Природа любви

The young man stepped into the hall of mirrors Where he discovered a reflection of himself Sometimes he saw his real face And sometimes a stranger at his place He fell in love with the image of himself And suddenly the picture was distorted He made up the person he wanted to be And changed into a new personality The artist is living in the mirror With the echoes of himself

Hall of Mirrors, Kraftwerk

***

Открыв глаза, она увидела отражение и, встретившись с ним взглядом, заперла его в амальгаме. «Неужели это я?» — спрашивала она себя. Сложила губы трубочкой и отражение повторило жест, нахмурила брови — и отражение нахмурилось. В движениях его не было никаких задержек, оно её в точности копировало, словно было ею. Она продолжала кривляться и извиваться, пытаясь застать его врасплох, но, увы, обмануть своё отражение невозможно. Тогда Хану посетила чудовищная мысль, что это он запер её в зазеркалье, и она попыталась ускользнуть. Отворачиваясь, силилась не встречаться с ним глазами, но тщетно. Стоило ей повернуться, как перед ней вновь появлялся он. Она словно чувствовала, что на самом деле его глаза принадлежат ей, они ощущались так, словно находились на её собственном лице. А оно тем временем смотрело будто не на неё, а на себя. Если же она переставала чувствовать глаза, то и видеть переставала. — Кто ты? — спросила она. — Кто ты? — ответил человек из зеркала. — Я не ты! — перечила она. — Я не ты! — вторил он. Внезапно он прекратил свою игру и, по-животному оскалившись, начал громко гудеть сквозь зубы. Звук был настолько противным, что она не выдержала и закричала: — Прекрати! Напуганная его странным поведением, она хотела, чтобы оно заткнулось, но оно всё зубоскалило и издавало громкую «З», словно осиное гнездо. Тогда она зажмурила глаза до белых точек во мраке век и, резко открыв, ослепла от яркого света. Пальцами сильно надавила на глазные яблоки. Всё это — всего лишь очередной глупый кошмар. Хотя рядом всё ещё что-то раздражающе гудело. Пошарив рукой в направлении источника звука, нащупала телефон и на автомате ответила сонным голосом, всё еще растирая слипшиеся веки: — Да. — Ну, охренеть, а я думала, ты уже гниешь где-нибудь в могиле, Хана, — прозвучало злобное неприветствие на том конце. Зрение тут же вернулось к ней, и она в панике резко поднялась на локтях: — Черт, Мачи?! — Нет! Ты умерла и попала в рай, а я Господь Бог! — саркастически ответила Мачи. — Проснись уже, я пыталась дозвониться до тебя два дня! Два гребаных дня! — Два дня?! — озадаченно уточнила Хана — она думала, ей послышалось. — Да! Два дня, два дня — что в этих словах тебе непонятно? Ты даже не оставила мне адрес отеля, где была! — прозвучало с укоризной. Прозрев, она краем глаза наконец заметила в кресле фигуру мужчины, который, подвинув к себе кофейный столик, создавал на нём карточное изваяние. Ах, значит, это был вовсе не сон. — Ты помнишь, что у тебя на сегодня работа? — продолжала Мачи на том конце, пока Хана взглядом изучала комнату, старательно игнорируя человека в кресле. — Работа? — спросила она отвлечённо. — Как же с тобой тяжело иногда! Вечером на вечеринке тебе нужно окрутить одного богатого мудака и пошарить у него в телефоне. — Ах, эта работа… — Хана поморщилась. — Лучше бы не напоминала. — Хана, ты должна это сделать, ты ведь обещала! Тем более он предлагал тебе вступить, но ты сама отказалась, — продолжала Мачи с осуждением в тоне. — Извини, но у меня страшная аллергия на всякого рода секты и религиозные культы, так что я пас, — отмахнулась Хана по привычке. — Рёдан не секта и не религиозный культ! Сколько можно говорить! — завелась Мачи. Её было так забавно дразнить время от времени. — Ну разумеется, а Куроро не ваш духовный лидер, всё время забываю! — Он не… — Комачине запнулась, — ясно, ты опять издеваешься. А я думала вы с ним друзья, — бросила она колко. — То, что мы с ним состоим в книжном клубе, в котором всего лишь два участника, совершенно не означает, что мы друзья, — говорила Хана отвлечённо. Её взгляд, бродя по комнате, вдруг споткнулся о довольно соблазнительное препятствие. Однако она, стараясь отвлечься от его присутствия, продолжила разговор: — К тому же, никто больше не захотел вступать в наш клуб. Может, ты хочешь вступить? Будем обсуждать книжечки. Правда, мы собираемся раз в пару лет. — Нет уж, спасибо, я не фанатка этих заумных опусов, которые вы так любите, — отказалась Мачи как обычно. Мачи продолжала что-то объяснять, но Хана уже не слушала: всё её внимание было приковано к зрелищу, расположившемуся в кресле. Он как-то успел смениться, приняв своё третье воплощение. Укороченный белый пиджак с малиновой подкладкой, расшитый золотой нитью, заканчивался в районе талии и упирался в широкий пояс схожего с подкладкой цвета, удерживающий довольно пышные в области бедер светлые капри. Длинные вытянутые ноги венчали гольфы и ботильоны на среднем и всё же довольно тонком каблучке в том же оттенке, что и брюки. И, как последний штрих, борта пиджака разрывало крайне объемное, по мнению Ханы, жабо, а украшенные замысловатым кружевом концы рукавов лишь комплиментировали его. Он уже расфуфырился и напомадился. Матадор? С таким гелевым помпадуром на голове — вряд ли, скорее уж какой-нибудь маркиз как раз той самой эпохи, когда оргазм стеснялись называть оргазмом, пенис называли велюровым кинжалом сладострастия, а вульву — бархатной пещерой греха. Ссутулившись в кресле, он изящно брал своим пятиконечьем две карты, ловко складывая их домиком, и получившийся строительный блок, с архитекторским прищуром, устанавливал на предопределенное место. Это поступательное движение он совершал раз за разом, без отрыва от производства. — Нравлюсь? — лишь шёпот, словно бархатная галлюцинация. Она пялилась, и факт симпатии был неоспорим, потому, закусив еще не окрепшую кожицу нижней губы, Хана вернула внимание к телефонному разговору: — Хана, ты меня вообще слушаешь? — Да, Мачи. — У тебя там что, мужчина? — А у тебя невероятно хороший слух, Мачи. — Ну ты как всегда в своем репертуаре! Опять нашла какого-то мудака в клубе, вы всю ночь кувыркались, и ты потратила на него всю ауру, а потом проснулась неизвестно где? — Я так уже давно не делаю, Мачи, — устало парировала Хана, впрочем, на спор сил не было ни капли. — Ну конечно, уж я тебя знаю. А вот эти слова Хану слишком задели, чтобы оставлять их без внимания. Она действительно давно держала себя в руках и вела тихую жизнь отшельницы, а тут — упрёк. Взгляд её тут же уперся в стену, а в горле образовался комок — тугой и горячий, он медленно поднимался вверх, обжигая глаза. Захотелось заплакать, но не вышло. Быть может она просто родилась без слёзных желез? Уже несколько дней подряд окружающие старательно портили ей жизнь: один отбирал с таким трудом обретённый контроль, другая упрекала за то, чего даже не произошло. Люди ежедневно делают сотни ошибок, которые они с легкостью и быстротой забывают. Так почему же она до сих пор подвергается выговорам за свои? — Ты меня знаешь, Мачи? — спросила она холодно. — Да, я не хочу, чтобы мне опять пришлось вытаскивать тебя из какого-нибудь притона. — Значит, я вот такая? Безответственная? Безвольная? Слабая? Пренебрежительная? — Временами… да, — ответила Мачи с подозрением, она похоже поняла, что разговор ушёл не в то русло. — Ясно. Но я не понимаю, как ты можешь знать меня, Мачи, если я сама себя не знаю? Увы, но Мачи ничего не успела ответить, так как именно это время разряженный телефон Ханы выбрал, чтобы отключиться. Хотя ответ и не требовался, ведь вопрос был риторическим. Хана скорее задавала его себе, нежели кому-то ещё. Кто я? Неужели она отражение в глазах других людей? Кривое отражение. — Кто я? — повторила она вслух. — Кто я? — отразил Помпадур, сдавленно хихикая. Мачи замечательная девушка, и, какой бы холодной она ни пыталась казаться, она все равно была очень добросердечной. Она и впрямь не раз выручала Хану, вытаскивая её из так называемых «притонов». Впрочем, в самых настоящих притонах Мачи вряд и когда-либо бывала. С тех пор, как Хана вернулась в Йорбию, она и правда обитала в тени, постоянно ища привычную атмосферу разврата, где ей всё было понятно и знакомо. В Йорк-Нью это было особенно просто, поскольку город никогда не спал. Закинувшись стимуляторами и сдобрив их щедрой порцией коктейлей, она всегда находила себе место на танцполе, где неразборчиво трясла конечностями под какой-нибудь клубный бит. Неизбежно кто-то замечал её: она и вправду исполняла этот шаманский танец очень притягательно, будь то мужчина или женщина. Их тела оказывались в опасной близости друг к другу, и, словно две параллельные кривые, они закручивались в странных, непохожих на танец движениях. Их общение было безмолвно, они говорили телами, напичканными психостимуляторами и алкоголем. Затем они продолжали этот диалог где-то у него, у неё или у них, но никогда у Ханы. Она не пускала к себе посторонних. И какое это было общение? Коммуникация слепоглухонемых, когда внутренняя тень, разбивая оковы здравого смысла, полностью отнимала контроль над суставами, жилами, мышцами, сокращениями и расширениями. Она приносила всю свою ауру в жертву совершенно бесплатно, потому что её доводило до экстаза удовольствие на лицах других людей. С одной стороны, такой порядок вещей придавал жизни красок, с другой вёл к неминуемой деградации, и в конечном итоге к, так пугающей её, смерти. К тому же, на утро эти эскапады заканчивались непримиримым отвращением к своему внутреннему я, и тогда она лишь прятала свою наготу, закрывалась в какой-нибудь комнате и безвольно ждала спасения. И Мачи, под действием своего какого-то непонятного материнского «инстинкта», спасала её. Откуда в этой молодой женщине было столько воли к помощи ближним? Столько жалости к большим детям? И что при всём этом толкнуло её на участие в террористической группировке? Впрочем, дихотомичность мира и человеческих выборов нужно было просто принять, как данность. Как аксиому, как фундамент бытия. Оттого ей было так сложно теперь отделиться от его безумия, потому что оно так сильно пересекалось и поддевало её собственное. Годами она стремилась к полному безразличию, а он взял и, словно острый скальпель, за одну ночь обнажил все нервные пучки. И даже эти пару лет, пока она налаживала эрзац нормальной жизни, теперь казались какими-то чужими. Словно она всё это время не присутствовала в своей жизни, а лишь наблюдала за ней в отражении грязного, мутного, с осыпавшейся амальгамой зеркала. Она вкусила безумия и поняла, что всё ещё не способна контролировать ни себя, ни свою жизнь, а значит, всё нужно было начинать сначала и по-другому. Она размышляла и наблюдала, как он ломал и строил раз за разом, словно игрался с конструктором. Ребёнок в теле взрослого мужчины. По правде говоря она, как и он, десятилетняя девочка в теле взрослой женщины. Тогда, в десять, она потеряла себя навсегда и ей нужно было найти себя вновь. Нужно было найти того любопытного ребёнка, который испытывал хоть какой-то интерес к жизни, к миру… Но как? Как найти то, что погибло, сгнило? То, что утеряно навсегда… Быть может, просто изобрести себя заново? Внезапно она ощутила тёплую влажность между ног, что было странно, ведь возбужденной она себя совершенно не чувствовала. Скользнув рукой к паху, обнаружила… — Какого хрена, Хисока? — Ну а ты думала, что я тебя на горшок сажать буду? — без отрыва от своей башни ответил он. — И ты не нашёл ничего лучше, чем надеть на меня подгузник? — Скажи спасибо, что я вообще о тебе позаботился, к тому же, у тебя месячные, — он вдруг посмотрел на неё в упор, — Мне почему-то показалось, что тебе не понравится лежать в собственной моче и крови. Засохшую кровь сложно отмывать, а застоявшаяся моча пахнет аммиаком и гнилью, — он поморщился, — ничем потом не вывести. Отвратительно! Думаешь, не стоило так стараться? Мило. Её совершенно не волновало, откуда у него взялись знания о невыводимости запаха мочи, потому единственное, что можно было ответить на такую душераздирающую речь было: — Спасибо, это очень великодушно с твоей стороны. Хочешь, пожертвую тебе свою почку? Но он лишь колюче зыркнул на неё, не прекращая странно улыбаться, а затем вернул всё внимание обратно к строению. — На тумбочке тампоны, я попросил какие-нибудь помощнее, — сказал он ехидно. Если не брать во внимание хамские высказывания, то сама помощь была неоценима, она бы даже смогла влюбиться в него, если бы он не был таким психованным. К тому же, это всё была его вина. — Что-нибудь ещё? Быть может, ты совершил ещё какой-нибудь славный подвиг, пока я была в отключке? — Что ж, раз уж ты интересуешься, то да, совершил! — сказал он, поведя плечами. — я не нашёл твоей одежды, кроме той ночнушки, которая сейчас на тебе. Поэтому прихватил прекрасное платье, размер вроде твой, так что носи с удовольствием. Ох, видимо, из-за усталости она забросила вещи в портал, но, к сожалению, не захватила ничего, кроме ночной сорочки. Хана периферическим зрением взглянула на наряд, который лежал рядом. Это было платье-комбинация, выполненное из натурального шелка цвета бордо с ужасающе тонкими бретельками — настоящее «полуголое» платье. — Я это не надену, — презрительно фыркнула она. Он удивлённо посмотрел на неё. — Отчего же? Не соответствует твоему изысканному вкусу? Больше предпочитаешь картофельные мешки? — Я обычно не ношу натуральный шёлк. — ответила она коротко — углубляться в детали совершенно не было желания. Хисока свёл вместе брови так, словно пытался подражать отражению из её сна. — Не понимаю. Чем шёлк тебе не угодил? — Давай перенесём этот разговор на другие встречи. «Которые вряд ли будут», — подумала она про себя. — Увы, но я думаю, это была наша первая и последняя встреча, — сказал он безразлично. Значит, она отвергла его про себя, а он посмел отвергнуть её вслух? Какое нахальство! — Сначала ты припёрся ко мне и, засунув язык в жопу, играл тут послушного мальчика. Потом напал на меня, а когда я по своей воле раздвинула перед тобой ноги, ты отверг меня? — с пеной у рта выпалила она. К щекам и глазам её прилипла кровавая, яростная вуаль. — А теперь ты смеешь отвергать ещё и встречи со мной? — Тебя так задел мой отказ, снежинка? — спросил он, пристально глядя на неё, не теряя своей ядовитой ухмылки. Этот вопрос пронзил её, словно укол. Действительно, с чего вдруг её это так задело? Он подпёр указательным пальцем подбородок и задумчиво продолжил: — Сначала мне было просто любопытно посмотреть. Я всегда даю фору, иначе скучно, а затем беру своё. Однако, тогда… — он пожал плечами и сардонически улыбнулся, — Наверное, у меня просто не встаёт на жалких, слабых и жертвующих собой. Предпочитаю, когда сопротивляются, — сказал он это так, словно дело касалось предпочтений в еде из разряда: «люблю на завтрак овсянку, а на обед — суп». Ох, она действительно мечтала о том, чтобы он съел её той ночью. Это было похоже на какой-то животный половой канибализм. Её щеки зарделись румянцем, причём уже не от ярости, и она бросила стыдливый взгляд на свой белый пышный, больше напоминающий панталоны, памперса. — Извращенец, значит, — поморщившись, заключила Хана. — Не знаю, я об этом не думал, так что и ответить не могу, — сказал он, небрежно поведя плечами. — А это был и не вопрос, а факт, — заявила она, беря в руки платье, чтобы рассмотреть его повнимательнее. Было очевидно, что оно уже давно не новое: в некоторых местах проступали еле заметные затяжки. Оно могло быть либо винтажным, либо просто бывшим в употреблении. Тем не менее, шёлк высочайшего качества свидетельствовал скорее в пользу дорогостоящего и милого сердцу винтажа. Такой материал точно идеально струился бы по фигуре, плавно обнимая каждый изгиб, как невидимые нежные руки. Хана вдруг вспомнила, как подобное платье элегантно сидело на одной давно покинувшей этот мир знакомой. Тогда она очень завидовала её изящной и утончённой конституции, и теперь идея примерить что-то подобное стала её даже интриговать. Она и сама удивилась, как быстро любовь к красивому победила принципиальность. — К тому же, сладкий, — продолжила она, поглаживая пальцами деликатную ткань, — это были твои желания, а не мои, — Хана вернула ему взгляд с ядовитой ухмылкой. — Так что это ты готов отдаться на растерзание кому угодно, а не я. Хотя, нет-нет-нет, здесь что-то ещё, — сделав паузу, она испытывающе посмотрела на него: — Тебе так одиноко, радость моя, что ты готов на стены лезть? Хисока долго молчал, продолжая строить свою карточную конструкцию. Затем он отвлеченно хмыкнул, и, разрушая ее в последний раз, заговорил: — Всё это не имеет значения. А знаешь, что действительно имеет? — с лукавой усмешкой посмотрел он на нее. — Ну и что же имеет значение, котик? — едко спросила Хана. Если он мог использовать глупые уничижительные клички, то почему бы и ей не ответить тем же? — А вот что! Мне пришлось доплатить миллион дженни за продление нашего пребывания в этом баснословно дорогом отеле еще на двое суток. И через двадцать минут заканчивается бесплатное время для выезда, так что если ты планируешь задержаться тут подольше, тебе придется оплатить это самой! — воскликнул он, торжествуя, словно вытащил заранее припрятанный туз из рукава. — Почему ты не сказал об этом раньше? — раздраженно выпалила Хана, схватив предметы гигиены, свои вещи и наряд, бросилась в ванную комнату. Платить ещё пять сотен тысяч за этот бессмысленно дорогой отель из своего кармана Хане уж точно не хотелось. — Это было бы не так забавно, — весело хихикая, сказал он ей вслед. После двух суток непрерывного сна на коже ощущалась неприятная липкость, поэтому ей определённо был необходим хотя бы какой-то душ, и, поспешно умывшись и почистив зубы, она быстро освежилась под струями воды. Завершив свои приготовления, она, наконец, поняла, что её формы для такого откровенного платья не совсем подходили. Грудь стремилась вырваться за границы приличия, а бретельки, вдавленные под её тяжестью, напоминали скорее сетку на ветчине. Хана ещё какое-то время вертелась перед зеркалом, пока её не прервал стук в дверь и мелодичное: — Пять минут! — Ух, черт! — мгновенно завязав ещё влажные волосы в пучок, Хана выскользнула из ванной. — Дай мне свой пиджак, я не могу выйти на улицу в таком виде. — В чём проблема? — сузив глаза, он окинул её взглядом с ног до головы, ненадолго останавливаясь на декольте. — Ты что, слепой? У меня груди наружу выпрыгивают! Давай свой пиджак! — громко потребовала она. — Хм, — скрестив руки на груди, он задумчиво потер подбородок, — и почему я должен это делать? — Потому что, если ты этого не сделаешь, я костьми лягу, но запру тебя в этом номере, и будешь платить за ещё одни сутки! — угроза, конечно, выглядела так себе, но всё же… — Угрожаешь мне? Надо же, как забавно, — высокомерно посмеялся он. — Впрочем, я бы на это посмотрел, особенно если твоя грудь выпрыгнет в процессе. — Нахал! — возмущённо провизжала она, прикрывая декольте ладонями. — Ладно, я же, в конце концов, джентльмен. Заявление было весьма сомнительным, но он, тем не менее, снял пиджак и бережно положил его на её плечи. Только тогда Хана поняла, что это была просто очередная ловушка. Хисока с удовлетворением улыбался, а сквозь его полупрозрачную рубашку на неё смотрели два розовых ореола. Она не захотела показывать свои и теперь будет вынуждена созерцать его. Положив руки на бедра, он медленно поднял их вверх, соблазнительно скользя ладонями по животу и тем самым соскам, а затем, заложив руки за голову, выпятил грудь в её сторону и, насмехаясь, спросил своим бархатным голосом: — Ну что? Ты довольна? Ей нечего было сказать: дар речи был утерян. Конечно, не навсегда, но некоторое время Хана просто стояла, бессильно хлопая губами, как рыба без воды, шокированная этим необычным шоу. В конечном итоге, она схватила свои кеды и сбежала. — Ну, прощай! — бросила она напоследок. Хана, взволнованно прыгая, бежала по коридору, периодически останавливаясь, чтобы натянуть то один кед, то другой. Заранее решив, что с платьем и пиджаком он может попрощаться навсегда, она надеялась, что он, как и прежде, даст ей фору и заспешила к лифту в конце коридора. Тем не менее, обернувшись на подходе к цели, Хана увидела, что надежды были тщетны — клоун-переросток неотступно следовал за ней. В этом красном, тускло освещенном гостиничном коридоре он выглядел, как детский ночной кошмар. Хотя жабо и рюши придавали образу комичность, потому всерьез воспринять его не удавалось. — Ну и куда ты так спешишь? — Отстань от меня! — выпалила она, нервно нажимая на кнопку вызова. — М-м-м, как грубо, а ведь пару дней назад ты так дружелюбно двигала тазом в мою сторону. — Это не я двигала тазом в твою сторону, это ты забрался мне в голову и двигал моим тазом в свою сторону! Она сдалась по поводу лифта и уже наметила путь к отступлению через пожарную лестницу, однако дверь не поддавалась. Хана тщетно продолжала дёргать дверную ручку, пока не заметила на ней массивную тень — он настиг её и остановился за спиной. — Да что это за отель такой! Почему здесь заперта пожарная лестница?! — чуть не плача, бормотала Хана. — Постояльцы что, должны обречённо гореть? Она уже несколько дней обречённо горела, правда, немного иным огнём. Хотя сейчас пожарная лестница ей однозначно бы пригодилась. — Бедная снежинка, — подражал он своему тону с той ночи, — не может справиться даже с дверью. Ну что, помочь тебе? Внезапно лифт звякнул, двери его распахнулись, и, оттолкнув нарядный шкаф со своего пути, Хана сломя голову запрыгнула в него. — Доброе утро, госпожа Мороу, как ваше здоровье? — поприветствовал её тот самый коридорный, который той роковой ночью проведывал их номер. Теперь стыд пунцовым оттенком залил её лицо. — Ей уже намного лучше, — не дав ей и слова вставить, ответил только что пристроившийся и прижавший её к себе, словно они действительно партнёры, Хисока. — Ваша помощь с номером была неоценима, благодарю. Коридорный лишь вежливо кивнул в ответ и нажал кнопку первого этажа. Похоже, в этом отеле её навсегда запомнят как эксцентричную госпожу Мороу. Хисока же продолжал навязчиво липнуть к ней: его рука, первоначально обвившая талию, начала сползать к ягодице совершенно непринуждённо, словно он расслабился, погрузившись в свои мысли, и забыл, что эта самая рука вообще является частью его тела. Они спускались с верхнего этажа, и в полуденное время туристы как раз выбирались из своих роскошных меблированных убежищ, поэтому лифт останавливался почти на каждом этаже. В начале этого долгого спуска Хана чувствовала напряжение от его объятий: трудно было выносить этот процесс на трезвую голову — да ещё и бесплатно! Напряжение в теле было таким, словно через позвоночный столб продели железную арматуру. Однако, чем дольше это продолжалось, тем приятнее становилась его близость. В памяти ещё были живы ощущения, как он разминал в горячем душе её скованные судорогой сгибатели и разгибатели, и, рефлекторно сработавшая мышечная память, заставила положить голову ему на плечо. Но Хана не остановилась на этом; сначала она издала протяжное удовлетворенное «Ммм», затем потёрлась виском о его бицепс и завершила свой перформанс, поцеловав его туда же, где только что лежала её голова. Поначалу его рука напряглась, словно изо всех сил пытаясь вынести упавший на неё груз нежности. Он впился когтями в её бедро, то ли стараясь продержаться подольше, то ли отомстить за этот дерзкий жест. Но, увы, не выдержав столь тяжкого бремени, Хисока сорвался. Он мгновенно отстранился, будто она наконец нанесла ему глубокую рану, о которой так мечтала пару дней назад. Хана же изучала его, коварно прищуриваясь. Зрелище было очень забавным: он устремил взгляд вдаль, очень усердно ища там что-то, и переплел руки на груди, словно обнимая сам себя. Мало кого в этом мире можно так довести лаской, поэтому Хана, удовлетворенная своим преступлением, хмыкнула, а когда двери лифта распахнулись, грубо растолкав других постояльцев, стремительно зашагала к выходу. И всё равно они покинули здание практически одновременно. Хана уже набрала приличную скорость, когда вдруг: — Ничего не забыла? — Всё, что я забыла, можешь оставить себе как прощальный подарок, — небрежно махнув рукой, ответила она. — Ты уверена? Прозвучало это очень уж подозрительно, поэтому она резко развернулась на пятках, и внутренности тут же замерзли, словно ледяная бомба взорвалась в груди. Она действительно кое-что забыла… Он забавлялся с её платком-порталом, то накручивая его себе на шею, то зажимая под носом, словно усы. Хана подбежала к нему и попыталась выдернуть платок у него из рук, но это оказалось невозможным — он задрал руки вверх и, зловеще посмеиваясь, дразнил её приманкой, то опуская платок, то снова поднимая его повыше. Хана вдруг ощутила себя ребёнком, у которого хулиганистый акселерат отобрал любимую игрушку. — Отдай! Это не твоя вещь! — завопила она обречённо, не зная, что ещё сделать в такой безвыходной ситуации. — Теперь — моя, ты сама только что мне его подарила! Хисока издевался над ней, что, похоже, доставляло ему огромное удовольствие. Обида вновь начала давить на горло, словно она вообще попала в этот мир сильных, хитрых и красивых случайно, и теперь каждый мог поиметь с неё всё, что захочет. — Очень любопытная вещица, кстати говоря, — не прекращая потешаться над ней, ёрничал он. — И узорчики тут занятные. Где прикупила? Или подарил кто? Его игра ей порядком поднадоела, потому она лишь протянула руку и приказала, акцентируя каждое слово паузой: — Верни мне мою вещь! — Как мило, — снисходительно улыбался он, — думаешь, можешь приказывать мне? А знаешь что? — он поднёс платок к своему носу и глубоко вдохнул. — Он ещё пахнет той ночью, когда ты села на него своей попкой и свесила ножки. Хочешь понюхать? — спросил он, сладко причмокнув, и поднёс ткань к её носу. Хана поморщилась, но всё равно попыталась воспользоваться этой возможностью, чтобы отнять принадлежащий ей по праву предмет. Увы, тщетно: Хисока в последний момент отдёрнул руку и тряхнул платком — внезапно что-то хлопнуло, и её собственность растворилась в облачке дыма так, будто её и не было. А он, обрушивший на неё столько невзгод всего лишь за несколько дней, продолжал глумиться. Тогда Хана спрятала лицо в ладони, театрально завывая и сопя: она делала вид, что обливается слезами. Мериться с ним силами не имело никакого смысла, даже если бы она могла использовать против него Нэн, то ничего бы не смогла ему сделать. Быть может, старая добрая манипуляция женскими слезами сможет помочь. Он всё же мужчина, и у них была какая-никакая близость. А плач она имитировала ох как неплохо — учителя были хорошие! — Ты — ублюдок! — стенала она, прерываясь на завывания. — Что тебе от меня нужно? — снова наигранный всхлип. — Кто ты такой? Нет, ей действительно было очень обидно и больно. По правде говоря, скорее она обижалась на себя, нежели на него. Это она не была достаточно серьезно настроена по отношению к нему; его ребяческий вид затуманил ей разум. Это она раскрыла тайну, как она обычно смывалась от своих клиентов. И это она не могла всё продумывать наперёд; ей проще было воспользоваться сложившейся ситуацией, чем строить гигантские планы, в которых было куда проще запутаться, чем следовать им. Что-то было не так: выстроенный контроль оказался эфемерным. То ли она стала такой высокомерной, что видела в клиентах лишь напыщенных гусаков и гусынь, то ли она действительно набрала себе одних идиотов, и их взаимодействие было построено лишь на глупости. Впрочем, всё могло быть куда хуже, намного хуже. Клиенты могли жалеть её, и потому велись на её враньё не из глупости, а из жалости. Тело вдруг пробрал пот, а желчь зажгла корешок языка. Её жалели те, кого она презирала. Омерзительно… она же думала, что дурит им головы и годами упивалась своим враньём. Они когда-то отвергли её вслух, и теперь она отвергала их в ответ про себя. А вот он не жалел и глупцом не был. — Ой, да ладно, только не говори, что ты вдруг научилась плакать, снежинка, — его бархатный тембр сочился ядом. Хана отдернула абсолютно сухие ладони от лица. А вот улыбка его, в противоположность тону, была абсолютно беззаботной. — Кто ты такой, мать твою? — процедила она злобно сквозь зубы. И опять какая-то деталь в его лице показалась очень знакомой. Быть может, глаза? Да, глаза… оттенок не тот, но цвет очень похожий. И треугольник лица, по теории подобия, тоже очень на… нет, это было невозможно. Невероятно! Исключено! — И кто же я? — спросил он, смеясь. — Если ты пришёл отомстить мне за что-то, то сделай это быстро, не нужно тянуть резину, терпеть этого не могу! Ты уже и так доказал, что хитрее и сильнее, так покончи с этой клоунадой! — кричала она, распалённая гневом, активно жестикулируя. — Надо же, какая ярость! А я вот буквально люблю тянуть резину! — иронизировал он. Они были словно слон и маленькая собачка: она лаяла без толку, и авторитет в глазах других таких же мосек, как она, увы, не прибавлялся, а наоборот, убывал, так как их внезапно прервал работник отеля: — Молодые люди, прошу прощения, что вмешиваюсь в ваш разговор, но вы уже не являетесь нашими гостями, поэтому очень прошу вас покинуть крыльцо, — говорил он, вежливо кланяясь. — Такие сцены портят отдых наших дорогих гостей и мешают работе отеля. Но Хану вдруг прорвало. Если её тявканье не действовало на шута напротив, то нужно было слить весь этот праведный гнев на кого-то более доступного. Поэтому она разъярённо повернулась лицом к портье и начала свою тираду: — А мне плевать на ваш отель и на ваших гостей! Как и вам! Слушайте все! — громко заявила она. — В этом отеле заблокирована пожарная лестница, так что, если хотите сгореть, то продолжайте здесь оставаться! Портье, пытаясь её урезонить, говорил, что это невозможно, что они ежедневно проводят осмотр всех средств противопожарной безопасности, но её уже было не остановить. Хана решила выплюнуть уже новый возмутительный факт: — Тут даже не проверяют документы! Вот этот мужчина не мой муж! — указала она на Хисоку, который, прикрыв рот ладонью, давился со смеху, что ещё больше взбесило, и она решила, дав волю своему гневу, пройтись и по нему. — Я знаю его всего три дня! Он извращенец, который заплатил мне за секс, а потом чуть не убил! И меня оставили с ним в номере один на один на трое суток! Это место — рассадник проституток и убийц! Терять было уже нечего, поэтому её яростная речь только набирала обороты, переходя в ультразвук. Хотелось учинить ужасный скандал! Хана уже собиралась вылить на окружившую их публику все своё недовольство мировым порядком: правовой системой Сагельты относительно секс-работников, отсутствием возможности нормально легализоваться и интегрироваться для жителей Метеор-Сити и так далее и тому подобное до бесконечности. Как вдруг одна белая когтистая ладонь зажала ей рот, а другая, схватив за живот, прижала к крепкой груди. И тогда она почувствовала это: крепкий стояк упирался в ягодицы. Она скандалила, а у него стоял! «Омерзительный извращенец! Упырь!» — хотелось крикнуть во всеуслышание, но рука с силой сдавливала рот. Даже укусить не получалось. Наконец, он убрал руку, но челюсти было не разжать; ублюдок склеил губы, и любые попытки разорвать его липкую ауру лишь отзывались болью. Она пыталась истошно мычать, но героев среди любителей публичных скандалов не оказалось — какое дело слонам до моськиных проблем. Поэтому Хисока, пользуясь безразличием толпы, начал преспокойно двигаться в сторону, подальше от отеля. — Простите мою жену, у неё всегда припадки во время месячных, — заявил он с такой усталостью в голосе, будто он и правда уже не первый год страдал от её истерии. Ну как не поверить этому святому человеку? Он ведь два дня сидел у её постели! Уму не постижимо! Хисока оттащил свою вырывающуюся жертву в ближайшую подворотню и продолжил некоторое время удерживать её, пока та не устала брыкаться. Укусив её за мочку, он лизнул раковину уха и горячо прошептал: — А ведь этот момент ты не продумала, да? Ты вообще хоть что-нибудь продумываешь? Ответить Хана не могла, поэтому она лишь хлопала выпученными глазами и яростно дышала через нос. И всё же, за жизнь свою она уже ни капельки не волновалась, она даже стала чувствовать себя увереннее. У него было целых двое суток, чтобы убить её, но он к этой возможностью не прибег. Ему что-то было нужно от неё, но говорить прямо он не хотел. К тому же, вряд ли это что-то находилось между её ног, так как воспользоваться ею он тоже не пожелал. Он только скалил зубы, но почему-то кусал очень неохотно. — Если я сейчас уберу ауру, то обещаешь хорошо себя вести? Она послушно кивнула, и он убрал ауру. Зря. — Помогите! Насилуют! — истошно завопила она ненадолго. Он вновь зажал ей рот и встряхнул её с такой силой, что голова чуть не отлетела, а в глазах потемнело. — Ты ведь понимаешь, что я убью каждого, кто зайдёт в этот переулок? М? И эти невинные будут на твоей совести, — прошипел он ей в ухо, а немного погодя убрал руку со рта. — Да валяй, никого не жалко, жизнь — большая свалка. Тут все барахтаются как могут, и я в том числе! — А пару дней назад ты не была такой безжалостной, снежинка, — злорадно фыркнул он. — Так это ведь ты их убьешь, а не я. По твоему собственному желанию, а не по моей просьбе. Считай — не повезло, — огрызнулась она сквозь зубы. Однако, в этом она была не совсем честна, дело ей все-таки было, но он-то об этом не знал. И она продолжила: — С такими мразями, как ты, только так и нужно, что горланить о вас во всеуслышание, чтобы вы не могли тихо делать всё, что хотите! — выпалила она, кривя рот, пелена всё ещё застилала глаза. — С такими мразями, как я? — тон его был спокойным и серьезным, без всякого ехидства. — Да! Для таких, как ты, насилие — сексуальный акт! Вы получаете удовольствие от страданий других! — выплюнула она слова одним потоком, задыхаясь. Окружение наконец начало проясняться, и Хана окинула взглядом пустынный переулок, по которому, словно перекати-поле, катился полиэтиленовый пакет. Увы, на зов о помощи так никто и не отозвался, видимо, она не достаточно убедительно вопила. Где-то вдалеке вдруг заорала пожарная сирена, и вслед за ней загудела машина полиции, а из мусорного бака рядом выпрыгнула кошка, нарушившая тем самым равновесие оставленного рядом зеркала, и оно, упав на грязный асфальт, со звоном разбилось вдребезги. Всё было гораздо проще: её крики утонули в безликой музыке мегаполиса. Хана сжала челюсть. Когда ты один — ты беззащитен даже в таком густонаселённом месте. Особенно в таком густонаселённом месте. — Странно, а мне вот показалось, что мы с тобой чем-то похожи. — Совершенно нет! — она точно не была похожа на кого-то такого, как он! — Ну как же? Если бы ты так не завелась, как безумная, и не начала устраивать пикет, то давно бы сбежала, — парировал он. — У тебя моя вещь! — напомнила она. — Разве тебе жизнь не дороже? — на это она ничего не ответила, и он, смеясь, продолжил: — Я вот тоже, если завожусь, то мне сложно остановиться. Да и сложные планы строить не люблю. Да и по натуре я оппортунист. Проще выждать и, может, дёрнув пару ниточек в процессе, взять то, что мне нужно, когда все условия для этого удачно сложатся. Он продолжал сжимать её тело, эрекцией упираясь в мягкую плоть, и рассказывать смехотворные факты о своей личности, которые вообще в этом мире мало кого волновали. Он рассказывал их своей заложнице, которую удерживал силой. Идиотизм, не иначе. От абсурдности происходящего на неё вдруг напала гомерический хохот: этот безумный гортанный смех рвался из глубины, из живота. — Знаешь, в чём мы на самом деле похожи? — зло спросила она, отсмеявшись. — В чём же? — Ты такой же никому не нужный и неинтересный мусор, как и я, вот и всё! — попыталась она уязвить его самолюбие. — Может, ты и права, — сказал он спустя минуту молчания, — а может, ты просто слишком себя принижаешь, не думала? — и, не дождавшись ответа на поставленный вопрос, он задал следующий: — А что, если мы договоримся? Ты — мне, я — тебе, а? Хана всё ещё висела на нём, как красная тряпка в руках матадора. Неужели он надумал устроить корриду и приманить на неё быка? Она вновь откинула голову ему на плечо и устало спросила: — Так что же ты хочешь от меня?