пятку на пальцы другой, а идеальными коготками впилась в плечи. — Что вы творите?! — вскрикнула Гувернантка. — Наказываю обидчика, — ответила Хана бескомпромиссно. — Немедленно прекратите, это тело больше не принадлежит вам! Но эти слова, пожалуй, только усугубили ситуацию. Если её голова всё ещё была присоединена к этому телу, то как оно могло не принадлежать ей? Это же глупо. Поэтому она с еще большим остервенением принялась самоистязаться. Вот она сдавила между ноготками складочку кожи, оставив на ней красные бороздки, и это действие отозвалось острой болью. Ну не могло это тело не принадлежать ей. Гувернантка взвыла от такого своевольного акта порчи чужого имущества и бросилась на его защиту. — Непослушная девчонка! — заломив Хане руки, Гувернантка понесла её в ванную, та при этом дрыгала ногами, вырываясь. — Вы будете меня слушать! Сейчас я приведу вас в порядок и отведу на завтрак. Еще некоторое время она билась в истерике в крепкой хватке Гувернантки, а когда силы кончились, смирилась и пережила ещё одно насильственное мытье и переодевание: кожу уже не её тела терли жгучим мочалом, а затем драли волосы. Вычистив всю невидимую грязь, Гувернантка переодела её в похожее платье, колготки и туфли, так что они были почти близняшками, кроме цвета волос и роста. Завтрак был как завтрак. Разумеется, он был вкусным и отличался от всех завтраков в Метеор-Сити, на нем никто не экономил, и нутриентов в нём хватило бы еще на обед и ужин. Однако привычка сметать всё подчистую на всякий случай никуда не делась, и она некультурно вылизала тарелку, словно собака миску, за что в очередной раз получила нагоняй от Гувернантки. Приёмы пищи тоже выливались в схватки. Несчастная Гувернантка пыталась научить Хану, как правильно пользоваться приборами, чему та истово сопротивлялась. Ей было невдомек к чему вся эта суета, если конечной целью трапезы является сытость. Какая разница, каким способом пища попадает в желудок, если главное, чтобы она туда попала? С тех пор Хана и Гувернантка стали непримиримыми врагами — это была далеко не последняя их борьба. Уж больно Хану раздражало это смирение Гувернантки с её ролью в этом мире. Каждый вопрос «почему?» вдребезги разбивался о непреклонное «потому что так принято». И это было самым мучительным. И всё же Хана была очень рассеянной, в том числе и в обидах. Проходило несколько мгновений, и она уже забывала о недавней склоке, переключаясь на новое, незнакомое окружение. Гувернантка устроила ей экскурсию. Верхушка семьи Хей-Ли занимала небоскреб (по меркам Ханы) в одном из районов столицы Кин. Это был огромный организм, а Герман тем временем жил в его голове — в трехэтажном пентхаусе на вершине здания. Убранство этих многоуровневых апартаментов напоминало скорее музей, нежели квартиру. С этажа на этаж они перемещались по лестницам из белого мрамора с золотыми перилами. Каждый уровень украшали различные картины и статуи, однако все люди на них были какими-то одинаковыми: мужчины лицами походили на женщин, женщины между тем телами очень походили на мужчин. Ясные жовиальные лики объектов изобразительного искусства смотрели на неё с полотен в духе коллективизма, отражающих постройку железной дороги. Вот прекрасная юная дева, которая одной рукой держала младенца у груди, а другой заколачивала железнодорожный костыль в шпалу. Тут же молодые мужчины, такие же сильные и красивые, передавали друг другу рельс. Каждое действие на них подчинялось определенному закону — работе на общее благо. То же касалось и скульптур. Обнажённые мускулистые тела юношей и девушек были запечатлены в различных позах, представляющих те или иные виды спорта: борьба, метание ядра или же копья, гимнастика. Все они без исключения стремились преодолеть границы человеческого тела, чтобы навсегда поместить свою страну в анналы победителей. Но, хотя мускулы их тел были напряжены до предела, слишком счастливые лица не выдавали в них тех, кто ежедневно рвал себе связки и мышцы ради нового рекорда. Эта искусственность и лживость раздражала Хану, при всём перенапряжении не было ни единого несовершенства в их позах и мраморной коже, за которое взгляд мог бы ухватиться. Вроде и хотелось поразглядывать их подольше, но глаз не верил увиденному и оттого скучал и соскальзывал. Было здесь и полотно, изображающее ту самую «революцию». На нём тогда ещё совсем молодой и поджарый король Насуби возвышался перед первым созывом парламента: он объявлял смену режима. Одетый в национальные одежды Какина с необычными замысловатыми орнаментами, окрашенными в цвета нового флага, всем своим видом он как бы кричал: «Мы изменились и отныне признаём национальное разнообразие!». Руки его распростерлись, словно бы он отечески обнимал каждую жертву империи. Левой он указывал на чудовищное прошлое Какина: мрачные миниатюры, изображающие кровавые захватнические войны, отчаянный голод, классовое неравенство. Правой же направлял в светлое демократическое будущее: семейные посиделки за ломящимся от яств столом. Люди здесь уже отличались овалами лиц, разрезами глаз и цветом кожи. Все эти многообразные представители разных этнических групп — почему-то только мужского пола — обнимались, жали друг другу руки и хлопали по плечу. Женщины же на заднем плане лишь держали и кормили счастливых розовощёких детей да подносили лакомые блюда к трапезе. Парламентарии, перед которыми Насуби раскинул руки, в свою очередь, тоже отличались один от другого, каждый представлял то или иное национальное меньшинство. Однако среди них, опять же, не было ни одной женщины. В общем, место женщины в культуре, очевидно, сменилось вместе с режимом. Только тогда Хана обратила внимание, что творчество дореволюционных художников находилось по левую сторону от знаменательного события, а послереволюционных по правую. Далее Гувернантка повела её по пути другого временного отрезка. Живопись послереволюционного периода больше походила на карикатуры жизни в достатке, словно бы живописцы не до конца понимали, как именно этот самый достаток выглядит, оттого и выглядел он искусственно, не к месту. Хане казалось, что она попала в музей гротеска. Даже натюрморты здесь меняли смысл всего жанра: яблоки выглядели слишком румяными для тех, что были сорваны с дерева, а мясные продукты и вовсе как будто радовались, что попали на тарелки: зажаристые карамелизованные окорочка так и манили вонзить в них свои зубки. Иными словами, это был китч до революции, и это был всё тот же китч после, только уже в обёртке личного изобилия, а не социалистического блага. Плоская, нелепая уравниловка сменилась пёстрым, комичным разнообразием. Ей, разумеется, тогда не были понятны причины отсутствие глубины в этой живописи, однако сейчас она уже знала, что это была лишь очевидная реклама. Картины изображали не то, что было на самом деле, а то, что пытался продать люду режим, потому и выглядели так банально. Так в течение недели, словно по кругу, проходили её дни. Она засыпала поздно ночью, наслаждаясь зрелищем сияющего ночного города. Потом просыпалась до рассвета и, присасываясь взглядом к каждой бегущей по земле точке, пыталась представить, по каким таким делам они спешат сегодня. Затем боролась с Гувернанткой в ванной, а после ела и параллельно боролась с ней же в столовой. Ну и, разумеется, изучала предметы искусства, расставленные по стеночкам. Всё было так, пока не вернулся Герман.

***

Вернулся он поздно ночью и сразу же пожелал видеть Хану. Она была единственной, кто целыми днями бродил здесь бесцельно. Гувернантка подготовила её, как обычно, и отвела ещё сонную к главе семейства в кабинет, где Хана сразу же растеряла всю сонливость. Кабинет Германа разительно отличался от убранства всего остального дома — он не был безликим и плоским. Словно «живой» уголок, он был наполнен аурой таинственности. Панорамное окно было завешано плотными бархатными шторами цвета бургунди, свет в которые не проник бы, даже если бы за окном был полдень. Сам хозяин кабинета внешне не изменился и восседал за массивным столом из красного дерева, а по обе стороны от него стояли, полностью забитые книгами, шкафы в том же оттенке, что и стол. Но что было самое интересное, так это картина, висящая у него за спиной. — Здравствуй, девочка, — поздоровался с ней Герман, улыбнувшись нечитаемой улыбкой. Однако его приветствие пролетело мимо ушей, внимание её полностью поглотил загадочный холст, на переднем плане которого, в ночном парке, под кронами умирающих осенних деревьев и звёздным небом глубокого чёрного цвета, стоял мужчина в яркой цирковой одежде, приставив к носу руку с развернутой пятернёй, он дразнил само воплощение смерти, стоявшее напротив. Смерть же, в свою очередь, прятала улыбающийся оскал за капюшоном робы, пытаясь то ли оставить без внимания игривый провокационный жест циркача, то ли скрыться от двух любовников, что слились в страстном поцелуе в центре композиции на заднем плане. Так, на одном полотне в нескольких плоскостях удивительным образом слились комедия, любовь и трагедия. В этом единственном изображении было больше смысла, чем во всех предметах искусства за пределами кабинета. Герман, проследив направление заворожённого взгляда Ханы обернулся и, поняв причину её молчания, спросил: — Знаешь, что это за картина? — вернувшись в тело, Хана лишь покачала головой. И он продолжил: — Это «Арлекин и смерть». Если будешь хорошо себя вести, то обещаю дать тебе книгу с репродукциями. Идёт? — глаза у неё тотчас загорелись, и она стремительно закивала головой. Естественно, она хотела книгу с репродукциями: на изображении было столько мелких деталей, которые хотелось рассматривать и рассматривать, что она готова была продать ему душу хоть сейчас. — Вот и хорошо, девочка. Если не ошибаюсь, ты сказала, что видишь вокруг моего тела сияние. Правильно? — Да. — И какого оно цвета? Хана напрягла взгляд — сияние всё ещё было при нём. — Оно красное. — Верно! — бодро воскликнул он. — Я могу научить тебя такому же сиянию. Хочешь? — Вы можете? — спросила Хана с ошеломлением. Она была поражена: неужели она не была всё это время сумасшедшей и этим светом можно было овладеть? — Ну конечно могу! Вот только… — речь его прервалась, затем, подняв указательный палец вверх, он продолжил: — у всего есть свои условия. Понимаешь, о чём я? Детский непосредственный разум кричал: «Любые условия за этот свет и книгу с картинками!» — и она кивнула для вида, лишь бы поскорее получить желаемое. Он щёлкнул пальцами, и перед ней, словно по волшебству, материализовалась бумага с кучей мелкого текста. — Как вы это сделали? — спросила она, не веря своим глазам. Он откинулся в кресле и, поигрывая автоматической шариковой ручкой из золота в руках, певуче ответил: — Этот великолепный свет подарил мне такую способность, — он протянул ей ручку, — вот подпишешь договор и сможешь так же, если не лучше! Хана потянулась дрожащей рукой за ручкой, передавая которую Герман закусил губу и довольно хмыкнул, пристально разглядывая свою юную гостью. Хана уже было коснулась шариком ручки графы «подпись», как он легким касанием руки остановил её. — Не-е-е-т, сначала прочитай, затем скажи: «Я прочитала и согласна со всеми условиями» и только потом ставь подпись. Она понимающе кивнула и принялась читать. Однако, это было непросто. Чтение чего-то подобного у неё всегда вызывало массу проблем. Как правило, внимание рассеивалось, и она могла часами читать и перечитывать одну и ту же строчку раз за разом. Так произошло и сейчас. Она уже в пятый раз по кругу читала первую строчку: «Я, нижеподписавшаяся, далее именуемая…» — затем бросала короткий взгляд на картину, что всё еще влекла, а затем на Германа, который сверлил её испытывающим взглядом. Ей даже показалось, что на сотом обороте этого цикла переглядываний его сияние как-то совсем уж раскалилось, а сам он будто напружинился и на лбу проступила напряжённая венка. Очевидно, её гляделки ему поднадоели. — Ну, как успехи? — спросил он сдержанно. — Почти закончила, — протараторила она виновато. — Ну, да-а-а, а то знаешь, если моё терпение лопнет, то я ведь могу сдать тебя обратно. Понимаешь, о чем я? Хана бросила на него испуганный взгляд: — В Метеор-Сити? — Нет же, дурочка, — смеясь, ответил он. — Я просто верну тебя тому, кто притащил тебя на этот континент, а он уже, я не сомневаюсь, придумает, что с тобой делать. От ужаса она вжала голову в плечи. О-о-о, она прекрасно помнила, кто притащил её на этот континент — его блестящая голова, неровное лицо и жадная ухмылка до сих пор стояли перед глазами. Оттого она начала суетиться только ещё больше. Пытаясь проглотить текст с листа как можно скорее, она лишь пробежалась глазами по словам, не вдаваясь в подробности и не углубляясь в смыслы, и выпалила на выдохе: — Я прочитала и согласна со всеми условиями! — Замечательно! — он усмехнулся и повёл плечами, — тогда поставь там своё имя. Дрожащий кончик ручки Хана приставила к стройному «подпись» во второй раз, но не понимала, что ей там написать: Гувернантка всю неделю убеждала её, что у неё больше нет имени, и теперь она даже не знала, какие буквы сюда вписать. — Но что мне писать? У меня же… — замялась она. — Ох, эта жестокая женщина совсем тебя не жалела, да? — Хана устремила глаза в пол — она чуть не плакала. — Пиши своё прошлое имя, — он сделал паузу, а затем, пожав плечами, продолжил: — Хотя она права, тем именем здесь ты пользоваться больше не сможешь. Я дам тебе новое, но позже, а вот какое именно зависит от твоих успехов с этим самым сиянием. Понимаешь? Откровенно говоря, она уже совершенно ничего не понимала, но всё равно утвердительно кивнула, а затем нарисовала не очень ровные четыре символа над ровной полоской на бумаге, и произошло что-то совсем неожиданное… Контракт растворился в воздухе, а её тело вспыхнуло, словно сверхновая, ручка выпала из трясущихся рук, и она уставилась на них. Нет, она не сияла, она горела. Казалось, жизнь стремительно покидала её через кожу. Конечности ходили ходуном, не слушаясь, грудь бешено вздымалась, как будто она выдыхала больше, чем вдыхала, словно в комнате закончился кислород, сгорев в пламени её тела. — Успокойся, сосредоточься, представь, что приклеиваешь этот свет к своему телу, — послышалось откуда-то. Но она не умела сосредотачиваться вот так просто, ей нужно было сконцентрироваться на чём-то материальном, но испуганные глаза не могли выловить ничего из окружения, а мысли и страхи стремительно закручивались, превращаясь в смерч тревоги. Тогда она ощутила, как кисть руки погрузилась во что-то прохладное, и голос вновь заговорил с ней. — Ты чувствуешь, как вода покрывает твою кожу? — она кивнула, — Сосредоточься на этом, а затем представь, как этот свет, словно вода, струится вокруг, представь, как он плотно прилипает к коже, как обволакивает её, — говорил он монотонно. Она сосредоточилась на ощущении прохлады вокруг пальцев, как влага заполняет каждую пору, затекает под ногти, как она обнимает руку. И это, как ни странно, помогло: энергия начала собираться вокруг, словно кокон из света и тепла, и липнуть к телу. Она вдруг ощутила себя так, будто её защищала скорлупка от яйца, только эта скорлупка была бесплотная и то и дело норовила растечься и держалась лишь за счет силы воли. Герман издал довольный смешок. — Молодец, быстро учишься, — он показал кончики клыков и, положив руку ей на макушку, прошептал: — Я очень доволен своим вложением. Затем он резко отдёрнул руку и, вернувшись на своё место, выдал ей обещанную книгу и позвал Гувернантку, которая отвела Хану обратно. Разумеется, уснуть после такого она ещё долго не могла: мало того, что она не была сумасшедшей, и свет, который она видела сызмальства, существовал, так она ещё теперь была его обладательницей. Она всё смотрела на свои руки и ноги, подходила к зеркалу и любовалась, как её тело сияет, словно драгоценный камень. Книга с репродукциями валялась забытая на кровати, хотя от подарка всё равно было тепло на душе. И именно это тепло дарило ей силу. С того момента Герман стал для неё Богом, и она, по правде говоря, многое была готова для него сделать, если бы не её строптивый характер.

***

Несмотря на тот страх, что зародил в ней наказ лакея, казалось, что так и должно было быть. Ну а чего ещё можно хотеть от десятилетки? Герман действительно был превосходным учителем, он обучал её основам весьма терпеливо, а ведь ей было с чем сравнивать. В Метеор-Сити с детьми тоже занимались, и она всегда крутилась, вертелась, а то и вовсе пропадала где-то в своих выдуманных мирах. В общем была кошмарной ученицей. Впрочем, он как-то умудрился найти к ней подход, невероятно доходчиво объясняя и показывая. Он всегда подробно рассказывал, зачем нужны те или иные техники, что было как глоток свежего воздуха на фоне Гувернантки. Скажем, ей совершенно не давались так необходимые медитации, и тогда он показал ей в доме специальное место, которое так и называл: «Пещера спокойствия». Это была небольшая оранжерея прямо на вершине небоскреба. Тянувшийся по стенам плющ превращал комнату в укромный уголок субтропических джунглей, случайно зародившийся в сердце бетонного мегаполиса. Тут и там выглядывали разнообразные растения, украшающие уголки помещения, создавая яркие пятна зелени. Сквозь панорамные окна пышущую жизнью пещеру наполнял полуденный свет, блеск которого отражался в журчащем фонтане по центру, украшая пространство игрой светотени. Быть может, потому она с тех пор так и полюбила разного рода оранжереи. В особенности ей доставляло радость пробраться туда ночью, когда по всем правилам она должна была уже давно спать. Ещё в Метеор-Сити она неплохо развила навык бесшумного передвижения, пытаясь избегать стычек с так называемыми «врагами». К тому же сейчас она плотно работала над своим Зецу и предпочитала считать это частью тренировки, раз удавалось уйти не пойманной. Путь к заветной комнате проходил мимо кабинета Германа, а он часто засиживался там допоздна, потому время для своей вылазки она всегда выбирала самое позднее. Однако в этот раз она оказалась застана врасплох на обратном пути, и ей пришлось остановиться и, прячась, выглянуть из-за дверного косяка. В комнате ожидания, что прилегала к кабинету, отчего-то горел свет, а на одном из диванов, раскачиваясь вперед-назад, сидел щупленький мальчик. Склонив пышную рыжую шевелюру, он был невероятно увлечен своей жертвой — каким-то странным игрушечным трансформером, которого он терзал то собирая, то снова разбирая и пересобирая в новом только одному ему известном порядке. Чего такого он хотел по итогу слепить из многострадального робота, что ломал и заново строил, Хане было непонятно. Дверь кабинета Германа была приоткрыта, и оттуда слышались два голоса. Один был знакомый, мужской, язвительный и певучий, а другой женский, звонкий и какой-то крикливый. Женщина вопила, чем-то в высшей степени недовольная, а Герман всячески пытался её урезонить. Порочная любознательность подсадила Хане в голову надежду, будто увлечённый мальчик и не заметит её присутствия. Всё ещё находясь в Зецу, она вплотную подкралась к двери и принялась подслушивать так испытывающий её любопытство разговор. — Герман, я устала, у меня больше нет сил! — говорила женщина на повышенных тонах, чуть не плача. — Ну и кто тебе виноват, Сабина? Никто не просил тебя этого делать. Я тогда предложил решение, но ты от него отказалась, даже не поставив меня в известность, и вот результат, — отвечал Герман спокойно, даже почти шепча, очевидно пытаясь понизить громогласность собеседницы, которая без конца всхлипывала. — А теперь ты приходишь сюда, ко мне в дом, и ноешь. Ну чего ты от меня хочешь? — Сама не знаю, я просто… он сейчас такой спокойный, пока увлечён своей новой игрушкой, а как только ему надоест, он снова начнет ходить за мной хвостом! — она сорвалась на рыдания, но, чуть успокоившись, продолжила: — У меня даже нет возможности помыться иногда, не говоря уже о том, чтобы побыть одной! А я… я… — она запнулась, продолжая отчаянно всхлипывать, пока вдруг не прошептала: — он так смотрит на меня, Герман, а я… я ничего к нему не чувствую… На это откровение несчастной матери Герман лишь рассмеялся, а затем непреклонно продолжил: — Ну а я-то тут причём? Если он так тебя достал, то избавься от него. Кто тебе мешает? — сказал он, на что та только громче разрыдалась. — А насчёт помощи, быть может, если бы ты, Сабина, не была такой капризной сукой, то кто-нибудь из дома да помог бы тебе. Тогда бы ты могла заняться всем, что так любишь: картишки там раскинуть, винца попить, — однако Сабина лишь продолжала выть. — Эх, Сабина, какая же ты на удивление избалованная девка. И тут Сабина заговорила совершенно по-другому, словно за долю секунды надела другую личину — голос её сорвался на стервозный и ехидный смех. Отсмеявшись, она грубо продолжила: — А ты, Герман, высокомерное чучело! — она то давилась хохотом, то продолжала ядовито выплёскивать слова: — И вообще, он ведь не только мой, забыл? Что будет, если я, скажем, поделюсь с некоторыми людьми фактом его существования, м-м-м? — Ну поделись, — презрительно фыркнул Герман, — и окажешься полной идиоткой, какой ты в целом и являешься. Если ты думаешь, что они только со мной покончат, а тебя и твои прелести будут на руках носить, то ты очень сильно заблуждаешься, моя дорогая. Ты забыла, что у каждого в этом мире своя роль? Так вот у нас с тобой в этой истории роли простые, Сабина. И уж извини, ни в этой жизни, ни в следующей я этого изменить не смогу, — голос его приобрёл жёсткость. — Так что если ты пришла сюда мне угрожать, то убирайся, пока я не избавился от тебя самым неподобающим образом. — Но ведь у тебя есть власть! — сорвалась она вновь. — Да нет у меня никакой власти, Сабина, — ответил он, вздыхая. Тут Хана ощутила, как нечто живое пристроилось рядышком. Бросив испуганный взгляд вниз, она увидела, что её сверлят два сияющих глаза из-под лохматой челки. От страха и неожиданности Хана оттолкнула незваного соучастника, однако он лишь рассмеялся. — Замолчи! — растерянно прошептала она. Он ведь мог её выдать! — Замолчи! — повторил он с той же интонацией. — Отстань от меня! — Отстань от меня! — вторил он. — Да хватит, я же сказала! — Да хватит, я же сказала! — не унимался он. Ему, похоже, казалось всё это забавной игрой. Как он вообще смог её заметить? Она же была в Зецу! Растерзанный конструктор тем временем одиноко покоился на диванчике, а сам он, словно маленькое кривое зеркальце, повторял каждое её движение и слово, что ужасно нервировало. Ей до жути хотелось дослушать интересный разговор, — хоть она мало что в нём поняла, — потому, пытаясь угомонить буйное дитя, схватила за предплечье и потащила брыкающееся лохматое создание обратно к поверженной игрушке. Усадив на диван, совершила нелепую попытку уговорить: — Сиди здесь, хорошо? — Сиди здесь, хорошо? — повторило слово в слово рыжее зеркало. Хотя в Метеор-Сити старшим часто приходилось присматривать за младшими, она этого по возможности избегала. Совсем маленьких детей она не очень-то жаловала, а этот мальчик так вообще её ужаснул. С одной стороны, было интересно, почему он так странно себя ведёт — он никак не успокаивался, хотя она уже в сотый раз умоляла его, а он всё брыкался да отражал каждое слово. Что же творилось в этой маленькой строптивой головке? С другой, она лишь хотела успокоить его и не более того, а он упирался рогом и всё тут. Перепугавшись, что Герман услышит их и отправит её обратно, как он всегда грозился, она заткнула мальчику слюнявый рот рукой, на что тот начал только ещё больше сопротивляться и вырываться. В итоге, совершенно неосознанно, она совершила нечто необычное… Похоже, медитации не прошли даром: представив то самое спокойствие, которое наполняло её тело во время них, силой воли эмоционально заряженная аура отправилась в мальчишку, который тут же стал каким-то ватным. Он успокоился и притих, Хана даже напугалась, что случайно придушила его, но нет, он лишь смотрел на неё ошалелыми глазами. Однако всё это уже было без толку… — Очень любопытно, — раздался голос Германа, и Хана тут же обернулась. Он стоял в дверях и, прищурившись, изучал детей. Выглядел он не как всегда. Казалось, будто он стал ещё бледнее, волосы были зачесаны назад, открывая ещё один уродливый шрам на лбу, который обычно умело прятался под челкой. Из одежды на нём был только шёлковый халат богатого синего цвета, переливающийся на свету. Рядом с ним остановилась та самая Сабина, он легонько придерживал её за локоток, как-то даже немного сенсуально. Более красивой женщины Хана не видела ни до, ни после. Её длинные роскошные волосы цвета огненной меди мягкими волнами ниспадали на плечи, аккуратно обрамляя сияющее в свете ламп лицо. Изогнутые скулы добавляли ей легкости и женственности, а вытянутый подбородок — уверенности. Сложно было назвать Сабину очаровательной из-за пронзительных голубых глаз. Её взгляд, словно холодное оружие, брошенное в сторону Ханы, заморозил её на месте. Бархатистый приталенный жакет на мелких пуговицах с воротом под горло и пышная юбка винного цвета выгодно подчеркивали её изящную точёную фигурку. К тому же, несмотря на то, что она весь вечер рыдала, в глазах не было ни припухлости, ни влаги. Да и держалась она очень неприступно, а на всех текущих оккупантов комнаты смотрела немного свысока. — Кажется, твои молитвы услышаны, Сабина, он наконец успокоился, — смеясь, прокомментировал Герман, на что получил неодобрительный взгляд. — Ладно, мы обязательно поговорим, обещаю, только в более удобной обстановке, хорошо? Сабина на это ничего не ответила, лишь окинула Хану взглядом с головы до ног, словно обдала ледяной водой, а затем схватила своего чертёнка за руку и удалилась. — Ты, — указав на Хану, Герман кивнул в сторону кабинета, — ко мне. Когда они расположились в привычных позициях, он за столом, а она в кресле напротив, ей показался вид его на фоне красного гарнитура в этом синем халате удивительно трагичным, что было недалеко от правды. — Я знал, что ты бродишь тут ночами, но считал это частью твоей тренировки, поэтому был не против, но сегодня твои похождения были совершенно некстати, — внутренности её заледенели от ужаса, а он тем временем невозмутимо продолжал: — Однако, когда-то это должно было случиться, Сабина ужасно громкая и бестактная девица, — он опёрся локтями на край стола и, положив голову на переплетённые пальцы, спросил: — Так что ты слышала? — Ничего, ничего! — в панике Хана затрясла головой, надеясь, что он оставит её в покое, а из груди уже поднимался смерч тревоги. Вежливый фасад его внезапно треснул, и он ударил рукой по столу, да так, что затряслась вся меблирашка, а идеально приглаженные волосы выпрыгнули из насиженных мест. — Не врать мне! Говори, что слышала! — Я… я… вы говорили о мальчике, женщина жаловалась, что устала от него, вы сказали, что если она расскажет, то вы все умрёте. Он выгнул бровь и удивленно посмотрел на неё: — А ты неплохо уловила самую суть. А мальчик, что ты сделала с ним? — Я не знаю, — в этих словах не было лжи, она и сама была сбита с толку недавним происшествием. — Мне было одновременно любопытно и страшно, хотелось его успокоить, чтобы он не мешал, и это получилось как-то само собой. — Ясно, — запустив пальцы в пряди волос, он загладил их назад и продолжил. — Значит, ты у нас маленький специалист. А ты ведь могла убить его этим, или же сделать инвалидом, но не сделала, что тоже весьма любопытно. Хана лишь уставилась в пол, она и сама испугалась, что чуть не убила ребёнка из-за страха и по глупости… — Знаешь, я тут думал, какое имя тебе дать, а теперь даже не знаю, стоит ли. Быть может, мне просто тебя утили… Хана внезапно ощутила насколько сильно устала за месяцы, проведённые здесь. Они были переполнены не до конца понятными и запутанными событиями, оттого казалось, что сознание окутал тяжелый непроглядный морок. Веки вдруг превратились в свинцовые заслонки, которые с каждым мигом всё труднее и труднее держались на весу. И окружающее пространство в конечном итоге начало казаться нечётким, мимолетным, словно она смотрела на него сквозь грязное стекло, словно она была там, а словно и нет. И вот что-то ещё добавилось к этой усталости, оно поползло по коже мурашками, словно тонкие ледяные иголки ткнулись в каждый уголок тела. Это ощущение затягивало грудь тугим кольцом, выжимая из легких воздух. В конце концов, не в состоянии больше терпеть эти хождения над пропастью, она прервала его: — Пожалуйста, хватит, просто скажите, что сделать, и я сделаю. Не нужно угрожать мне каждый раз. Мне всё равно некуда больше податься, — сказала она, разглядывая свои коленки. В комнате ощущалась напряженная тишина, он долго изучал её взглядом и, словно убедившись в безвыходности её положения, кивнул и продолжил: — Хорошо, мне нужно кое-что от тебя.