Природа любви

Endurance et fureur, ping-pong machine, machine

Discipline et fort et adore, ping-pong, pang-pong machine

Tu ne peux pas perdre au ping-pong machine

Tu ne devrais jamais perdre au ping-pong pang-pong machine

Tu ne peux pas perdre au ping-pong machine machine

Tu ne devrais jamais perdre au ping-pong pang-pong machine

Les yeux des filles de coma

Mais doucement comme à peine un esquisse

Sur la balle ton souffle et ton âme

Ping Pong Machine, Kumisolo

***

Хисока, видимо, в знак временного перемирия, ослабил хватку. Освободившись, Хана начала поправлять сползшее платье и скатившийся к предплечьям пиджак, который, кстати говоря, был ей очень велик, из-за чего его приходилось придерживать, чтобы не светить наготой. Стряхивая невидимую пыль с одежды, она вдруг обратила внимание на свои руки — её аура трещала под внутренним напряжением, словно высоковольтный трансформатор. Вот-вот и она начнёт стрелять молниями. Напряжение так и просилось вырваться наружу. Она бросила взгляд на так необходимый источник разрядки. Он, уставившийся в ответ во все четыре глаза, — если учитывать соски, — упивался её страданиями и потому тоже искрился электричеством. Воздух вокруг обогатился ионами. Их глаза встретились и сцепились, как вдруг произошел самый настоящий… коронный разряд. Хана замахнулась рукой и влепила ему самую оглушительную пощёчину из всех, какие были в её жизни. А он лишь слегка мотнул головой, не прекращая криво ухмыляться. — Ты ведь позволил мне это сделать, да? — спросила она с подозрением, хотя в этом не было никаких сомнений. — Считай, теперь мы квиты, — продолжая улыбаться своей фирменной улыбочкой, ответил он. Разумеется, он позволил, и всё равно пришло небольшое облегчение. И пока он поправлял свои пышные рюши, она приняла решение идти по своим делам. Ему было что-то нужно от неё, и она не сомневалась, что просто так он не отлипнет. Впрочем, этим можно было воспользоваться. — Мне нужен кофе, очень много кофе! — театрально вскинув руку, в полный голос заявила она. — И сигареты, так как ты довёл меня! Хана слышала, как он следует за ней, цокая своими каблучками по асфальту, поэтому продолжала излагать свои требования: — И много-много еды, очень много, очень жирной и очень вкусной еды, — она резко обернулась, и он чуть не врезался в неё. — И если ты будешь мешать мне, — обратилась она, глубоко заглядывая ему в озорные глаза, чтобы смысл слов отпечатался у него на подкорке, — я обещаю сделать всё так, что ты станешь жертвой своих собственных пристрастий. Стоит только тебе снова полезть на меня, и я повторю свое ночное выступление, но в следующий раз у меня будет куда больше сил. Забавно, но у этой моей способности есть побочный эффект не только для меня, но и для тебя! Она сделает тебя беззащитным, и тогда я изменю своим принципам: зарежу тебя, освежую, расчленю и закушу твоим мяском! — тыкая указательным пальцем в его бицепсы и грудные мышцы, она продолжала кидать угрозы: — Держу пари, ты тысячи часов вложил в эти вот сочные обезжиренные штучки, поэтому я обещаю оценить их вкус по достоинству, обжарив на гриле с розмарином и запив их бокалом красного полусухого! — закончила она свою угрожающую речь и, звонко клацнув зубами под конец, развернулась и потопала дальше. И хоть угроза казалась смехотворной даже ей, она была недалека от истины. Она действительно могла его усмирить, правда, какой ценой... Ещё в детстве странное желание угомонить беспокойного мальчишку и при этом заглянуть в души людей вылилось в парадоксальную и между тем полезную способность, которой она дала имя — «Успокоитель». Хана действительно обменивалась со своей жертвой аурой, однако всё было не так просто, ведь аура — это, прежде всего, жизненная сила, подкреплённая эмоциями. Жизненная сила есть у всех, вот только далеко не каждый способен испытывать сильные эмоциональные импульсы. Гнев, ярость, тревога, похоть, страх — мощные переживания, оттого люди, одержимые ими, более могущественны. Забирая их, она лишала нападавшего драйва и, как итог, силы. Вот только по-детски наивное желание понять сыграло с ней злую шутку, и ей приходилось всё это переживать. Контракты ещё сделали её и физически беззащитной перед владельцем отобранных эмоций. Особенно удручал тот факт, что по условиям Германа всё было завязано на интим, а значит, она оставалась перед своими угнетателями голой в прямом смысле. Тогда она придумала условие, которое откладывало переживание, хоть это и требовало пожертвовать больше Нэн. На время, когда оставленный в нападавшем Нэн расщеплялся, он переставал испытывать разрушительные эмоции, превращаясь либо в амёбу, либо в самого доброго человека на планете, и за это время она успевала слинять. Хана обычно сбегала и, расправив где-нибудь свой портал, могла беспрепятственно улизнуть, а когда всё стихнет, вернуться за ним. И это работало годами. Однако ей никогда не попадались такие одарённые пользователи Нэн, как Хисока. Нужно придумать что-то другое: никогда и ни при каких условиях она больше не хотела оказаться под гнётом его безумия. — Я понимаю, что это должно было прозвучать как угроза, но я бы даже в этом поучаствовал… — аура в переулке на мгновение стала тяжёлой, и её слуха коснулся велюровый шёпот, отчего по спине побежали колкие мурашки. Похоже, его и правда позабавила бы такая игра. Тогда Хана резко развернулась и с пытливым прищуром насмешливо продолжила: — А это не игра, котик. «Успокоитель» заберёт всю эту зловещую браваду, — язвила она, двигаясь спиной вперёд, — я уже видела той ночью, как эта штукатурка, которой ты так старательно замазался, потрескалась, а под ней оказалась сладкая начинка. Так что тебе будет страшно, больно, и, умирая, ты будешь смотреть на меня такими молящими глазками, — постаралась она изобразить потерянный щенячий взгляд, — а я лишь буду наблюдать, как ты истекаешь кровью, — довершила седовласая девушка свой монолог, брезгливо кривя рот. — Мило, — произнёс Хисока, совершенно точно позабавленный её речью, — красный. — Что?! Это что, какая-то команда?! — недовольно хмурилась Хана, всё ещё пятясь спиной. — Красный. Всё произошло мгновенно: настойчивые автомобильные гудки, протяжный скрежет тормозов, упреждающие крики других пешеходов. Хана только и успела что повернуть голову в сторону несущейся на неё — разумеется — красной фуры. Автомобили всех оттенков именно этого цвета почему-то ещё с детства преследовали её, пытаясь прикончить. Вместо того, чтобы бежать, она замерла, и нелепая жизнь уже начала проноситься перед глазами: от первых моментов пробуждения её сознания до утреннего стыдливого взгляда на пропитанный кровью и мочой подгузник. Что ж это получается, она и не жила вовсе? И карикатурно умрёт под колёсами грузовика, а её тело лопнет, раздавленное шинами колоссального размера? Впрочем, такая внезапная смерть имела и свои плюсы: её не нужно было ждать. Тело наконец перестанет нуждаться в кормёжке, питье, мытье, одежке и растянется по асфальту, как темно-бордовый мазок покрышки неизвестного водителя-импрессиониста. Не успев ещё до конца смириться со скорой кончиной, она ощутила, как её тело, словно натянутая до предела пружина под мощным давлением, вдруг сорвалось и полетело в неизвестном направлении. Наконец Хана затормозила, ударившись о гору мускулов, её лицо утонуло в объёмном жабо, а лёгкими полностью овладел одеколон с ароматом ванили и очимских пряностей. — Такая высокомерная и такая беспомощная, — слышалось насмешливое пение её спасителя над ухом. — Как ты вообще дожила до своих... сколько тебе там? Двадцать семь? — Да пошёл ты, — огрызнулась она и, вырвавшись из его сладких удушающих объятий, сердито заспешила к ближайшему ларьку через дорогу на зелёный, нервно оглядываясь по сторонам с опаской, решив игнорировать хаос, который создала сама же. Хана уже абсолютно уверена, что этот стриптизёр на стероидах привлекает к ней все беды. И ей срочно нужно было спугнуть неудачу крепкой сигареткой. — Две пачки «Весёлого Роджера», пожалуйста, — пробормотала она, запыхавшись. Хисока тем временем медленно подплывал к ней, покачивая бёдрами. — Ты куришь эту дрянь? Это же просто убийственное курево, снежинка. — Отстань от меня, очимский ванильный пряник! Что хочу, то и курю! Тем более из-за ускоренной регенерации мне нужно что-то поядрёнее, чем обычные дамские сигаретки со вкусом яппонской вишни! — выхватив у продавца две долгожданные пачки, скомандовала: — Заплати! И пока Хана судорожно разрывала упаковку, доставая спасительную папиросу, которая, словно волшебная (никотиновая) палочка, должна была снять своей магией проклятье, он оплачивал и продолжал говорить: — Они даже на пачках пишут, к каким болезням приводит эта отрава. Хана посмотрела на свою, украшенную фото оголенного торса мужчины и символом большого пальца вниз. Под картинкой красовалось устрашающее слово: — Простатит… Но понимаешь, в чём проблема, — она с печалью смотрела на сигарету между указательным и средним пальцами, — я недавно проходила обследование, и врачи так и не смогли обнаружить у меня простату. Думаешь, ещё вырастет? — бросила она на Хисоку взгляд, полный надежды. — Очень смешно, может, тебе открыть своё шоу? — парировал он, предлагая ей зажигалку. Хана воспользовалась предложенной помощью, и эфирное дымное облако наконец наполнило рот. Горечь табака заскользила по языку, заставив слегка поморщиться, однако в то же мгновение тёплое, чуть сладковатое послевкусие утешило. С каждым новым вдохом голова начинала медленно кружиться, как будто она отпила глоток бренди из дубовой бочки. Мир вокруг слегка поплыл, а деревья и здания немного растянулись, будто в детском калейдоскопе. Волнение и правда испарялось с каждым выдохом. Ещё секунда, и всё прошло: табак перестал ощущаться, глазам вернулся фокус, а два жёлтых волнения лукаво смотрели на неё в ожидании ответа. — А у меня уже есть одно, — наконец заговорила она. — «Вечерняя проститутка» называется. Кажется, ты был на одном моём выступлении, которое закончилось ужасным провалом. — Ну, не знаю, — ехидничал он, — мне вот кажется, это был фурор, снежинка! — Ясно… — выдохнула она ядовитое облачко ему в лицо, и он поморщил свой аккуратный нос. — Я умираю с голоду, а тут кофейня за углом, — зашагала девушка дальше, — еда и кофе! Выкинув окурок, Хана наконец ввалилась в кофейню под аккомпанемент звонкого бряцанья дверного колокольчика. — Добро пожаловать в «Stardust Coffee»! В каждом глотке нашего кофе… О, это же вы, я вас помню! За стойкой её встретил уже знакомый синеволосый жизнерадостный бариста Мидзу, который довольно мило и кокетливо улыбался ей, пока колокольчик не зазвенел второй раз… Взгляд Мидзу тут же скользнул к новому посетителю, и тогда он не то что разулыбался… он раскраснелся и растянулся в такой наиглупейшей улыбочке, словно в мгновение сбросил несколько уровней интеллекта. — Добро пожаловать в «Stardust Coffee»! В моей глотке ваш… — парень за стойкой запнулся, а брови Ханы тем временем поползли вверх от удивления. Бариста наконец прочистил горло и продолжил: — Извините, в каждой глотке ваш… — он вновь замялся. — О-о-о, не старайтесь так, — перебил его нараспев Хисока, — я и так понял, что у вас в глотке мой… — Меня здесь кто-нибудь обслужит вообще?! — доведённая до бешенства их флиртом, перебила Хана. Её как будто здесь вообще не было! — Да, извините, — запинаясь, в полголоса произнёс бариста, пытаясь вернуть лицу собранное выражение, — что вы желаете? — Я очень сильно желаю, — говорила она, акцентируя каждое слово паузой, — два больших «Флэт Уайта» на соевом молоке, четыре веганских круассана, два чизкейка из тофу и четыре веганских арахисовых печенья с собой. — Это всё? — уточнил бариста. — Да, — она обратилась к розововолосому, — это всё только мне. — А ваш парень что-то будет? Хана возмущённо зыркнула на работника кофейни и огрызнулась: — Он не мой парень. Мидзу, кажется, это только обрадовало, и он обратился дрожащим голосом ко второму посетителю: — Что желаете вы? Словно манекенщик на подиуме, пытающийся показать наряд лучшим образом, Хисока выставил бедро вперёд и упёр в него руку. — Я желаю ваш, — протянул он, и Хана закатила глаза, — клубничный раф. — Добавить что-нибудь ещё? — Хм-м-м, — Хисока приложил ноготок указательного пальца к уголку губ, размышляя, — я бы не отказался от ваших сливок, — соблазнительно улыбаясь, произнёс своим бархатистым тоном шут. — От моих сливок? — недоуменно уточнил побагровевший бариста. — Взбитых сливок, случайно оговорился, — пожал он плечами. — Оу, да, конечно, могу взбить вам двойную порцию! — Да, спасибо, взбейте их как следует! Хане даже показалось, что Мидзу был немного разочарован, что речь шла вовсе не о его сливках. Она вообще наблюдала за этим странным спектаклем с разинутым ртом. Ещё пару дней назад этот невинный паренёк так настойчиво клеился к ней, а теперь на фоне Хисоки она словно перестала существовать. С одной стороны, она испытывала огромное облегчение, что магнетический шарм её спутника действовал так не только на неё. С другой, ей хотелось рыдать от того, что он был направлен не исключительно на неё, а вообще на всех подряд. — Что-то ещё? — М-м-м, да, полейте их шоколадным топингом и посыпьте вашими дроблёными орешками, на этом всё, — закончил он шёпотом с придыханием. И пока Хисока расплачивался, Хана, закутавшись поплотнее в его пиджак, наконец упала за свободный столик и опустила голову на прохладную, отделанную керамической мозаикой столешницу. Как же она была голодна: низ живота тянуло, горло саднило, а мышцы ныли, словно она все двое суток танцевала в клубе до упаду и орала под музыку, а не спала. — Тебе плохо? Подняв голову на своего спутника, держащего в руках пакет с её заказом и свой кофе, она было захотела сказать, что ей очень плохо, но… — Вовсе нет, просто небольшая усталость, — соврала уже на автомате, да и какое ему было дело. — Тогда держи. Он передал ей кучу еды, а сам уютно устроился напротив со своим единственным рафом, украшенным огромной шапкой сливок и сердечками, нарисованными шоколадным топпингом и усыпанными дроблёными орешками. Хана нетерпеливо схватила свой стакан и тут же присосалась к нему. Обжигающая язык горечь согрела себе путь к желудку и приятным теплом расползлась по животу. Она развернула долгожданный ещё свежий и хрустящий круассан и за два больших укуса запихнула его в рот, залив ещё одной доброй порцией горячущего кофейного напитка, а потом ещё и ещё. Так, поглотив все четыре, прерываясь лишь на глотки, она почувствовала некоторое облегчение. Менструирующим женщинам нужна еда, а она не ела два дня, неудивительно, что она так бесилась. В конце концов насытившись, девушка откинулась в кресле и внимательно посмотрела на розововолосого парня напротив, так и не притронувшегося к своему напитку, на картонном стаканчике которого красовались стройные цифры телефонного номера и три улыбающихся сердечка. — Он оставил тебе номер. А вот ей не оставил. Впрочем, не больно-то и хотелось. — Ну, разумеется он оставил, — как-то даже пренебрежительно, словно это был сам собой разумеющийся факт, произнёс Хисока и потянулся за своей горой сливок. Когда же он отпил напиток и вернул стакан на стол, его верхнюю губу украшали пушистые шоколадно-орехово-сливочные усы, и Хана покатилась со смеху. — У тебя, — выпалила она, задыхаясь от смеха, — над губой сливки! — М-м-м? — посмотрел он удивлённо и вытер большим пальцем уголок губ. — Здесь? — Выше. Он потёр чуть выше и опять промахнулся, тогда, наклонившись к ней, соблазнительно прошептал: — Раз уж ты всё видишь, может, поможешь? Хана закатила глаза и взяла салфетку, чтобы вытереть рот огромному ребёнку напротив, но он тут же отклонился. — Нет уж, только не салфеткой, у меня очень нежная кожа. Может слижешь их? Подразним паренька за стойкой, — заговорщицки прошептал он. Она скомкала салфетку и, кинув ему в лицо, процедила: — Вот и слижи их сам, я думаю, твой длинный язык прекрасно справится с этой задачей! — Какая агрессивная снежинка. Хана схватила вилку и начала очень даже агрессивно уминать соевый чизкейк. Хисока же принялся с нарочитой сексуальностью вылизывать свою верхнюю губу. Вилка её зависла в воздухе на пути к перекрытому рту и, высунув кончик языка, она ошарашенно уставилась на него. — Ты довольна? — закончив, медово протянул он. Хана опять пялилась, поэтому, зажмурив глаза и запихнув кусок чизкейка себе в рот, она, жуя, перешла к главному. — Ясно. Слушай, чего тебе от меня нужно-то? — она посмотрела на него серьёзно. — Кого-то опоить? Обокрасть? Что-то выведать? — Так вот чем ты занимаешься на самом деле? — Слушай, обсуждать этичность моей побочной деятельности с тобой я уж точно не собираюсь. Говори, зачем пришёл, либо отдай мне мою вещь и катись! — Нет уж. Такого рода услуги меня не интересуют — мне нужно кое-что другое, но не думаю, что ты согласишься. Ах, значит ему нужно было от неё худшее. — Ну что ж, я не убиваю, если ты об этом, таковы мои принципы. Украсть барахло или информацию — это ладно. Но убивать — нет! Хисока лишь звонко рассмеялся в ответ, впрочем, этот смех был нечитаем. Она не поняла, насмехается он над её принципами, её словами, а может и вовсе над ней самой. — Чего ты ржёшь? — Ты что, подумала, что я хочу нанять тебя, чтобы прикончить какого-нибудь главаря мафиозного картеля? Поведя плечами, Хана отставила пустую коробку от десерта и потянулась за второй. Казалось, её голод был неутолим. — Откуда мне знать, — продолжала она, — ты явно проверял, что я умею. А зачем тебе это, я понятия не имею, вот и спрашиваю. Хисока прикончил свой напиток одним большим глотком, затем пронзительно посмотрел на неё: — А что, если ты мне просто понравилась, и я не хочу отпускать тебя, снежинка? Хана презрительно усмехнулась, чуть не выплюнув едва пережёванный десерт. — Думаешь, ты один такой умный? — она фыркнула и отвернулась. — Глупо отрицать, что ты мне очень понравился. Ты очень привлекательный, у тебя приятный голос, великолепное тело и всё такое, но знаешь что? — Что же? — Мужчины приходят и получают свой классный оргазм, а потом им всем приходит гениальная мысль в голову: а что, если я скажу этой глупышке, что она мне нравится? По-любому она изголодалась по любви, и тогда секс будет бесплатным! — говорила она, размахивая пластиковой вилкой. — И завязывались отношения, а потом, стоило только раз отказать, как я тут же превращалась обратно в проститутку, не имеющую права на отказ. Забавно, да? Они всегда избегают слово «шлюха», когда платят, но стоит только в отношениях сказать «нет» или же не сказать «да», как на тебя вдруг ставят это клеймо. Так что извини, — продолжала она с горечью в голосе, — но я поставила на отношениях большой жирный крест. Эта игра никогда не стоит свеч. Хана начала нервно насиловать свой десерт зубцами одноразового столового прибора, а он лишь молчал. И, раз уж он слушал, она решилась продолжить: — Ты и понятия не имеешь, как это больно: вдруг осознать, что к тебе всё это время относились как к живому мастурбатору и просто бесплатно приходили почесать о тебя свой отросток. Уж лучше трахаться с незнакомцами в клубах без обязательств, чем это. — Тогда зачем продолжаешь работать? — вдруг спросил он без намёка на осуждение. Отбросив вилку, Хана скрестила руки на груди и уставилась в окно, разглядывая прохожих, которые как обычно в полдень спешили по своим делам. Они встретились в пятницу, а сегодня уже понедельник. Каждый, кого она знала чуть больше пары часов, задавал из раза в раз один и тот же вопрос, на который уже не было сил отвечать. И он туда же. — Думаешь, я не пыталась бросить? Пыталась много раз, но выйти не так просто. У меня нет возможности здесь легализоваться, а без документов и образования кем работать? Перебирать огурцы на овощебазе за триста тысяч дженни в месяц? Или мыть утки в хосписах за пятьсот? Ты знаешь, сколько стоит аренда в Йорк-Нью? Ладно аренда, а есть мне на что? — она потупила глаза в стол. — К тому же, как ты уже, наверное, сам понял, у меня не всё в порядке с головой. Сложно найти работу, если ты нелегал, а если ты ещё и ментально нестабильный нелегал с мутным прошлым и наркотической зависимостью в ремиссии, то это практически… — голос её внезапно сорвался и, глухо рассмеявшись, она спросила: — Слушай, а зачем я тебе всё это рассказываю, а? Будто тебе есть дело до моих проблем. — Ты права, мне нет дела до твоих проблем, — небрежно ответил он, отвлечённо крутя стакан в руках. Ну, разумеется. Сердце у неё болезненно ёкнуло от этих слов, впрочем, ничего нового. — Тогда верни мне платок и разбежимся? — Я просто подумал, может, убьём время вместе? — Несмотря на мои слова, ты предлагаешь мне совершить убийство, — рассмеялась она сухо своей шутке, и он тоже издал одобрительный смешок. Хисока опёрся локтями на край стола и, положив голову на переплетённые пальцы, спросил: — Давай так: мы прогуляемся и поужинаем вместе, потом я верну тебе твой платочек, и, если захочешь, то разбежимся? С подозрением прищурившись, она склонила голову на бок и уточнила: — И это всё? — Не совсем. — Ну конечно же, нет… — разочарованно выдохнула она. — Ещё я бы хотел сделать тебе подарок. Торги на рынке как раз в самом разгаре, а я заприметил там одну вещицу и даже сделал ставку ещё утром. Как насчёт этого? — Подарок? Просто так? — Мне кажется, я немного переборщил той ночью, так что да, — губы его на миг искривила дьявольская улыбочка, но он тут же надел прежнюю маску дружелюбия. Хана терзала зубами щёку изнутри, размышляя над его предложением. Склонность к подозрительности заставляла не забывать, что ничего в жизни не давалось ей просто так. Хотя от подарков она обычно не отказывалась, ведь если это бесполезное безвкусное барахло, то его потом можно сбыть через тех же торговцев на рынке. К тому же, учитывая, что особого выбора он ей не оставил… — Да, почему бы и нет, я согласна, — она поправила пиджак и сумку, а затем, взяв свой пакет с арахисовым печеньем и оставшийся кофе, встала, — ну что? Ты идёшь? — Да. Хисока, смешав свой бумажный стаканчик с остальным мусором, выбросил всё в ведро для отходов, ухмыляясь при этом. На что бариста за стойкой испустил удручённый вздох. — Садист, — холодно прокомментировала Хана этот показушный жест.

***

Лучи давно взобравшегося на небосвод солнца залили город яростным блеском полуденного света. В самом сердце мегаполиса — на широкой рыночной площади — торговля кипела с особенной силой. Шумные ряды бурлили, как переполненный котел, полный необузданной энергии и торгового ажиотажа. Повсюду, куда ни глянь, оживлённые разноцветные толпы переплетались в единый поток, скользя между прилавками и стендами. Голоса продавцов, взлетая над головами покупателей, смешивались в многоголосый хор, где каждый стремился превзойти другого в мастерстве убеждения. «Антиквариат! Единственный в своём роде!» — выкрикивал один. «Винтажные книги, друзья мои! Сокровища для истинных ценителей!» — звал другой. Над рынком всегда нависал непередаваемый ореол суеты и волнения. На каждом шагу торговцы живо жестикулировали, завлекая потенциальных покупателей, а те, в свою очередь, делали ставки. Разнообразие товаров ошеломляло воображение: яркие платки, старинные украшения, игрушки, керамические изделия и даже редкие орудия убийства лежали на разноцветных скатертях. Здесь каждый мог стать искателем сокровищ, надеясь отыскать что-то действительно ценное. — Ну и в каком ряду твоя палатка? — обернулась Хана к Хисоке, но его уже не было рядом. Она судорожно покрутила головой в поисках своего спутника, который словно растворился в толпе. Ясно. Болезненный комок подкатил к горлу. А говорил, что хочет убить время вместе, и как же быстро она ему надоела в итоге. Лжец. И всё же Хана решила дать ему шанс и, завернувшись поплотнее в приятный к телу пиджак, слегка отдающий ароматом одеколона, осталась стоять на месте, где, как ей казалось, потеряла его. К тому же, у неё ещё оставалось печенье и кофе. Пожёвывая печенье с жареным арахисом, корочка которого приятно трескалась на зубах, наполняя рот сладковатым вкусом орехового масла, она прокручивала в голове последнюю неделю, которая теперь казалась максимально странной. С первого дня их встречи её не покидала паранойя и странное тяжёлое чувство, будто за ней кто-то наблюдает. Мания преследования? Быть может. Его знакомый облик сорвал какой-то внутренний покров, который в последнее время укрывал её израненную душу, и ей стали возвращаться разные воспоминания. Неприятные. Пригубив немного кофе, Хана закрыла глаза, и жуткие образы опять повылазили из периферии к центру. Люди боятся каких-то там монстров с Тёмного континента, но кто они такие по сравнению с самими людьми? Потрясающе развитый мозг наделил нас изощрённой фантазией, а значит и способностью придумать миллионы способов как причинить боль окружающим. Она встрепенулась, чтобы прогнать тяжёлые мысли хотя бы на время. Разум теперь сам, словно заблудившись в лабиринте, вернулся к нему. Больше всего её поражало, как новый знакомый умудрялся искажать вокруг себя время, превращая мгновения, раньше ощущающиеся секундами, в минуты, а часы — в дни. Они провели вместе чуть меньше трёх дней, а энергии она потратила на него столько, сколько обычно тратит за месяц. Её страшила мысль, что, проведи она в его компании неделю, он истощил бы её на годы вперёд. Прошло уже пятнадцать минут, всё печенье было уничтожено и стакан осушен, а Хисока так и не вернулся. Он сказал, что не хочет отпускать её, а по итогу сам и сбежал... Но почему он бросил её? Потому что она слабая безумная шлюха? Ужас от мысли, что он её бросил, тянул, как локомотив, один вагон тревожащих её вопросов за другим. Почему родители от неё отказались? Наверное, теперь они живут где-нибудь счастливо с другим ребёнком. Почему всё так? Потому что она не заслуживает лучшего? Прохожий, довольно уставившийся на только что купленную картину, больно толкнул её плечом, и бумажный стаканчик вылетел из её рук, закатываясь под ближайший прилавок. Взбешённая этим случайным совпадением, Хана гневно смяла пустой бумажный пакет и, кинув его в мусорку, наконец решила двигаться в сторону своей гостиницы, пока не услышала… — Живопись! Лучшие репродукции на этом рынке от мастера подделок! — хриплым басом кричал торговец где-то поблизости. На изобразительное искусство её душа всегда откликалась с особым трепетом, поэтому она решила поддаться его зову. Да и захотелось прогнать дурные мысли. Тряхнув головой, она натянула самую кокетливую и располагающую из масок и поздоровалась: — Здравствуйте! А какие репродукции у вас есть? Полноватый черноусый мужчина по-хитрому глянул на неё своими карими глазами и, почесав пышную седоватую шевелюру, поинтересовался: — А какие вас интересуют? У меня есть всё, что вашей душе будет угодно! — воскликнул он, раскинув руки, и Хана жизнерадостно рассмеялась. — Могу ли я тогда зайти за прилавок и поискать что-нибудь угодное моей душе? — кокетливо улыбаясь, спросила она. Торговец зарумянился и, подкрутив кончики усов, добродушно улыбнулся. — Ну, разумеется, буду польщён, если такая юная красавица станет обладательницей одной из моих работ! — За красавицу спасибо, а вот по поводу юной вы мне польстили, — осторожно пробираясь за прилавок, шутливо поблагодарила она. — Для меня все женщины — юные красавицы! — послал он ей воздушный поцелуй, и Хана игриво вернула жест. Исследуя холсты, она заметила, что на большинстве работ изображены одни и те же люди. Присмотревшись к торговцу, Хана с удивлением обнаружила, что все мужчины на полотнах чем-то отдалённо напоминали его, а вот женщины… — Подскажите, мне кажется, или все мужчины здесь похожи на вас? — Да! — смущённо ответил он, — Такова особенность моих работ. Я во многих рисую себя и свою жену! Приятно, что вы заметили, у вас хороший глаз! Хана лишь улыбнулась ему в ответ, продолжая изучать картины. И хоть это были репродукции разных художников из разных периодов, все они были выполнены в одном стиле. Да, они были похожи на оригиналы, но даже по окружающей их ауре было заметно, что он вложил в них не только свой образ, но и свою душу. Вдруг, под дюжиной других работ она заметила её — картину из детства, и душа её на мгновение покинула тело. Схватив холст, Хана вынесла его на солнечный свет, чтобы рассмотреть получше. Эти двое на переднем плане всегда вызывали у неё смешанные чувства: Арлекин всё так же дразнил смерть, пока влюблённые на заднем плане беззаботно миловались под кронами позолоченных деревьев. Комедия, любовь и смерть… — Любопытная картинка, — вкрадчивый шёпот над ухом забрался под кожу. — А вот и ты! — обернулась она к арлекину, сошедшему наяву к ней с полотна. — А вот и я! — отозвался он жизнерадостно, пряча что-то в карман. — Знаешь, как говорят? Она почувствовала, что уж слишком обрадовалась тому, что он не бросил её. И эта радость таила в себе очень опасную привязанность. — И как же говорят? — полюбопытствовала Хана, всё ещё разглядывая картину маслом. — Если история заканчивается свадьбой, то это — комедия. А если заканчивается похоронами, то трагедия. Так что мы все живём в трагедии, потому что все заканчиваем одинаково, и уж точно не свадьбой. — Слишком декадентские речи для такого сладкого ротика, — сжала она его щёки между пальцев, превратив губы в бледно-розовый пухлый бантик. — А что, если мы живём в трагикомедии? — Тогда всё закончится свадьбой на похоронах! — вмешался вдруг торговец и громко захохотал, отпугивая этим гоготом других покупателей. — А можно я вас обоих нарисую? — Нас? — вскинув белоснежные брови, удивилась Хана. — Ну, разумеется, а вы видите здесь кого-то ещё? — рассмеялся усач. Хана бросила взгляд на своего спутника, который, не выражая категоричного отказа или активного согласия, лишь пожал плечами. — После этого можете взять бесплатно картину, которая у вас в руках. У меня таких с десяток! Ну разве могла она отказать такому доброжелательному и вместе с тем душевному человеку, да ещё и на таких условиях? И хотя факт, что картина далеко не эксклюзив, удручал, уголки губ Ханы всё равно удовлетворённо приподнялись. — Да, почему бы и нет! — с радостью согласилась она. — Замечательно! — воскликнул художник, хлопнув в ладоши. — Как вас зовут? — Хана. — Хисока. — А меня Матиас, приятно познакомиться! Он взял в руки большой блокнот для набросков и карандаши разной степени мягкости. Затем принялся расставлять свою живую натуру в правильные позы. — Так, — сказал он, обращаясь к Хисоке, — вы, молодой человек, — торговец попытался схватить его за плечо, но тот грубо отбросил тянущуюся к нему руку. — Не нужно меня вот так трогать, просто скажите, куда и как встать, — нарочито спокойно, без тени улыбки огрызнулся он. — Извините, Хисока, — Матиас, капитулируя перед такой холодной враждебностью, вскинул руки. — Встаньте сюда, пожалуйста, — указал он место, и Хисока, хоть и неохотно, но всё же подчинился. — А вы, красавица, — торговец уставился на Хану и долго, расчёсывая усы пальцами, размышлял, что же ему с ней делать, — Да, точно! — воскликнул он и потянулся к её волосам. Хана ударила его по рукам, а Хисока сдавленно хихикнул. — Да не бойтесь вы меня так, я же не кусаюсь! — сказал он ласково. — Только волосы хотел распустить, уж больно красивые, густые! Зачем такую красоту прятать? — Я сама распущу, — Хана развязала ещё слегка влажный пучок, и серебристые локоны упали, закрыв плечи. — Так лучше? — Замечательно! А теперь встаньте перед своим другом. От слова «друг» Хану неслабо передёрнуло, однако она всё равно, положив сумку и картину на прилавок, покорно заняла предложенное место. Усач ещё некоторое время разглядывал их, прищурившись на один глаз. — Хисока, снимите с вашей подруги пиджак, он абсолютно не к месту. — С радостью! — произнёс Хисока с большим энтузиазмом и потянулся за своим пиджаком. — Нет! — закутавшись покрепче в шёлковый кокон, испуганно воскликнула она. — Хана, милая, очень прошу, без него будет лучше, — уговаривал её мягким тоном Матиас. — Ладно, — поддалась она: с его мастерством убеждения было сложно спорить, ведь он назвал её милой. — Только подождите, — она быстренько заправила обратно под ткань платья грудь, норовившую сбежать. — Готово. Пиджак незамедлительно покинул её плечи, и был безжалостно отброшен в сторону. — Хисока, не могли бы вы освободить правое плечо вашей спутницы от волос? Заправьте их назад и наклоните её голову влево. И склонитесь к её шее. Проделывая все эти манипуляции, коготки его то и дело задевали её шелковистую кожу, и Хана вздрагивала от непредсказуемой болезненности контакта. От точек соприкосновения его теплых пальцев с шеей по всему кожному покрову разбегались изголодавшиеся по такого рода касаниям мурашки. Наконец он закончил, но, увы, Матиса не устроила и эта поза. — Да встаньте вы ближе! Парень, обними её покрепче, не сахарная, не растает! Хисока придвинулся к ней вплотную, и она ощутила его шепот на шее. — Слышишь, снежинка, он утверждает, что ты не растаешь, — с этими словами он обнял её одной рукой за талию, а пальцами другой обхватил тонкую шею. — Вот так! Больше страсти, и не улыбайтесь, молодой человек, вам это не идёт. Выглядит неестественно до жути! — А? — вопросительно воскликнул Хисока. — Вот видишь, — торжествуя, прошептала Хана, — не я одна считаю, что ты насквозь фальшивый. Хисока что-то неразборчиво пробурчал в ответ, но улыбочку всё-таки сбросил. — Отлично! Не двигайтесь! Похоже, у Матиаса был дар ясновидения: а как иначе он смог угадать, что ровно в такой же позиции они находились всего пару дней назад? Правда, сейчас всё было иначе… Полуденное жаркое солнце сделало тело Хисоки горячим, и выделившийся пот, смешавшись с ароматом пряного одеколона, раскрыл сладковато-терпкую ноту мускуса, которая навязчиво лезла в нос и дурманила голову Ханы. Он, словно радиатор, излучал тепло, в ответ на которое бордовый шёлк лип к её влажному, изнывающему от духоты телу. Изображая качественный субститут страсти, Хисока с особым рвением впил свои когти ей в бедро, а давление пальцев на шее с каждой минутой близилось к такому, которое могло с лёгкостью переломить её тонкую шейку. Наконец, горячо выдохнув в натянутый сгиб шеи, он протянул щекотную и вместе с тем волнующую полоску своими мягкими губами к её ушку и ласково прошептал самые нежные слова, на которые, видимо, был способен: — Ах, — прошипел он, оставляя на нежной коже ушной раковины жаркое дуновение своего дыхания. — Если бы ты только знала, если бы ты только могла почувствовать, как мне тяжело удерживаться от того… — его голос задрожал, на мгновение оборвался, словно слова сами боролись за свободу. Он сделал мучительно долгую паузу, в течение которой ощущалось, как его мощная грудь вздымалась, поглощая воздух. На секунду его пальцы неуверенно дрогнули, и он, наконец, выдохнул слова, разрывая молчание напряженным шепотом: — чтобы не сломать тебя пополам. По коже Ханы скользнул ледяной ужас, заставляя её душу съеживаться в клетке. Но решётки этой клетки слишком преобразились за последние дни — она оказалась запертой между пробуждающейся глубокой симпатией и диким, разрушающим разум, животным страхом. Он жонглировал её чувствами, словно опытный канатоходец, проворно балансирующий на верёвке, уверенно удерживая Хану в паутине этих двух противоположных положений. — Долго нам ещё так стоять? — спросила она дрожащим то ли от трепета, то ли от всепоглощающего ужаса голосом. — Нет, еще один набросок и всё! — бодро воскликнул художник. — А что, уже хотите уединиться? — вдруг захохотал он. Чтобы не выпалить грубость в ответ на эту абсурдную шутку, — всё-таки этот живописный уголок и правда согрел её душу, — Хана болезненно закусила губу. Нет, нельзя поддаваться этой провокации. Хисока умышленно дёргал за самые больные тетивы её сердца, вырывая оттуда лишь скрежет и диссонанс, заставляя её звучать, как расстроенная скрипка с порванными струнами в руках жестокого скрипача. Ей же хотелось звучать мелодично, как эоловая арфа, издающие лёгкие ноты при каждом прикосновении нежного бриза. — Всё! Готово! — вдруг отрапортовал усач о завершении своих набросков. Однако, действительно ли им было необходимо уединение? Хана, вспомнив мгновение в лифте, когда её спутник отступил под внезапным натиском её ласк, решила принять бразды правления на себя. Её так очаровали искры их игривого флирта, который он так беспощадно топтал, что, слегка оттолкнув его руки и энергично повернувшись, она мгновенно охватила его затылок обеими руками и с силой притянула к своим губам его, искаженные недоумением. Не желая дожидаться разрешения, она нежно прикусила его нижнюю губу и сладкие мурашки прокатились волной и нашли себе убежище у неё в груди, в животе, а остальные же поселились под кожей, вызывая приятные покалывания и содрогания. Она кончиком языка коснулась его зубов и десен, настойчиво уговаривая впустить её. Он же, пытаясь оставаться в роли стойкого защитника своих границ, слегка открыл рот и высунул язык, разрешая ей немного поиграть с ним. Но Хана, не удовлетворившись легкими прикосновениями, решительно овладела его пылающим и мягким языком, засасывая его, словно изысканный деликатес. Её дыхание участилось, а сердце затанцевало в груди. Когда же он вдруг откликнулся на эту невинную забаву и подался вперёд, углубляя поцелуй, она могла бы, не без труда конечно, но всё же откусить ему его длинный язык, чего ей безумно хотелось, однако Хана в миг оттолкнула его. Удовлетворённо рассмеявшись над его растерянным видом, она вытерла влажные губы тыльной стороной руки, а затем растрепала ему волосы, выбив несколько непослушных прядей из алого лакированного пламени. — Не такой реакции ты ожидал, придурок? — бросила она с вызывающей ухмылкой на лице. Его близость доводила её до безумной истерики, и она жаждала урвать себе хотя бы несколько минут спокойствия. Поэтому Хана вцепилась в его пиджак, сумку и картину, которую Матиас успел упаковать, пока они лобызались, и, погрузившись в полное Зецу, растворилась в толпе прохожих под громкий хриплый хохот художника. У неё не было ни малейшего сомнения, что Хисока вновь её найдёт. Поэтому, надевая пиджак и энергично лавируя между покупателями и продавцами, она пересекла рыночную площадь и, вырвавшись через ворота и преодолев несколько поворотов, добежала до ближайшего летнего кафе, придерживая нерадивую грудь в процессе. Там она взяла себе бокал холодного светлого пива и уютно устроилась под зонтиком, закурив ещё одну папиросу. Капельки конденсата так призывно стекали по изгибам бокала, что она не удержалась и залпом выпила треть, подразнив корешок языка терпкой горечью пшеничного. Увы, семь градусов практически не ударили в голову, даже на такой жаре. Ей нужно было всего-то несколько минут покоя без суеты и сумасшедших арлекинов на горизонте. А он прилип к ней, как жвачка к подошве, которую ничем не отодрать. Хотя не она ли несколько минут назад страдала от того, что он её так неожиданно покинул? Ну нет, это — другое, она просто не ожидала… — Чёрт, — произнесла она сама себе, нервно почесывая переносицу безымянным пальцем. Он так и не дал прямого ответа на вопрос, чего ему от неё нужно, лишь вывел всё в удобную для него игру. Он то неожиданно бросал её, то снова притягивал. Чёртов манипулятор. Его техники были банальны: он вторгался в её личное пространство, буквально притягивал и отталкивал её. Да и их общение было странным. Он словно специально создавал ситуации, в которых она оказывалась абсолютно беспомощной. Надо было отдать ему должное, делал он это, конечно, в своём уникальном стиле, что очень развлекало. Но неужели он действительно думал, что женщина, столько лет работающая с людьми, поведётся на такой пикап, даже в нестандартной обёртке? Какие только ублюдки не попадались ей на пути. Смешно. Опрокинув ещё немного хмельного напитка, Хана мысленно вернулась к той ночи. Лишь только пробудившись, она обвинила его в попытке изнасилования. Но было ли всё так ужасно? Ей снился кошмар, и, возможно, пробудившись, она не смогла отличить фантазию от яви? Не сказать, что она и раньше не оказывалась в таких ситуациях. Но почему же она всё-таки осталась ночевать в одном номере с ним? Хана невесело хмыкнула про себя. Лучшим решением было уйти, и не было бы тогда всех этих проблем. Но она не поддалась инстинкту «беги», она замерла. Он выглядел таким безмятежным во сне, что она не смогла противиться желанию остаться рядом. Ведь она обычная женщина, и иногда ей хочется обычных вещей, например, совместного сна с понравившимся мужчиной. Хотя, быть может, она желала кое-чего совершенно иного. Хана тяжело сглотнула. Как горько и глупо. Впрочем, он и правда угрожал ей законом. Девушка глубоко затянулась табаком и гневно выдохнула едкий дым через ноздри. Смехотворно, что кто-то вроде него решил использовать язык юстиции для угроз. Как будто знал, что её страх перед системой сильнее, чем перед отдельным человеком. Быть униженной государственными органами во много раз страшнее и губительнее, чем человеческими: против одного у неё хотя бы было средство, а против армии «слуг закона» она была абсолютно беззащитна. Она проглотила остатки уже не такого освежающего, но всё ещё приятно щекочущего пузырьками рот, пива и наконец призналась себе, что, поглотив его приступ, начала сострадать ему… даже сочувствовать. Хана в ту ночь страдала от того же, от чего и он, и чувствовала то же, что и он, и теперь не знала, как отделаться от этой связи. Она никогда в жизни не была настолько чувствительной к касаниям, звукам и окружению, насколько была будучи одержимой им, словно бы все её сенсоры оказались вдруг выкручены на предельный уровень восприимчивости. Той ночью она не имела ни малейшего понятия, как справиться с его эмоциями. Да она и со своими-то справиться не смогла. Если бы он тогда не уговорил её остаться, то в лучшем случае её бы уже депортировали из Сагельты, а в худшем — она ждала бы обвинительного приговора в следственном изоляторе. Растерев напряжённые тягостными размышлениями брови, Хана затушила тлеющий окурок в пепельнице и уже хотела подозвать официанта и заказать второй бокал, как вдруг обзор ей закрыл её же чёрный платок. Ткань игриво прыгала в поле зрения, манящая, как червячок на крючке. Уголки её губ слегка приподнялись, и она наигранно вскинула руку, пытаясь схватить приманку без особого ажиотажа. Платок тут же испарился, а нарядный рыболов грациозно приземлился на стул напротив. И тут Хану ждал очередной сюрприз: янтарные глаза его теперь прятались за красными стеклянными фильтрами в виде сердечек, обрамлёнными золотой оправой. Девушка бесшумно рассмеялась, позабавленная его необычной тягой к аксессуарам для девочек подросткового возраста. Она-то обычно предпочитала прятать свои глаза за огромными чёрными непрозрачными очками, которые вместе с направлением взгляда скрывали половину лица. — Хорошо, что у нас с тобой так и не было секса с проникновением, а то я ещё никого не лишала девственности — слишком большая ответственность! — звонко смеясь, пошутила она. Теперь уже его персиковый взгляд кокетливо сверкнул сквозь полусомкнутые веки, он спустил очки на переносицу и, наклонившись ближе, прошептал: — Ну не знаю, снежинка… По-моему, ещё никто не проникал в тебя так глубоко, как я той ночью. Удовлетворённый своим беспардонным ответом, он откинулся на спинку стула и подвинул очки обратно. Хана, планировавшая уже съязвить, что его член далеко не самый длинный из тех, что побывали в ней, быстро сообразила, что такой ответ, скорее, потопит её окончательно, и стыдливо захлопнула рот. К тому же, он, скорее всего, имел в виду инцидент с поглощением его эмоций. — Кстати говоря, о девственниках, — вдруг заговорил он, полируя линзы очков краешком рукава рубашки. — И что с ними? — Я просто умирал от любопытства! М-м-миллуки? Серьёзно? Ему же пятнадцать, — он испытывающе смотрел на неё, криво ухмыляясь. — О боже, — Хана нервно заправила пряди волос за уши, — ты только не подумай: я с ним не спала. Да и клиентом он себя моим называет весьма номинально, — Хисока, вскинув две идеальные розовые брови к линии роста волос, всё ещё сверлил её пытливым взглядом. — Слушай, — продолжала она оправдываться, — там такая семейка у этих Золдиков, что я… — она покачала головой, подбирая слова. — В общем, пару лет назад, ещё на волне всеобщей одержимости интернетом, я решила попробовать подбирать клиентов через сайты в глубинном вебе. Ну, знаешь, разные сомнительные странички с объявлениями… Очень пожалела потом об этом, — сделав паузу, она поморщилась, вспомнив разных извращенцев, которые оттуда толпой повалили на её страницу. Наконец, выгнав их образы из своей головы, она продолжила: — Так вот, он был одним из первых, кто мне написал. Мы долго общались на разные темы. Я ещё тогда подумала, что темы разговоров у него какие-то уж слишком подростковые. Потом мы договорились встретиться, он оплатил поездку в Падокию и обратно, а также отель на три дня. И когда он пришёл ко мне в номер, я даже не знала, что сказать… — вспомнив мальчика, Хана ностальгически рассмеялась. — Знаешь, такое бывает, когда юноши рослые и у них ломается голос, и им кажется, что они могут выдать себя за взрослых. Ну да, мы поболтали, я объяснила ему, что не могу дать ему то, чего он жаждет, однако предложила заведовать частью моих дел. Как-то так. Она совсем забыла, что ей нужно набрать мелкому гадёнышу, который, кажется, продал её источнику проблем, сидящему напротив, за какое-нибудь барахло. Впрочем, ругать мальчика она бы всё равно не стала… — Ну я же сказал, что ты ужасно благородная, — прокомментировал Хисока, возвращая обратно на переносицу до блеска натёртые сердечки. Хана вновь закурила и, скрестив руки на груди, продолжила: — Да дело тут вовсе не в благородстве: я просто жду и мне любопытно. — Ждёшь чего? — Они ведь там воспитывают своих детей, как маленьких солдатиков, ты знал? Хана затянулась, пристально наблюдая за своим ярким собеседником, который, как ей показалось, немного поблёк и вдруг полез в карман, из которого достал колоду и начал тасовать. — Их родителям на них наплевать, они используют их, и это печалит меня… — продолжала она горько свой монолог. — Можешь считать меня наивной и простодушной, но я искренне верю, что однажды кто-то из детишек взбунтуется и развалит всю эту помойку. Как же я мечтаю на это посмотреть… — мечтательно вздохнула она. — Так вот какая ты на самом деле, — высказался он, продолжая сортировать свои карты. — И какая же? — позабавленная, уточнила она. — Любишь разрушения, — протянул он низким скрипучим тоном, больше похожим на стон. Хану от этого заключения пронзило озарение: ей действительно нравилось разрушать, но был нюанс… — А что плохого в том, чтобы выбить почву из-под ног у тех, кто угнетает своих собственных детей? М? — возмущённо призвала она его к ответу. — Да ничего, — пожал он плечами, продолжая умело контролировать потоки карт в своих руках, — я вот люблю наблюдать за хаосом. — Дело не в том, что ты любишь, а что нет, сладкий, мир не вращается вокруг тебя, — пыталась она выдолбить своё возмущение на столешнице, разъяренно тыкая в неё указательным пальцем. — Их старшенький, вроде, всего на пять лет старше Миллуки, представляешь? Пять лет пыток от собственных родителей, которые должны были любить его, обнимать и заботиться! Он был совсем один… А они пытали его током, травили ядом и запирали в подвале, — продолжала она, краснея от гнева, — что будет, когда весь этот семейный «цирк» развалится? Куда эти маленькие солдатики, которых учили только убивать да пытать, себя применят? Пойдут работать модельерами? Или, может, учителями в школу? — почти кричала она. Хана осознала, что её обострённое чувство справедливости вновь взяло верх и стало переливаться через край, когда заметила, как её спутник сжался под напором яростных слов. Он напружинился, словно готовился взлететь, а глаза его потемнели, скрывшись в тени надбровных дуг. Аура, окружающая его тело, стала подозрительно расслабленной, но в то же время натянутой, как мыльный пузырь, готовый лопнуть от малейшего прикосновения. Она не могла понять, что именно в её словах его так задело, но, чтобы избежать дальнейших осложнений, взяла себя под контроль. — Прости, пожалуйста, — попыталась она сгладить обстановку, — ты прав, я действительно иногда завожусь и несу всякое. А это всё — пустое фразёрство. Не обращай внимание, ладно? Хисока вдруг распрямился и бросил на неё притворно-добродушный «сердечный» взгляд, затем вытянулся и поиграл грудными мышцами, поймав её на бесстыдном и уже ставшем предсказуемым подглядывании, чему иронически улыбнулся. Девушка, разумеется, тут же устремила сосредоточенный взгляд вдаль, разыскивая что-то в толпе туристов. — Снежинка любит извиняться, — сказал он, наконец расслабившись на стуле. — Может, хочешь ещё за что-нибудь передо мной извиниться? М-м-м? Или, может, хочешь извиниться наперёд? — Очень смешно, — закатила она глаза и решила наконец позвать официанта. — Извини… — Хана осеклась, а Хисока звонко рассмеялся, обратив на себя взоры ближайших столиков. — Прошу прощения… Ой, да ну тебя! — бросила она в него затушенный окурок, от которого он ловко увернулся. — Официант, — заголосил он, вскинув руку, а затем обратился к ней: — Вот скажи, что бы ты без меня делала? Она уже было разинула рот, чтобы вылить ему в ухмыляющееся лицо ушат словесных помоев, как вдруг её перебил официант: — Что будете заказывать? Хисока где-то с минуту разглядывал меню, прежде чем взять слово. — Моей спутнице принесите ещё один бокал лагера, а мне банановый сплит с двумя шариками ванильного и двумя шоколадного мороженого, большой молочный коктейль со вкусом клубники и двойной порцией взбитых сливок, — он замялся на минуту, размышляя: — а ещё мараскиновых вишенок, чем больше, тем лучше. На этом всё! — протянул он под конец своим медовым баритоном. Записав заказ, официант наконец удалился, и Хана, смеясь, заговорила: — Я так и знала, что тебе двенадцать лет, — продолжала она давиться со смеху. — М-м-м? Ну, разумеется, — говорил он, театрально положа руку на сердце. — На самом деле в этом теле заперта двенадцатилетняя девочка. — О боже! — она фривольно схватила его за подбородок, пытаясь заглянуть в рот. — Ты что, съел ребёнка?! Реакция его была молниеносной — Хисока неожиданно схватил её за запястье и притянул к себе. — Попалась, — смотрел он ей в глаза, не моргая. — Думаешь, можешь вот так хвататься за меня, и тебе за это ничего не будет? Рука его, словно мощный капкан, сжимала её тонкое запястье, угрожая оставить без кисти. Хане даже показалось, что её сустав звонко хрустнул от напряжения. — Отпусти меня, ублюдок, — процедила она злобно сквозь зубы с нотой отчаяния. — Нет уж, — жизнерадостно парировал он. — Когда рыбак наконец ловит рыбку, он делает так, — Хисока насильно притянул её ещё ближе и, оказавшись над ухом, произнёс: — Ам, — и клацнул зубами, мимикрируя её утреннюю угрозу. Затем, легонько оттолкнув, он ослабил хватку и развернул её руку ладонью вверх. — Смотри, — прошептал он, накрывая захваченную ладонь её же чёрным платком, искушая пальцы схватить струящуюся ткань. Когда он отдёрнул его, в ладони оказалась чёрная бархатная коробочка. — Вот, как и обещал, — оскалился он своей акульей ухмылкой. Хана выдернула руку из ослабшей ловушки и, ощупав, как она поняла, неповреждённый сустав, потрясла коробочку над своим ухом. Судя по размеру, та хранила в себе какую-нибудь безделушку вроде ожерелья или комплекта аксессуаров. — Ну что ж, спасибо, — поблагодарила она безразлично, пряча подарок в сумку. — Осталась только прогулка и ужин, а дальше — я свободна. — Что, даже не откроешь? — разочарованно удивился он. — А зачем? — индифферентно пожала она плечами. — Держу пари, что содержимое не оставит тебя такой равнодушной, — лукаво ответил её спутник. Изображая волнение, Хана наигранно улыбнулась и, пританцовывая на стуле, щёлкнула замочком на коробочке, которая, открывшись, явила ей... — Нож Бена? Серьёзно? — с миной отвращения уточнила она, крутя в руках изящный, сияющий аурой серебряный ножичек с инкрустацией рубинов на рукояти. — Это не просто нож Бена, — выхватил он у неё оружие. — Это ритуальный нож. А ещё, — он надавил на один из рубинов, и острое лезвие спряталось в рукоятку, превратив ритуальное оружие в крохотный аксессуар, больше похожий на изысканный футляр для губной помады. — Он складной, — продолжал он щёлкать кнопкой, демонстрируя главное преимущество своего подарка. — В следующий раз сможешь пустить кому-нибудь кровь красиво, — прошипел он последнее слово, словно змей. — Ладно, дай сюда, — Хана отобрала у него новую игрушку и, нажав на кнопку, вздрогнула, когда лезвие с щелчком вырвалось из тайника. — Красивый, — вынесла она свой вердикт, потирая стройные ряды маленьких красных кристаллов, подбирающихся витиеватыми ажурными завитками и берущих в кольцо рубиновую кнопку. Хана вытянула руку на свет, любуясь, как лучи теряются в лабиринтах граней драгоценных камней и покидают их крохотными вспышками через доведённые до совершенства вершины. Ещё с детства склонность к контемпляции заставляла её взгляд зацепляться за какую-нибудь гальку или самоцвет под ногами, и она уже представляла, какую увлекательную историю о своих приключениях они могут поведать. Вот и сейчас, она изумлённо разглядывала искусно изготовленную рукоять, заинтригованная фантазией о мастерстве, с каким был сотворён этот танец кровавых кристаллов. Неожиданно поток её сознания был прерван лёгким прикосновением холодной влажной руки и настолько еле заметным, словно внезапный порыв северного ветра лизнул щёку. Хана перевела взгляд на своего спутника и застыла: он чрезвычайно пристально смотрел на неё. С его лица разом исчезло дурашливое выражение, а глаза поразительным образом посерьезнели. В них мелькнуло что-то подлинное, беспримесное — но не враждебность и не ненависть. — Хана, — вдруг прошептал он мягко, и сердце у неё в груди перевернулось и затрепыхалось в горле, — только не говори маме, — продолжил он, — а то она меня убьёт. Девушка не могла прийти в себя, и, непонимающе хлопая своими бесцветными ресницами, ошалело таращилась на него. — Это какая-то шутка? — испуганно в полголоса произнесла она. — Ты издеваешься надо мной? Он ещё какое-то время искал пытливым взглядом мельчайший проблеск в её глазах и, не найдя, сдался. — Ну разумеется, — хохоча, подтвердил он. Впрочем, возможно, она себе это напридумывала и ничего особенного во взгляде его не было, он просто дурачил её как всегда. — Ясно… — придя в себя, наконец, выдавила девушка. — Слушай, может ты вернёшь мне платок и отложим вторую половину сделки? А то у меня ещё вечером работа, знаешь, я бы хотела подготовиться, — попыталась она вновь договориться, пряча нож в сумку. Он выбивал её из колеи своим неуравновешенным поведением, поглощая едва накопленные крупицы энергии. — Нет, — коротко отрезал он, — не знал, что такая работа требует подготовки. — Любая работа требует подготовки, клоун. Она на то и работа, — огрызнулась Хана. Дальнейшие речи по поводу значимости подготовки в её деятельности прервал официант, принёсший бокал светлого фильтрованного и гору Кукуру взбитого жира с сахаром, усыпанную дюжиной коктейльных вишенок. Хана наблюдала какое-то время со странной смесью отвращения и забавы за тем, как он поглощает эту десертную фантазию любого ребёнка школьного возраста, прежде чем прокомментировать: — Я вот одного не понимаю, как ты умудряешься пожирать такое количество сахара и жиров и при этом не толстеть? Сколько процентов жира в теле? Десять? Девять? — Извини, но вообще-то шесть, — оскорблённо парировал он. — Оу, ты, наверное, очень гордишься собой, — закатила она глаза, делая глоток. Терпкость ледяного лагера обожгла и связала горло, отчего Хана, зажмурившись, встрепенулась. — Что-то не так? — М? — посмотрела она на него удивлённо. — А-а-а, нет, — поняв, о чём он, отмахнулась. — Просто давно не пила алкоголь, и вот приговорила пару бокалов, и уже хочется залить в себя ящик, — рассмеялась Хана, застенчиво прикрывая рот ладонью. Затем, не захотев обсуждать свой алкоголизм, решила сменить тему: — И что сказал художник? — Какой художник? — спросил он, потягивая молочный коктейль через соломинку. — У тебя память как у рыбки. Художник, который недавно нас рисовал, — возмущённо заявила она. — Ах, этот художник! Сказал, что за пару миллионов нарисует за месяц, а так когда-нибудь, если повезёт, сможем урвать на аукционе, сделав ставку. В общем, обычный мошенник. Да и я порядком поиздержался за эти выходные, поэтому уволь. — Что значит поиздержался? Только не говори, что ты потратил все деньги. — А что если так? Извинишься передо мной? — ехидничал он. — Вот ещё, сам виноват. Всем, кому должна, прощаю, в особенности тебе, — сложив руки на груди, фыркнула она. Хисока уже закончил трапезу и игрался с останками вишенок, гоняя их по тарелке. — Куда дальше? — осушив бокал, поинтересовалась она. — О чём ты? — удивился он. — Ну у тебя же был какой-то план или нет? — Нет, — пожал плечами, а потом, очаровательно улыбнувшись, глянул на неё. — Ну ты же работник развлекательной сферы, так что я был уверен, что ты что-нибудь придумаешь. — Ну какой же ты всё-таки наглый тип. Мало того, что ты обокрал меня, так теперь я ещё должна развлекать тебя? Да ну тебя, — встала она, поправляя надоедливый пиджак. — Я пойду куда хочу, а ты уж, если хочешь, то присоединяйся. Хана решительным шагом направилась к метро. Она с воодушевлением нацелилась посетить Центральный парк, который как раз находился недалеко от её отеля, чтобы, если представится возможность, схватить свой платок и скрыться от своего пленителя переулками. Когда она уже ступила на лестницу в подземку, Хисока остановил её за запястье. — Я не люблю ездить в метро. — Ой, богатенький мальчик, который поиздержался, предпочитает такси? — издевалась Хана. — Бедненький. — В часы пик там слишком многолюдно и шумно, а от скрежета поезда у меня болит голова, — мягко улыбнулся он. — Ты ведь шутишь? — скептически поморщила она нос, а он лишь пожал плечами. По правде говоря, она и сама не была особо охотлива до поездок в метро, а делала это исключительно из экономии средств и времени. — И что ты предлагаешь? — Можем пойти пешком. — До Центрального парка пешком идти где-то час. — Можем побежать, будет быстрее, — усмехнулся он. — Ты издеваешься? Ты будешь бежать, цокая своими шпильками, а я, придерживая сиськи. Вместе мы будем выглядеть не как парочка на прогулке, а так, словно опаздываем на последний автобус до психушки. — Велосипед-тандем? — смеясь, спросил он. — Два психа на парном велосипеде? Какая прелесть, — брезгливо фыркнула она, скрестив руки. — Ты представляешь, что это будет за зрелище? Просто вызови такси, а то у меня телефон разряжен.

***

Хана влюблена в этот раскинувшийся посреди исполинских небоскрёбов парк и, наверное, только ради него продолжала держаться за Йорк-Нью. Раньше ей нравилось ходить босыми ногами по идеально ровно подстриженным лужайкам, словно по зелёным коврам, расстеленными ради бесчисленных пикников и зон отдыха. Их горьковатый травянистый аромат во время стрижки щекотал нос, наполняя грудь свежестью. Время от времени она с радостью сбегала от жары и городской суеты в прохладную тень деревьев, дарящих временный приют. Сплетающиеся кроны старых дубов и вязов создавали извилистые арки над усыпанными мелким гравием дорожками. А свет, играющий на листве, переливался крошечными вспышками, словно мириады маленьких звёзд, зажжённых днём. Когда ей казалось, что в её мире всё погибло, она останавливалась у искусственных прудов и подсматривала за царящей там жизнью: парой лебедей, величественных и грациозных, медленно скользящих по спокойной глади пруда, оставляя за собой едва заметные волны; суетливыми забавными утками, обычно мирно плавающими в одиночестве или маленькими группками, которые, едва заметив хлебные крошки, упавшие с берега, тут же сбивались в шумную и хаотичную гурьбу. Сейчас они прогуливались мимо цветущих кустов рододендронов и гортензий, добавляющих пейзажу красочности своим разнообразием. Желая ощутить кончиками пальцев нежность живой природы, Хана протянула руку к пышным соцветиям. Если бы её спутник захотел, его шевелюра могла с лёгкостью раствориться в одном из этих ярко-розовых кустарников. Она шла и тихо посмеивалась над его умением передвигаться по гравию на тонких каблучках: он словно даже не замечал неровности покрытия тропинки и плыл впереди неё без особых усилий. Когда они молча преодолели центральную аллею и дошли до открывшихся зелёных холмов и пруда, Хана вмиг подскочила к представшей перед ними старой раскидистой магнолии и, подняв с земли самый свежий из опавших цветов, окликнула своего компаньона. — Постой! — Всё ещё командуешь мной? — глядел он на неё пронзительно сквозь свои девчачьи окуляры с красными линзами в форме сердечек. — Ну ты такой послушный, сложно удержаться, — подошла она к нему вплотную, крутя цветок в руках. Некоторое время Хана разглядывала его симметричное лицо, отражавшее грани настроения: изумрудное для радости и розовое для печали. И вдруг лукаво спросила: — А ты знаешь, зачем некоторым цветам нужны шипы? — Цветы меня никогда не интересовали, — он повел плечами, — и всё же, смею предположить, чтобы ранить до крови тех, кто попытался их сожрать. — Ну ты и дурной, цветы никого не хотят ранить, они по натуре своей слабые и простодушные и лишь храбрятся, думая, что если у них шипы, то все их боятся. — Ну и к чему ты ведёшь? — прищурился он. — Да так просто, факт из детской книжки, — не найдя места получше, девушка воткнула ему цветок в центр лакированного гнезда, которое он, очевидно, считал стильной прической. — Теперь ты цветочный горшок. Поливай свой цветок каждый день, чтобы он укоренился и не увял, — рассмеялась она напоследок, стремительно ускользая в сторону пруда через зелёную лужайку, усыпанную пикниками. — Куда ты уходишь? — У меня есть идея! Догоняй! Хана окончательно решилась, что сегодня станет самым чудесным днем за последнее время. Она решила освободиться от всех тягот хотя бы на один день. Глаза её вспыхнули от одной мысли, а по телу разлился приятный жар — никогда ещё она не чувствовала себя такой возбужденной и живой. В душе внезапно появилась невероятная легкость, не пустота, а именно лёгкость и невесомость, как будто все тревоги и заботы испарились. Плечи освободились от невидимых грузов, которые она так долго несла. Она, словно бабочка, освободившаяся от своей кокона, воспарила к своей цели. — Что за идея? — Видишь? — показывала она рукой в сторону площадки для игр. — Это столы для пинг-понга. Сыграем? — Ты серьёзно хочешь посоревноваться со мной? — О-о-о, а это запрещено? — Вовсе нет, просто не думаю, что ты потянешь. Я ужасно хорош в соревновательном спорте, — сказал он самоуверенно. — Ты меня недооцениваешь. В моей жизни был почти годовой период, когда я только и делала, что курила траву, смотрела порно и играла в пинг-понг, так что я профи. — Как мило. Надеюсь, ты делала всё это не одновременно? — смеясь, спросил он. — Когда как, но чаще одновременно, — пожала она плечами. Уложив свой холст на ближайшую скамейку, Хана взяла инвентарь для игры и растянула сетку на одном из шести столов, затем стала чеканить шарик ракеткой, разминаясь. — Не представляю тогда, как ты планируешь победить, если здесь нет порно и травы, — ёрничал он. — Ну как же нет, — поймав мячик рукой, девушка указала на него ракеткой, — вот порно, — затем на газон, — а вот трава. Все условия соблюдены, так что у тебя нет против меня шансов, — пошутила она, на что он по-мальчишески рассмеялся. Хане стало не по себе от его смеха, и, решив прервать его веселье, она перешла сразу к правилам: — Так вот, это будет не просто пинг-понг, а правда-или-действие-пинг-понг. Мы будем играть пять сетов, на кону стоят вопросы: одна победа равна одному вопросу, на который участник обязан ответить, либо выбрать действие. Ну как? Заинтересовался? Хисока принял излюбленную позу манекенщика и, ловко жонглируя запасными мячиками одной рукой, некоторое время размышлял над её предложением. — Можешь просто сразу ответить на пять моих вопросов, ну или выполнить пять моих просьб и не будем тратить время впустую, — наконец, снисходительно сказал он, пожимая плечами. — А-ха-ха, ну конечно, размечтался. Ты меня заинтриговал, так что я свои вопросы из тебя зубами вырву, — осклабилась она. — Тогда почему пять, а не шесть? Если мы равны по силам, разве три на три не по справедливости? — Это хороший вопрос, юноша, — закивала она. — Я считаю, что проигравший должен чувствовать себя проигравшим. Никакого равноправия на моей площадке. К тому же, это одно маленькое неравенство подстегнёт азарт. Разве ты так не думаешь? — Думаю, — он поцеловал вдруг ракетку, — проигрыш мне будет лучшим воспоминанием в твоей жизни. — Вау, вот это самомнение, конечно. Я поражена. Так играем? — Да, можешь подавать первой, чтобы хотя бы чуть-чуть уровнять шансы. — Как великодушно. Не будь так высокомерен, зефирчик. Кстати, ауру использовать нельзя! — Эй! Это нечестно! — надулся он. — Ну заплачь ещё, — закатила девушка голубые глаза. — Я подаю! — бросила она и, на миг задержав мяч в объявшем его космосе, отправила в ускоренный полёт. Игра началась, и на столе между ними разгорелся настоящий бой. Хисока подхватил подачу с лёгкостью, и вот уже мячик летел обратно с невероятной скоростью, точно метко пущенная стрела. Первый сет начался с напряжения, которое можно было буквально ощутить в воздухе. Хисока, сосредоточенный и уверенный в своих силах, посылал мяч с такой точностью и силой, что Хане приходилось изо всех сил стараться отбивать его удары. Каждое его движение было плавным и точным, заставляя её метаться по столу в попытке не уступить ни одной его подаче. В один момент, когда мяч летел прямо к краю стола, Хана, отчаянно пытаясь его отбить, запуталась в длинных рукавах его огромного пиджака, с которым так боялась расстаться. Пытаясь удержать равновесие, она сделала несколько нелепых шагов назад и, не справившись, с визгом рухнула на траву. Хисока, наблюдая это зрелище, не смог сдержать громкий смех, его глаза блестели от веселья. — А по прогнозу сегодня жара! Вижу, соврали. Как минимум одна снежинка упала, — разглядывая свои ногти, злословил он. — Очень смешно, пряник, — раздражённо оскалилась Хана. — Это всё из-за твоего дурацкого пиджака, — рассерженно отряхнувшись, она наконец решилась избавиться от надоедливой вещи, — ну всё, берегись! Хана аккуратно поправила грудь так, чтобы она продержалась на месте хотя бы ещё три сета, и скинула пиджак на траву. Она провела руками от бёдер к груди, проверяя всё ли на месте, и потянулась, растягивая напряжённые мышцы. — Эй, это запрещённый приём! — направив на неё теннисную ракетку, возмутился он. — Вот ты извращенец! Это обычное женское тело! У твоей матери было такое же, так что постыдись! А вот твоя полупрозрачная рубашка совершенно точно запрещённый приём! — Вообще-то я всего лишь одеваюсь так, как мне нравится, а если тебя что-то смущает, то это уже не моя проблема, снежинка. — Ну это платье подогнал мне ты, поэтому страдай! Во втором сете Хана взяла себя в руки и действовала более решительно. Подготовившись, она подавала более уверенно, стараясь предугадать каждый шаг Хисоки. Мячик взлетал и падал, описывая замысловатые траектории, и каждый удар стал более точным и мощным. Адреналин разливался по её венам, давая ей энергию и сосредоточенность. Хана двигалась с лёгкостью, ловко отбивая каждый мяч. И вот в один миг, увидев, что Хисока приближается к сетке, она решила воспользоваться этим. Сделав вид, что собирается отправить мяч направо, Хана соблазнительно выгнулась и в последний момент резко изменила траекторию удара и послала мяч влево. Её противник, на мгновение засмотревшись, упустил этот манёвр из виду, а когда попытался дотянуться, мяч уже коснулся стола с другой стороны. Он остановился буквально на секунду, прищурившись смотря на Хану, а она лишь хитро улыбнулась. Этот неожиданный ход дал ей дополнительное преимущество, и к середине сета она уже уверенно вела в счёте, чувствуя вкус победы. — Ладно, должен признаться, я первый раз играю в пинг-понг. — Ну ты согласился, так что не моя проблема, котик. Третий сет был самым напряжённым и захватывающим. Они сражались за каждый мяч, словно от этого зависела вся игра, и напряжение в воздухе можно было буквально осязать. Удары Хисоки становились всё более хитрыми, он изобретал разнообразные тактические приёмы на ходу, пытаясь застать Хану врасплох. Но Хана внимательно следила за его движениями, с лёгкостью читая его тактику. Год игры в пинг-понг со всеми способными на это жителями Метеор-Сити не прошёл даром. Мяч летел низко над сеткой, и каждый раз, когда Хана отбивала его, казалось, что он вот-вот коснётся стола. Она отбила мяч под крутым углом, и тот полетел в неожиданный угол. В какой-то момент мяч ударился об угол стола и изменил траекторию, летя в сторону, где Хисока не ожидал его увидеть. Хана едва успела отреагировать, но с ловкостью и грацией всё же отбила мяч обратно. Они лишь обменялись улыбками, понимая, что игра становится всё более непредсказуемой и увлекательной. В конечном итоге, Хана снова взяла верх. Счёт был в её пользу, и она чувствовала, как уверенность в своих силах растёт с каждым выигранным сетом. Четвёртый сет начался с заметной нервозности в воздухе. Хисока, собрав все свои силы и концентрацию, выглядел абсолютно непоколебимым. Его удары стали более энергичными и точными, каждый из них отдавал резонансом в пространство, подчёркивая его сосредоточенность и решимость. Аура вокруг его тела вместо того, чтобы волноваться, струилась, как вода. Хана старалась отбивать каждый его удар, но Хисока быстро вырвался вперёд, ведя в счёте. Его атаки были молниеносными и мощными, и казалось, что он предугадывал каждое её движение. — Сдаёшься? — поддразнил он, остановившись на мгновение и глядя ей прямо в глаза. — Не дождёшься! — сердито покачала она головой, и в её взгляде читалась непоколебимая решимость продолжать борьбу. Она изо всех сил пыталась удержать мяч в игре, стремясь восстановить баланс. Каждое её движение стало точнее, но напряжение и усталость начинали сказываться. К концу сета Хана была измотана, её руки дрожали от напряжения, а дыхание становилось всё тяжелее. К тому же ей постоянно приходилось придерживать грудь одной рукой, чтобы та не убежала. Несмотря на все её усилия, Хисока уверенно выиграл этот сет, утвердив своё превосходство в этом раунде. Хана понимала, что ей нужно собраться и использовать последние резервы сил, чтобы вернуть себе преимущество в следующем сете. Ей нужны были все три вопроса! Она уже знала, что спросить у него или попросить, если он не ответит. Поэтому она медленно и грациозно приступила к разминке между сетами. Её тонкие и гибкие пальцы сначала осторожно массировали запястья, а затем плавно перетекли к плечам, в которых виднелась мягкая линия грациозной мускулатуры. Она приподняла руки над головой, будто тянулась к солнцу, и покачала головой, разминая шею, отчего её длинные волосы сияя заструились по спине, словно белый ситцевый водопад, отбивающий хлопки яркого света. Легко покачивая бедрами, она сделала несколько шагов вокруг голубого стола, подражая утонченной величественной лебедице в парковом пруду, старательно не замечая взгляд своего соперника, который следил за каждым её движением, за каждой дугой, описываемой её руками-крыльями, и за тем, как её белая пышная грудь, стиснутая душной красной тканью, немного вздрагивает от ритмичных движений. Хисока тяжело сглотнул и прочистил горло. — Я готова, подавай. Решающая партия стала настоящей проверкой на выносливость и силу воли. Они играли так, будто от этой партии зависела вся их жизнь. На самом деле на кону стоял тот самый последний вопрос, который так искушал своей исключительностью, и в то же время ужасала возможность упустить его навсегда. Мяч летал в воздухе, отражая их тяжёлые удары и упорство. Каждый раунд становился всё более напряжённым, создавая атмосферу, наполненную адреналином, сосредоточенностью, запахом пота и взаимным желанием. Хана чувствовала, как её силы на исходе, но также понимала, что это возможно её последний день, и она не могла позволить себе проиграть. Решимость и желание победить преобладали над усталостью. Она играла с невероятной отдачей, каждый удар был точным и выверенным. Хисока тоже не хотел уступать. Его движения были быстрыми и точными, он с лёгкостью отбивал большинство её ударов. И вот настал решающий момент: Хана, напрягшись до предела и сосредоточив ауру в глазах, сделала неожиданный удар. Мяч полетел под необычным углом, скользнув по краю стола и отскочив так, что Хисока, решив схитрить, притянул его скрытой аурой. — Мошенник! — завопила она, бросая в него мячик. — Я так и знала, что ты всё это время дурил меня и использовала ауру! — Не обольщайся, я просто подарил тебе победу в последнем сете по доброте душевной, — произнёс он свысока, ловя мячик. — Ой, да как скажешь! Я победила, а на твои фантазии мне плевать. И где мой цветок? — У меня в волосах, — ответил Хисока, потрогав свою пышную шевелюру. — Надо же, а у тебя есть потенциал быть неплохим цветочным горшком. Оставался лишь ужин, и на этом всё. Они преломят вместе хлеб, и она, наконец, будет полностью свободна от всего, что её так давно угнетало.