Природа любви

Привет, я вижу этот мир таким, какой он нет Я так хочу, но так боюсь приобретать пистолет Я думаю, что многим это покажется смешным Но у меня есть масса вопросов к тому, кто считает, что он неуязвим Но я лежу, словно рыба в прибрежной грязи И вот что я думаю с этим в связи

Я вижу, вижу, вижу Я вижу всё как есть Но я прошу потише И я прошу не здесь Я выдам добровольно, что мне сказала жизнь: «Когда кому-то больно, кому-то заебись»

Я жизнь люблю… Серебряная Свадьба

***

Хана, годами в одиночестве отдыхающая на скамейках этого парка, была одержима фантазией о пикнике в компании кого-то ещё. Все эти идиллические сцены из жизни обычных горожан будоражили её воображение своей простой, но недоступной ей незамысловатостью. Они напоминали ей безвкусные литографии из цикла «Семейный мир и уют», но в них для неё всё равно было что-то невыразимо притягательное. Вот семейная пара с двумя милыми детьми уютно расположилась на коврике, поедая огромную пиццу, корками от которой дети весело атаковали друг друга, пока их родители миловались, не обращая внимания на своих чад. И в то же время на другом коврике, как заметил её пошлый спутник, целовалась пара юных влюбленных. Молодые люди, одержимые страстным желанием своей плоти, предавались публичному петтингу, неловко пытались скрыть реальное положение своих неуклюжих ладошек и коленок. Чуть дальше, на третьем, одинокая молодая женщина погружалась в любовный роман, удерживая одной рукой книгу, а другой — пушистую, истеричную собачку, которая яростно рвалась на волю, стремясь покусать кого-то из проходящих мимо. Собаки, казалось, были её единственными спутниками в этом мире, что не вставал ни в какое сравнение с вымышленными историями в книгах. Хана тоже хотела довольно заурядных вещей: разделить с кем-то трапезу на лужайке, снять обувь и зарыться ногами в густую мягкую зелёную траву, утопая в ней пальцами, ведя при этом занятую беседу. Увы, Мачи не интересовали пикники, а своим клиентам она их предложить не решила. Ведь ее услуги не являются особыми видами кейтеринга на открытых площадках. Но это сегодня уже не имело никакого значения. Она предложила своему спутнику взять напрокат одеяло для пикника, купить фрукты и ягоды в ближайшем ларьке, на что он охотно согласился за неимением более увлекательного плана, и, в добавок, соблазнила его зайти в глубь паркового леса, многозначительно намекая на нечто более сладостное, нежели поглощение пищи в компании друг друга. Хана умела быть убедительной, когда этого требовала ситуация, и именно сейчас ситуация требовала воплощения её давних желаний! Они расположились на лужайке, окружённой стройными и долговязыми кедрами, которые тянулись к лучам гибнущего в багряном зареве солнца. Казалось, сам свет, не желая уступать тьме, отчаянно цеплялся своими пылающими пальцами за верхушки деревьев, резко подрагивающих на ветру, стремясь стряхнуть его за край горизонта. Эти плотные ряды дрожащих кедров окружали поляну, создавая надёжный заслон от порывистого ветра. Не желая застудить с трудом сбережённые придатки, которые девушка хоть никогда и не планировала использовать, но всё равно трепетно дорожила ими, она комфортно устроилась на одеяле, подложив под себя свернутый пиджак. Несчастная вещица пережила за один день столько сминаний и комканий, сколько, наверное, не переживала за всю жизнь! Хана вновь закурила и, наполняя лёгкие ядовитыми смолянистым дымом, принялась наблюдать за чудищем, которое удобно улеглось на бок рядом с ней, подперев свою голову рукой. Он, как любое сказочное чудовище, любил блистать атрибутами своей чудовищности: его янтарные глаза, скрытые за красными любовными очками, задумчиво смотрели вдаль, а точёная рука плыла по воздуху к губам, неся черешневый плод. Хана бросила довольный взгляд на плед и лакомства — их вид согрел её желудок своей тривиальностью и обыденностью. Блестящая черешня, чёрная, как ночь, с капельками конденсата на кожице, так и просилась взорваться сладким соком на языке. Лежавшие рядом бархатистые и тёплые на ощупь персики, обещали вкус райского яблока своей сочной мякотью, нектар которого угрожал растечься по губам, оставив липкий след на кончике подбородка. Упругие тёмно-зелёные гроздья винограда, словно драгоценные камни, манили к себе таящейся в них свежестью. И красная клубника источала безумно яркий аромат, вызывающий непреодолимое желание откусить и насладиться её лёгкой кислинкой. А сливы, плотная глубоко-пурпурная кожица которых скрывала нежную волокнистую мякоть, сулили сладковатый и слегка терпкий вкус. Хотелось, чтобы было нормально, как у всех. Однако, глядя на этот пир горой, она если и ощущала голод, то вовсе не как физиологическую потребность. Точно нет. Этот голод — душевный, как безграничная пустота, лишённая радости и смысла, — чёрная дыра, высасывающая жизненную силу и оставляющая лишь тягучее ощущение нехватки, нужды в районе живота. Духовный желудок сжимался, кричал, требовал насыщения, которое не могло быть удовлетворено. Нормально — это миф. У неё уже не могло быть нормально и не могло быть, как у всех. Все её нелепые надежды на любую нормальность рассыпались в щепки ещё в сентябре прошлого года, когда Геней Рёдан избрал путь тотальной бескомпромиссной ненависти, полностью уничтожив клан Курута. И не далёк был тот час, когда они попросят её об услуге, в которой она не сможет отказать. Quid pro quo. Они помогли ей, и теперь она обязана отплатить им той же монетой…. чего ей очень не хотелось. Но, тем не менее, она сама предложила им свою душу в обмен на помощь. Этот чудовищный акт концентрированного насилия оказался беспрецедентным для мирового сообщества, и Хану угнетала мысль, что она хоть и опосредованно, но оказалась к нему причастна. Всё началось ещё несколько лет назад, когда Куроро предложил поучаствовать ей в распространении вируса «Я люблю тебя». Её всегда фасцинировал его живой ум и то, как он предвосхищал течение глобальных тенденции, поэтому не только она делала многие вещи для группировки на волонтёрских началах. Одержимость интернетом повела страны большой пятёрки по ускоренному пути глобализации, и Люцифер предложил «прощупать» глубину доверия к сети, запустив в неё «любовного» червя. Вирус был простым: аудио-файл с названием «Я люблю тебя» приходил на почту с темой «Любовное письмо», человек открывал его и слушал жутковатую песенку о неразделённой больной любви, спетую загробным заунывным голосом:

В лунном свете бродит тень,

Моя любовь — твой вечный плен.

Сквозь мрак ночной тянусь к тебе,

Но ты не слышишь призыв мой в тишине.

Мрак за окном, в душе тоска,

Любовь моя не принята.

В сердце скрипнет старый чертог,

Мой поцелуй — твой последний вздох.

Разумеется, на это клевали, ведь человечество одержимо желанием любить и быть любимыми. Кто-то всегда ждёт любовного послания от объекта своей страсти. Куроро всего лишь надавил на базовую функциональность любого живого существа: желание размножаться, передавать своё ДНК, смешивая его с кем-то наиболее подходящим. Когда же трек заканчивался, запускался простенький скрипт, который пересылал это же сообщение всем контактам жертвы. Хана была настолько заинтригована этим любопытным экспериментом, что предложила свой голос для записи. Там, где есть любопытство, этике места нет. В этой, на первый взгляд, забавной игре она совсем не усмотрела предвестника зарождения бессмертного духа терроризма. И с тех пор этот плач банши, воспроизведённый её скорбным воем, лился из каждого динамика. СМИ были захвачены этой новостью уже на протяжении двух месяцев, когда Рёдан наконец взял на себя ответственность за распространение вируса, опубликовав его на своей странице в сети. Медиа потешались и упражнялись в злословии, не нашлось ни единого желтушного журнальчика, который бы не выпустил свой еженедельник с заголовком на всю страницу: «Геней Рёдан: террористы неразделённой любви!» или же «Геней Рёдан: несчастные сиротки!» И если масс-медиа устраивали соревнование в изобретении самого глумливого заголовка, то вот мафия заинтересовалась, усмотрев в этом хорошо проведённую пиар-кампанию, и даже предложила своё спонсорство. Работа со спонсором велась по прежнему принципу реципрокного обмена. Рёдан предоставлял Метеор Сити в качестве центральной площадки для хранения и распространения информации, — разумеется, речь шла вовсе не о новостях и онлайн энциклопедиях, — а спонсор приносил эту самую информацию. Хана не знала, кто этот спонсор, лишь краем уха слышала, что это он дал наводку на клан Курута. Был ли у Курута какой-то грешок или нет, Хана тоже не имела ни малейшего понятия. Одним из предметов обмена были её контракты, остававшиеся в Какине с тех самых пор, как она бежала из него под страхом смертной казни за участие в заговоре и предательство идеалов мафии. Ах, если бы она ещё знала, что участвует в заговоре и предаёт какие-то там идеалы. Проще говоря, за её контракты, которые Герман заключал со своими подельниками и хранил у себя, она готова была душу дьяволу продать. Что в целом и сделала. Она-то думала, что, получив их на руки, сможет наконец ощутить себя свободной, зажить вожделенной «нормальной жизнью» без дамоклова меча над головой… Увы, мир не так прост. Когда в информационное поле вдруг просочились подробности трагедии, они, как двенадцатибалльное землетрясение, изменили рельеф реальности навсегда.

Членов семьи заставили смотреть друг на друга, когда их многократно пронзали ножами, а затем обезглавили, пока они ещё были живы. У чистокровных членов клана вырывали глаза, в то время как у тех, кто вступил в клан через брак, глаза раздавливали и наносили им более жестокие раны. Взрослые мужчины получили больше всего ран, предположительно в ходе борьбы перед пленением. Тех, кто не был связан кровными узами с кланом, изуродовали, чтобы подать пример. Затем головы всех, у кого были Алые Глаза, последовательно отрубили. Поскольку алый цвет вызывается гневом и делает глаза более ценными, сообщается, что члены Труппы пытали детей на глазах у родителей, чтобы усилить алый цвет. В завершение было оставлено сообщение: «Мы примем всё, что вы оставите здесь, но никогда не берите у нас ничего».

Не столько потрясла бесчеловечность деяния, сколько его полная безнаказанность, стёршая демаркационную линию, обозначающую границы терроризма. Если раньше зло таилось под землёй, то теперь оно пробилось на поверхность, проникая своими хтоническими ветвями даже в самое сердце культуры. Злокачественные сейсмические волны с тех пор сотрясали мир, врываясь в действительность стихийными вспышками насилия. Террор уже и так присутствовал повсюду в гомеопатических дозах, проявляясь в институциональном насилии — как ментальном, так и физическом. Геноцид клана лишь кристаллизовал все компоненты этой суспензии. Рёдан старался отстаивать интересы жителей Метеор-Сити, которые, к сожалению, не распространялись на тех, кто воображал себя в будущем достойным гражданином одной из стран большой пятерки и покинул город, надеясь получить хотя бы статус беженца. Ведь если не виноват никто, то виноваты все, не так ли? Нужно обязательно кого-то вывести на площадь, привязать к позорному столбу и отхлестать плетью, а если наказать некого, то нужно наказать всех. Пятёрка тут же исключила метеорцев из всех льготных программ переселения, параллельно отлавливая и депортируя тех, кто ещё только стоял в очереди. Больше всего, конечно, пострадали подававшие запрос в Соединённых Штатах Сагельты, которые находились в непосредственной близости от зоны отчуждения на Йорбиском континенте. А Хана ждала в этой очереди уже пару лет и лишь чудом избегала депортации. Желая откреститься от гнетущих воспоминаний о том, как она сменила один меч на другой, Хана исподтишка подглядывала, как Хисока раз за разом изящно тянулся к черешне. И, вопреки желаемому, каждый его жест, плавный и уверенный, заставлял её нутро сжиматься в дрожащий комок с ещё большей силой, а к лицу и загривку липло парализующее онемение. Его, на первый взгляд, расслабленные движения несли в себе что-то неестественное, будто за ними скрывалась некая леденящая душу тайна. Плавность суставов напоминала грацию балерин, скользящих по сцене, словно лебеди, демонстрируя кажущуюся лёгкость движений, доступную лишь после тысяч часов изнурительных тренировок. Из-за работы девушка была вынуждена внимательно следить за языком тела людей, в компании которых находилась, что всегда поглощало массу энергии. Всё её существо было настроено на улавливание мельчайших изменений в поведении, и это напряжение не отпускало её ни на секунду. Ещё во время прогулки она уловила едва заметные нюансы, вызывающие теперь беспокойство: чужая грациозность и лёгкость перемещений по гравию вызывали диссонанс. Не меньше Хану тревожила его странная манера речи. Хисока напоминал радио-приёмник, на котором кто-то постоянно крутит рычажок, пытаясь настроить нужную волну. Его голос перетекал от звонкого мальчишеского тембра к глубокому басу, затем — к мягкому баритону, а иногда срывался на подавленный стон, и порой переходил на шёпот, как будто он не мог найти свой голос или, что ещё хуже, совершенно не управлял им. Сквозь ледяную корку кажущейся невозмутимости пробивалось ощущение зудящего дискомфорта. Даже сейчас, когда он лежал на жёсткой земле, хоть и покрытой пледом, он казался лёгким перышком, непринуждённо парящим в воздухе. И её цепкие пеленгаторные глаза невольно хватались за каждый жест, подвергая неотвратимому анализу. Она чувствовала, что его свободная поза — всего лишь маска, под которой скрывалась истинная сущность, готовая в любой момент вырваться наружу. Привычка быть настороже, глубоко укоренившаяся в сознании, стала частью её механизма выживания. Она срабатывала автоматически, как пожарная сигнализация, даже когда опасность могла быть лишь призрачной. Постоянная бдительность истощала, выматывая до изнеможения. Она мечтала выключить этот внутренний сигнал тревоги, но, увы, не знала, где находится заветный выключатель. Когда же напряжение достигало градуса кипения, оно непременно стремилось вырваться наружу и обварить до ожогов четвертой степени окружающих. Сирена внезапно приглушилась, а её непрекращающийся рёв переместился к затылку. Взгляд утонул в вязком туманном пространстве. Из этой дымки всплыли вдруг слова Мачи, которые звонко резонировали в каждой клеточке тела, разрывая на части. Хану всегда поражало, как быстро она привязывалась к людям, которые проявляли к ней хотя бы капельку доброты. Словно подчиняясь природе своего имени, она сразу же тянулась к ним, как подсолнух к солнечному свету. А юная Мачи за всё это время подарила ей целый стакан, если не океан, доброты. Вопреки своей холодности, Мачи всегда приходила ей на выручку. После событий прошлого года всё изменилось. Теперь Хана не знала, как относиться к Мачи, и совершенно точно презирала себя. Она помнила это словно вчера. Приёмная аукционного дома сияла в изысканной роскоши, и, словно декорации из барочной оперы, всё вокруг было погружено в насыщенные оттенки рубинового бархата, будто намекая на истинные мотивы мероприятия. Тяжёлые шторы в красных тонах обрамляли окна, и ей опять казалось, что её проглотил огромный плотоядный зверь, желудок которого она уже вряд ли покинет. По коврам, утопавшим в густых багряных узорах, беззвучно скользили официанты в безупречных костюмах-тройках и неизменных белых перчатках, предлагая гостям хрустальные бокалы шампанского и изысканные канапе на серебряных подносах. Сопровождая тем вечером клиента, Хана краем глаза ухватила в его каталоге подпольного аукциона фото с циничной подписью: «Спиртовой препарат: голова мальчика из клана Курута в возрасте около десяти лет». Широко раскрытые глаза его яростно пылали оттенком артериальной крови. Шея, словно траурным ожерельем, была украшена рваным краем. Рёдановцы даже не потрудились отделить голову аккуратно. Быть может, чем больше страданий, тем выше прибыль? Хана смутно помнит, как она летела в уборную, расталкивая гостей мероприятия, и провела там час. Она не рыдала. Её рвало безостановочно сначала шампанским и канапе, а затем горькой жгучей желчью. Сознание молилось, чтобы вся отрава, когда-либо съеденная в Метеор Сити, покинула тело. Она окончательно потеряла связь с реальностью, когда позднее, на одной из клиентских вечеринок, консерваторы за бокалом виски со льдом восхваляли теракт, считая, что давно пора было преподать урок этим красноглазым демонам. По глупости она ворвалась в разговор с вопросом: зачем убивать тех, кто столетиями жил уединённо и никого не трогал? На что получила лаконичный, ёмкий ответ: упреждающая самооборона. Сильных лучше бить, пока глаза их смотрят не в твою сторону. Получается, что слабым быть ужасно, а сильным — опасно. После этого она совершенно перестала понимать, какая роль у неё в этом мире. И вообще, хочет ли она продолжать играть хоть какую-нибудь роль в театральной постановке под названием «Жизнь». А впрочем, всё было куда прозаичнее. Она понимала, почему Куроро сделал то, что сделал. Система сама создала условия для столь жестокого возмездия. Ожесточённая метеорская среда вырастила из них безжалостных монстров. Прибрав все карты к себе, среда вынудила их менять правила игры. И новые правила оказались жестоки, потому что ставка стала слишком высока. Система продолжала потрошить город, не давая создать отдельное государство: уточнить границы и выйти на мировую арену как нечто целостное, единое, со своими законами и правилами. Никто не хотел видеть, как мусор раскрывает свой поганый рот, а уж тем более слушать звуки, которые он извлекает. Наблюдать со стороны за тем, как одни изгои уничтожают других, — куда забавнее. Но, что же это получается, раз у помойного ведра тоже есть голосовые связки, значит, оно, возможно, человек? Да, узнать вдруг, что под маской изгоев прячутся такие же люди со своими трагедиями, уже не так забавно! Телевидение, газеты, радио и интернет кричат: «Сделайте выбор! Сделайте выбор между Добром и Злом! Немедленно! Сию же минуту!». Но между чем и чем на самом деле предлагается выбирать? Между симулятивными конструктами? Быть может, и нет никакого Добра, как и Зла, есть лишь конфликт и люди, не пожелавшие уступить друг другу? Ну, а ей-то что выбрать? Кем быть? В какой реальности жить? Какую роль каждый день на себя примерять? И по каким правилам её играть? С кем дружить и против кого строить козни? Но главный вопрос: зачем? Зачем вся эта суета? Непонятные правила очень запутанной игры, у которой даже нет определенного смысла, и лишь только финал её известен всем. Дым её опалённой сигаретки тянулся тоненькой струйкой вверх. К еде она так и не притронулась. Хана глубоко затянулась табаком, обжигающим горло. Горячий густой вдох бессистемно движущихся никотиновых корпускул переполнил лёгкие, натянув грудь и живот до предела. Задержав дыхание на несколько секунд, она наконец освободила плотное облако через ноздри. Голод, словно дымка, вмиг растворился в воздухе, и вместе с ним начали испаряться и другие чувства. Она лишь улыбалась, и больше ничего. В ней тоже жило что-то. Какая-то сущность, прячущаяся в застенках разума. Теракт, стерев антагонистическую границу, инспирировал вспышку преступности. И Хана остро ощущала, как её стена тоже осыпается. Она держала эту стену последние месяцев восемь. И что-то давило на неё с другой стороны, желая её окончательного разрушения. Стена трещала, а тяжёлые от падающих обломков плечи тянуло к земле, и она всё явственнее ощущала болезненное давление острых локтевых косточек на трапеции. Извращённый бес обнимал её мёртвой хваткой, сцепив пальцы в замок на шее. Он поселился у неё за спиной и не давал ей и шага сделать, держа в плену. Даже сейчас её воображение обуревали не невинные картинки о фруктово-ягодных композициях на фоне лазурного неба и изумрудно-зелёной травы. О нет. Ещё с детства её склонный к противоречиям разум разрывался между инстинктом самосохранения и другим, более мощным импульсом, стремящимся нарушить её душевное равновесие. Она знала, что это за сила: люди подчас отдаются ей, не подозревая, что она влечёт их к самоубийству. Один писатель назвал это явление «де́мон извращённости», вот только её демон со временем обрел вполне себе форменное воплощение. Он был её давним соседом. Вероятно, в ней было это с рождения, потому она и оказалась там, где была сейчас. В детстве у неё была книжка сказок, которую она перечитывала изо дня в день, везде таскаясь с ней. Хана просто замучила несчастное печатное издание настолько, что переплёт в итоге, не выдержав натиска, треснул и разошёлся, погрузив её в долгую хандру. Несмотря на одержимость, каждая история оставляла её разочарованной, ведь хороший конец там получали только принцы и принцессы. А она, одетая в рваньё и с вечным гнездом колтунов на голове, не могла представить себя в роли ни одной из принцесс. Они жили в роскоши, а она — нет. Да и рафинированные сахарные принцы её совершенно не привлекали. Единственные, кто вызывал у неё хоть малую толику сострадания, были монстры, разбойники, пираты и демоны, которых принцы рубили направо и налево, прорываясь к своим возлюбленным (ради чего они к ним так рвались, ей было тоже не совсем понятно). И что с монстрами было дальше, никто не знал, никто не писал о них сказок и не говорил, смогли ли они залечить свои раны. Монстры для неё что тогда, что сейчас — воплощение яркости и исключительности, каждый из них обладает уникальными атрибутами своей ужасающей природы. Драконы, например, описываются не просто великолепными, а величественными: пишется о их бронированной перламутровой чешуе, которая переливается под солнечными лучами, отражая все цвета радуги, об вырывающемся яростном пламени из пасти, способном сжигать целые деревни дотла! Кроме того, эти существа могли парить в небесах без чьей-либо помощи — способность, которой скучные и приземлённые принцы не обладали. Однако, несмотря на свою мощь и красоту, эти величественные создания всегда погибали под натиском королевских армий. В их гибели был особый трагизм: никто не оплакивал их — наоборот, все радовались их кончине… Никто не ставил театрализованных представлений о том, как искалеченный войной с дворянами дракон отправлялся лечить свою израненную душу. Никто не задавался вопросом, почему дракон украл принцессу; ответ был прост и поверхностен: он — злодей, и этим всё сказано! Детские сказки не поднимали глубокие вопросы о причинах зла. Почему монстры были настолько разъярены, что рисковали всем, крадя метафорических принцесс и вступая в войны с целыми королевствами? Это казалось абсурдным, недальновидным и самоубийственным. Возможно, их, как и её, терзал тот самый внутренний демон противоречий. Всё это время в её животе жил неукротимый и вовсе не сказочный дракон. Этот внутренний зверь время ото времени крал «принцесс» и поглощал мечи далеко не самых прекрасных принцев. Из её тела торчало уже столько клинков, что казалось, дракон вот-вот проломит стену и вырвется наружу, чтобы безудержно карать всех на своём пути. В молодости она неосознанно выпускала его на свободу, и кто-то неизбежно страдал. Теперь же Хана давала выход дракону лишь в виде едкого сарказма, клептомании и садизма, чего ему явно было недостаточно. И она всё больше боялась сломать последнюю преграду, отделяющую её от неискупимого греха. После всего случившегося с ней, эта преграда, которая воплощала ее видении о стабильности, будто утеряла смысл. Ведь устойчивости нет даже в самом мире, так откуда ей взяться в её и так тесной от гнетущих мыслей голове? В более зрелой литературе с вопросами внутренних конфликтов всё обстояло куда реальнее. Души таких же людей, как она, были расколоты на части амбициями и невозможностью их реализовать. В груди у них зияла огромная расщелина, которую они отчаянно пытались зашпатлевать атрибутами материального и идейного благополучия, но, увы, всегда безуспешно. Хана даже задавалась вопросом: сколько «принцесс» и «клинков» мог бы уместить такой зияющий разлом? Однако ответ был прост: сколько бы всего в нём ни поместилось, он лишь рос, разрывая людей на части и приводя к неизбежной трагичной гибели. Хисока был прав: они живут в трагедии. Любая история, какой бы счастливой она ни была, заканчивается гибелью. А по законам единого мифа неизбежно должны пасть именно монстры, ведь их гибель — символ очищения мира. Никто не оплакивает их, потому что их считают воплощением всего неуместного. Хана понимала, что её существование — это вечная борьба, в которой она не сможет победить. Она чувствовала, как внутри неё растёт и множится это образцовое «зло», подобно раковой опухоли, отравляющей каждый её вздох; опухоли, которую невозможно извлечь хирургическим путём. От неё не помогли бы даже годы химиотерапии. И если кто-то и должен пасть, то, по всем законам природы, это должна быть она — изнурённая, ослабевшая, измученная бесконечной борьбой. Она слишком надолго зависла в стадии лиминальности, которая для неё могла закончиться только смертельной бездной. Но и умирать просто так не хотелось; быть может, её смерть смогла бы послужить жертвой на алтаре пробуждения нового монстра. Это было бы так символично. В нашем циклическом мире архетипичное зло должно продолжать своё существование, подобно безжалостному колесу, которое неустанно прокатывается по чьим-то судьбам. На каждом витке непременно находятся всё новые жертвы, мучители, обвинители и толпы бесполезных наблюдателей. Жертва обязательно должна громко стенать, обвинитель — найти виновного и ткнуть пальцем в мучителя, а толпа — закидать камнями, поддерживая бессмысленную игру обвинений и осуждения. Ведь если не виноват никто, то виноваты все? А все не хотят быть виноватыми, груз ответственности слишком мучителен, чтобы его на себя взвалить. И всё же, как и эта толпа, Хана такая же ужасная трусиха. Стоило ей приблизиться к смерти, как она в ужасе бросалась в противоположную сторону. Она всегда находила тысячи отговорок. Сейчас вот её отпугивала не сама смерть, а её банальность, даже пошлость. «Самоубийство — это пошло», — говорила она себе. Фантазии о прыжках с высоты без парашюта часто посещали её, но последствия таких действий вызывали лишь отвращение. Она ясно видела ужасную картину: её тело замерло навсегда, искривлённое от удара об земную твердь, череп расколот и раскурочен, а мозг и кровь, как гротескная корона, венчают голову. Для кого-то это могло бы показаться своеобразным произведением искусства, но у неё это вызывало только рвотные позывы. Всё воспринимается иначе, когда дело касается твоего собственного тела. К тому же, она ненавидела томиться в предвкушении, а любое успешное самоубийство требовало подготовки и неминуемого ожидания. Мрачная таинственная неизвестность внушала страх, который превосходил даже ужас перед самой смертью. Лучше, когда это спонтанно. А всё спонтанное и сделанное наспех оказывалось, увы, неряшливым и безобразным. Вот если бы кто-то одержимый идеей убийства себе подобных спланировал красивую смерть для неё… Поэтому она грезила о внезапной смерти от рук убийцы, но не в бою. Сражения её не влекли. Сражения за чью-то честь — свою или чужую — казались ей глупыми, ведь какая может быть честь в убийстве? Да и бои предполагали борьбу, а она на самом деле так устала бороться… А вот смерть лирического героя с расколотой душой, одержимого болезненными фантазиями… Раскол был, теперь оставалось найти самое главное действующее лицо, покончившее бы со спектаклем, — убийцу. И ведь не сказать, что она не искала. Это всегда витало где-то в глубинах её подсознания — в самых тёмных уголках разума. Теперь она действительно всё реже заботилась о своей безопасности. И дело было не только в её яром стремлении к независимости. Одной из причин была ужасная нехватка сил, другой — эта самая тяга к внезапной смерти. Если утром она ещё в панике избегала этой мысли, то теперь красный механический предатель в виде огромной фуры неожиданно пробудил в ней спонтанную фантазию о скоропостижной гибели. И спутник, который сейчас разделял с ней плед, недвусмысленно намекал на свои чудовищные порывы. Оставалось только слегка надавить на него, чтобы окончательно подтолкнуть к решительному действию. — Задавай свой вопрос, — произнёс он внезапно. — Я? — удивилась она. Он уже порывался было что-то сказать, но она опередила его: — Ну, раз уж ты настаиваешь, то так и быть. Обычно я ни у кого не спрашиваю, но… что тебе привиделось под действием моей первой способности? — Привиделось? — переспросил он, сбитый с толку. — Ну да, мозг — интересная штука, — продолжила она. — Вновь пережитое чувство часто вытягивает на поверхность давно забытые вкусы и запахи, а иногда даже те воспоминания, что казались утрачены навсегда. Понимаешь? Он лишь отвлечённо хмыкнул и замолчал, закинув руки за голову и устремив взгляд в небо, словно искал там несуществующую точку пересечения беспокойных вершин. Пока Хисока обдумывал ответ, на Хану вновь нахлынули размышления. Он ведь может не поддаться на её манипуляцию, может отказать. И это тоже будет своего рода победа. Одна лишь мысль о том, чтобы сорвать с его лица защитные пласты, распалила в ней густое тягучее желание, сдавившее горло горячими скользкими пальцами и выдавившее из неё приглушённый стон. Люди носят так много слоёв штукатурки, скрывая свои трещины. И как же сладко, когда эта корка трескается и осыпается, словно старая краска с обветшавшей стены, обнажая плесень и гниль. Демон внутри неё шептал, как лучше поддеть его отслойки, как добраться до сути. — Наверное, последнее невинное воспоминание, — его зычный голос внезапно выдернул её из мрачных фантазий. У него есть невинное воспоминание? Какая прелесть… — И что же это за воспоминание? — едко спросила она, кривя верхнюю губу, желая тут же всё опошлить. Какое чёртово право он имел называть хоть одно своё воспоминание «невинным» при ней после всего того, что было им сделано?.. Что вообще есть память? Не смотря на свой же вопрос, Хана считала память недостоверной. Когда мы вспоминаем что-то, наш мозг не просто извлекает информацию, как файл из компьютера, а вместо этого реконструирует событие, активируя различные области, связанные с эмоциональными реакциями, сенсорными впечатлениями и логическими выводами. Это сложный процесс, похожий на создание витиеватой мозаики, где отдельные кусочки могут меняться местами, а то и теряться со временем. Каждое прожитое воспоминание проходит через фильтры наших нынешних переживаний и настроений, что делает его динамичным и изменяющимся. Мы пропускаем их через призму нашего нынешнего «Я». И что же? Получается, если у него есть какое-то «девственное», по его словам, воспоминание, то в его душе действительно прячется что-то незапятнанное? Даже сейчас? Значит, ей не показалось! В каком-то уголке своего сознания он и в правду утаил крохотный непогасший уголёк и держался за него. Зависть и любопытство жгучими волнами пронеслись по телу. Она-то уже полностью истлела, и все воспоминания давно лишились невинности, а Хисока, оказывается, ещё что-то сохранил! — Акт безусловной доброты! — ответил он, глядя на неё сквозь красные стёкла, отражающие верхушки дрожащих деревьев и быстро бегущие облака. Вокруг глаз собрались жизнерадостные морщинки, замкнув, наконец, улыбающийся круг и очеловечив зловещую долину на поверхности его лица. Видимо, воспоминание и правда было значимым, раз его взгляд так оживился. Сердце в груди тут же затрепыхалось, как птичка в клетке, которая попыталась пролезть сквозь ребра, словно через решетку, и не найдя выхода, на скорости ударилась в горло. Это было нехорошо. Это была помеха. — М-м-м, — выжала она из себя псевдо-понимающий стон. Образы заплясали уродливые хороводы на поверхности сетчатки, Хана начала воображать, что же он мог считать «актом безусловной доброты». Человек, который заплатил за секс и чуть не раздавил её тело всего лишь пару суток назад. Прежде чем она успела затормозить ход мыслей, с её ядовитых уст сорвались слова: — Наверное, какая-нибудь малышка-девственница отсосала тебе бесплатно на заднем ряду в кинотеатре? Желваки на его скулах вздрогнули буквально на миг и тут же, словно по команде, успокоились. Сирена вновь завыла в ушах. — Или малыш, — рассмеялся он в кулак. Отсмеявшись, он повёл плечами и продолжил: — Ты недалеко ушла от истины, впрочем. Просто один человек сделал мне подарок от чистого сердца. Больше, увы, сказать не могу — это лишь ощущение и образы. Ничего определённого. — Как мило, — ехидно ответила она, гримасничая. — Подарок? Наверное, один из твоих любовников подарил тебе эту рубашку из баснословно дорогого паучьего шёлка, чтобы пялиться на твои соски? Это же в твоём понимании «подарок от чистого сердца»? — она взяла последние слова в воздушные кавычки. Сощурившись, он пристально окинул её взглядом, его чувственные губы растянулись во всезнающей улыбке, и он оглушительно рассмеялся. — Никто еще так много внимания не уделял моим соскам! Хочешь, сделаю для тебя календарь с ними на фотографии вместо пресловутых пейзажей? Совершенно безвозмездно, между прочим, — сверкнул он своими романтичными очками, изогнув брови. — От чистого сердца! Хана, пойманная с поличным, устало улыбнулась, но краска к лицу не льнула, её щёки наоборот побледнели под стать её бесцветным волосам, а горло перекрыл тугой болезненно-горький комок. Не удавалось ей с ним позлословить. Он словно мастерски играл в словесный пинг-понг, и каждый её удар возвращался с удвоенной силой. — Туше… Хотя это будет самый короткий календарь — всего на два месяца. Или у тебя где-то припрятано десять дополнительных сосков, которые ты покажешь только мне? — Увы, нет, но я могу оформить их для каждого сезона по-разному. Скажем, — погладил он свою тугую грудь, — это будет весенний вариант. — А зимний будет в мехах? — скривила она набок ухмылку. — Ну разумеется, вот только у меня нет меха, но могу изловить уличного кота, — ёрничал он. — Ой, вот только не надо мучить несчастную животину, она тебе ничего не сделала, — выпустила она в его сторону облачко дыма. И на его, словно высеченной из мрамора, переносице столпились изящные бороздки. — А летом? — А летом без ничего, — он кокетливо подрыгивал тонкими розовыми бровями, и Хана закатила глаза, явно борясь с волной раздражения. — А осенью? — Хм-м-м, — задумался он, нахмурившись, — могу повесить на соски два осенних листа. Загадочно и по-осеннему. — Фу, — фыркнула Хана, разочарованно выпятив нижнюю губу, — как банально. Ты меня разочаровал. И вновь возникло это чувство, словно она делает что-то неправильное. Что-то запретное. Нельзя было так поступать с кем-либо. Она ведь не была раньше такой. Или была такой всегда? Хана внезапно почувствовала капельку, скатившуюся по щеке. Дождь? Но, скользнув взглядом по небосводу, обнаружила там лишь мимолётные облачка тепло-оранжевых и баклажанных оттенков. Время шло к закату, и ни одной дождинки не упало с неба. Да и глаза её оставались сухими — чёртовы предатели не хотели проронить ни слезинки. Получается, она просто страшно вспотела, да и руки не слушались, дрожали… её тошнило от страха. — У тебя что, сахар упал? — спросил он, озадаченно сдвинув брови. — Ты выглядишь так, будто сейчас в обморок грохнешься. Ягодок? — протянул он ей горсть черешни. Но Хана лишь недоуменно таращилась на него. У неё не было никакого желания делиться с ним, быть может, последней в жизни трапезой. Он и так уже влез сначала в её постель, затем в голову, и наблюдал за ней, когда она растекалась по простыням в самых неприглядных позах, словно течная сука. И, о боже, он сделал ей массаж в душе и даже после этого не бросил. Он надел на неё памперс! Это было совершенным кощунством. — Не нужны мне твои подачки, — грубо откинула она его руку, рассыпав ягоды по пледу. — И перестань быть милым со мной — это раздражает. Этот образ тебе не идёт! — Ну не хочешь есть, могла бы просто сказать «нет». Зачем бросать-то? — возмутился он, собирая ягоды. — А в Метеор Сити дети голодают, между прочим! — Ой ли! — выпалила Хана. — А тебе-то какое дело до метеорских голодающих? Может, хочешь пожертвовать им свою одежду? — Да никакого, так, просто к слову пришлось, — Хисока отряхнул ягоды и закинул одну в рот. — Не-а, не собираюсь им ничего жертвовать, — продолжил он, сплёвывая косточки в кулёк. — Пусть голодают дальше. — Ну вот, я же сказала, что ты засранец! Когда она снова посмотрела на ягоды, от которых только что отказалась, они вдруг показались ей страшно соблазнительными: плоды выглядели краше и сочнее во сто крат, а их диаметр словно увеличился. Вокруг языка скопилась жадная слюна, и Хана неожиданно кинулась, отбирая у него последние три ягоды. — Эй, — завопил он, — ну что ты за человек такой? Ты же только что отказалась! Хана лишь пожала плечами, поглощая отнятое. — А ты не замечал, что когда чего-то лишают, то оно всегда становится в разы привлекательнее? — Это твой второй вопрос? — перевернувшись на живот и уложив голову на скрещенные пальцы, спросил он с дьявольским прищуром. — Не-а, — коротко бросила она, довольно чавкая последней черешенкой, которая струилась по языку сладким нектаром. — Это был риторический вопрос. Хотя я и предыдущим твоим ответом не довольна. Слишком коротко и неясно. — Ну чего ты от меня хочешь? — надув губки, спросил он. — Это правда всё, я больше ничего не могу сказать. — Не можешь или не хочешь? — изогнув брови, спросила она с ноткой подозрения. — Не могу. Знаешь, у меня память работает совсем иначе, чем у большинства людей. То, что не вызывает во мне никакого отклика попросту не существует для меня. А всё интересующее, наоборот, сохраняется в моем сознании так, словно я записываю это на невидимый диск. Представь, что каждый раз, когда я хочу что-то вспомнить, я запускаю в голове этот видеоролик. Каждый элемент, каждое движение, каждый звук — всё воспроизводится с поразительной чёткостью. — Видеозаписи? — Вроде того. Например, раньше мне нравилось изучать то, как работает тело, как движутся мышцы и суставы, — спустив очки на переносицу, он вдруг коснулся её коленки, и внизу живота приятно затянуло. — Скажем, коленный сустав — это сложный, но удивительно слаженный механизм. Я могу буквально видеть его изнутри: мышцы, связки, хрящи — все эти элементы работают вместе, как хорошо настроенный оркестр. Когда я думаю об этом, то могу с лёгкостью погрузиться в детали, рассмотреть их с разных углов, анализировать, как именно они взаимодействуют друг с другом. Я могу рассказать тебе о работе колена так, словно держу его в руках, словно передо мной открыта трёхмерная модель, в которой каждая мышца, каждая связка видна настолько чётко, что можно буквально ощутить, как они двигаются, напрягаются и расслабляются. Всё это происходит мгновенно, и вот я уже могу в деталях расписать тебе их великолепную работу. — Так давай, порази меня! — сказала она с вызовом. Она прекрасно понимала, чего просит, и всё равно не сумела удержаться. Хотя, если говорить по правде, Хана не могла собрать мысли воедино с того самого момента, как он коснулся её кожи. Уже не было никакой сигнализации, никаких туманных дымок с всплывающими словами, словно кто-то внезапно отключил свет в помещении, а когда его вновь включили, лучи падали только на него. Придвинувшись ближе, Хисока продолжал мягко массировать её колено. Его пальцы скользили по гладкой коже, вызывая у Ханы размытые ощущения — то ли тепла, то ли лёгкой холодной дрожи, постепенно захватывающие её целиком. Он осторожно согнул её ногу, проникнув тёплыми и острыми пальцами в сгиб, что вызвало у неё почти непроизвольный вздох. — Когда ты сгибаешь ногу в колене, снежинка, — прошептал Хисока тихой, почти гипнотической интонацией, — в твоём теле начинается настоящая симфония. Бархатистые слова и нежные прикосновения просачивались в самую глубину её сознания, окутывая его мягким, но неумолимым напряжением. Хана заглянула ему в глаза — янтарные, испещрённые едва заметными чёрными прожилками. Их расширенные от возбуждения зрачки затягивали её в себя, как водоворот. Казалось, что она медленно, но неизбежно погружается в транс, её тело стало лёгким, почти невесомым. Его пальцы уверенно скользнули под край платья, двигаясь вдоль бедра, показывая, как его задняя поверхность, которую он назвал «ансамблем силы и гибкости», начинает своё движение. Когда его руки поднялись чуть выше, прикосновения стали более настойчивыми, разогревающими кожу и вызывающими лёгкое покалывание. — Полусухожильная мышца, как нежный, но сильный танцор, тянет за собой большеберцовую кость, — голос Хисоки становился всё более низким, почти вибрирующим, — заставляя колено подчиняться её воле. Чувствуешь, как мягко я нажимаю здесь… Его руки продолжали своё движение, и их тепло растекалось по всему телу. Когда он коснулся двуглавой мышцы бедра, у неё возникло ощущение, будто её тело всё глубже тонет в завораживающем покое. — Двуглавая мышца бедра — это великолепие и мощь, — продолжал он, его голос был почти как шелест, — она вращает голень, сгибает колено, добавляя динамичности движениям. Когда его руки спустились ниже, к икре, обхватив её пальцами, Хана почувствовала, как её тело одновременно напрягается и расслабляется, подчиняясь заданному ритму. — Икроножная мышца — это волшебство, она не просто сгибает колено, но и подталкивает стопу, обеспечивая устойчивость и мощь. Ты чувствуешь, как она напрягается, снежинка? Его руки снова скользнули вверх, под её платье, заставляя её дыхание становиться всё более тяжёлым и неровным. Хисока поднялся к бедру, и его пальцы продолжали своё путешествие по её коже, вызывая волны захватывающего волнения. — Передняя поверхность бедра сейчас отдыхает, — шептал он, как будто сам был частью этого процесса, — давая задним мышцам возможность работать без помех. А коленный сустав — это арена, где связки и мениски поддерживают всё в правильном положении. Он удерживал её ногу в согнутом положении, его прикосновения были одновременно нежными и властными, и Хана уже не могла отвести взгляд от его сияющих глаз, — её сознание полностью захвачено этим притягательным моментом. — Видишь, как всё гармонично устроено? — его голос и прикосновения плавно слились воедино. Хисока наклонился чуть ближе к Хане, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом: — Ты знаешь, снежинка, иногда мне кажется, что вся эта гармония внутри нас — это отражение того, что происходит с нами в жизни. Как все эти мышцы, связки и суставы должны работать вместе, чтобы создать идеальное движение, так и наши чувства, мысли и действия должны быть в полном согласии друг с другом. Но ведь так почти никогда не бывает, правда? Впрочем, его слова казались лишь транзиторной слуховой галлюцинацией; она вообще сомневалась, что эти колебания воздуха несли в себе какой-либо особенный смысл, кроме как попытки сбить её с толку. Его пальцы продолжали нежно массировать её ногу, точно зная, на какие точки нужно надавить, чтобы вызвать приятные ощущения. Столько стен пало за последнее время, что стена самообладания, стоявшая на пути удовольствия, уже не казалась такой несокрушимой, как прежде. Его рука опустилась на внутреннюю поверхность её бедра, лаская совсем близко к паху. Оторвав туманный взор от его глаз, Хана перевела его на лицо Хисоки. Он выглядел таким сосредоточенным, будто доказывал великую теорему, словно каждую мельчайшую реакцию её тела и мимики в виде переменных он сейчас помещал в уравнение оргазма. Откинув голову назад, Хана на мгновение утратила ощущение реальности; кедры вокруг закружились в неистовом танце, поляна завертелась, и ей померещилось, что она сейчас покинет своё тело. Казалось, он заворожил её своими ритмичными движениями и гипнотическими словами, как настоящий маг. Клитор уже болезненно пульсировал, а жар и напряжение, собравшиеся в центре удовольствия, обещали взорваться в любой момент, подарив сладостную бурю удовлетворения. Ещё одно надавливающее движение его настойчивых рук — и она наконец почувствовала, как стенки её влагалища сжались, обнимая лишь ватный тампон и ничего больше. Как жаль, хотелось чего-то большего. Она была готова полностью отдаться своему желанию, пока сознание не дало ей пощёчину: один маленький публичный оргазм вряд ли сможет разрешить все её жизненные неурядицы, он лишь добавит ещё одну, а может, даже и не одну. Нужно было вернуться в реальность, и, собрав волю, она расслабила мышцы, сбросив напряжение, и сделала глубокий вдох, который разнёсся по лужайке, прервав остальную людскую суету. Подростки на соседнем пледе вдруг потеряли интерес к прелестям друг друга и, хихикая, пялились на руку, торчащую у неё из-под платья. А любительница эротических романчиков напротив подмигнула, беззвучно проговаривая: «Вперёд, подруга!». Хана резко схватила его крепкое запястье. — Какого хрена ты делаешь? — вдруг прошептала она на выдохе. — Это что, какая-то техника секс-гипноза? — Что?! — притворившись оскорблённым, возмутился он. — Вовсе нет, это обычный массаж! Сдавив запястье крепче, возвращая его утренний жест, она приблизилась к его лицу настолько, что ощутила своё собственное жаркое дыхание, отражающееся от его щеки. — Думаешь, можешь вот трогать меня, когда захочешь? — проговорила она шипящим голосом и резко отбросила его руку. — Если ты собирался довести меня до оргазма, массируя ногу, то мог хотя бы предупредить! — Эй, я же не знал, что у тебя такие чувствительные ноги! У тебя просто мышцы в гипертонусе! Тем более ты сама предлагала! — Да, но не сейчас же! Вокруг дети и… странные женщины… — дама с собачкой продолжала безотрывно на них пялиться, надеясь, видимо, на воплощение одной из своих вуайеристских фантазий. — Эй! — крикнула ей Хана. — Читала бы ты дальше свой роман, подруга! — проговорила она последнее слово, кривляясь, с особо презрительным тоном. Дамочка, пойманная на месте преступления, вздрогнула и, схватив в охапку визжащую псинку и свои пожитки, второпях сбежала под звонкий хор смеха трёх подростков: двух буквальных и одного фигурального, который делил с ней плед. — Ладно, — вдруг сказала Хана, — это было занимательное зрелище, я впечатлена, твоя очередь. — О! Прекрасно! — его голос звучал с неподдельным энтузиазмом. — Расскажи о своих способностях? Хана взглянула на него с прищуром, настороженность отразилась в её глазах. Откровенничать о своих силах перед кем-то — не самая удачная мысль. — С чего бы мне это делать? — Ты сама предложила эту игру, так что либо отвечай, либо я тебя накажу заданием, которое может тебе совсем не понравится, — ответил он, улыбаясь с хитрым огоньком в глазах. Ох, а вот это уже интересно! Значит, всё-таки он подумывал наказать её, если она будет вести себя достаточно дерзко. Хотя ещё было не время, поляна ещё не до конца опустела, да и сумерки всё никак не наступали. Время в компании Хисоки тянулось словно под действием его резиновой ауры. Поэтому Хана решила скормить ему лишь базовую информацию о способностях, начав сильно издалека, и то, до чего этот умник и так уже успел догадаться сам. — Знаешь, что из себя представляет наша аура? — спросила она с мягкой улыбкой, чуть приподняв брови и наклонив голову, будто приглашая его к разгадке. — Это наша жизненная энергия? Наши эмоции, желания, чувства, сила и так далее? — он задумчиво прищурился, словно стараясь не упустить ничего важного. — Энергия — это что-то вроде невидимой силы, — её глаза блеснули озорным огоньком, и она прищурилась, — но что она в себе прячет на самом деле? Что означает всё то, что ты перечислил, для стороннего наблюдателя? — Хм, наверно, информацию? — ответил он, слегка нахмурив лоб в попытке найти правильный ответ. — Точно, мой умный друг! — она вдруг игриво ткнула его в нос пальцем, отчего он очаровательно поморщился. — Энергия сама по себе ничего не расскажет, она, как пустая книжка, есть и есть. Но если её немного потрясти и приглядеться, она может многое поведать, — она говорила лёгким шёпотом, словно раскрывала ему древнюю тайну. — В науке, например, когда всё вокруг становится хаотичнее, мы называем это энтропией. Мера хаоса. Чтобы навести в этом хаосе порядок, нужно проделать работу и затратить некоторую энергию. И наоборот, если всё запутано и хаотично, из этого можно извлечь информацию. Информация — это то, сколько слов нам нужно, чтобы рассказать о том, что происходит вокруг и внутри нас. Он слегка склонил голову набок, глядя на неё с едва заметным недоумением: — Это, конечно, очень любопытная лекция, но к чему ты ведёшь? Она лишь лукаво улыбнулась, смягчая взгляд: — А вот к чему! Люди тоже в своем роде маленькие миры. Мы постоянно воспринимаем что-то новое из окружения, обрабатываем это внутри себя, а потом как-то реагируем. И все эти процессы — мысли, чувства, эмоции — можно прочитать через ауру. Представь, что в каждой её капельке спрятано множество данных о том, что происходит у нас внутри. И вот я как раз могу читать и передавать подобные данные, но только те, которые связаны с работой мозга. — Ты можешь читать и передавать мысли? — его глаза округлились, и он вскинул брови, выказывая неподдельный интерес. Она вздохнула и, слегка пожав плечами, ответила с едва уловимым сожалением в голосе: — Не совсем, — Хисока разочарованно фыркнул и отвернулся, будто утратил интерес. — Да подожди ты, всё намного сложнее! Видишь ли, наш мозг — это сложная сеть нейронов, передающих электрические импульсы и химические сигналы, которые управляют нашими мыслями, эмоциями и поведением. Мозг каждого человека уникален: у всех разная структура и скорость обработки информации, что влияет на наше восприятие и реакцию на окружающий мир. Поэтому даже если я получу информацию из ауры или передам её, она всегда будет обработана по-разному разными людьми, в том числе и мной. Всё очень индивидуально. Он задумчиво кивнул, признавая сложность её способности, и негромко произнёс: — Это довольно интересная способность, я должен сказать, но зачем контракты и интим? Она отвела взгляд, сосредоточив внимание на траве, которую нервно выдёргивала, и произнесла тихо, почти шёпотом: — Как я уже говорила, это было сделано не по моей воле. Я раскрыла свои поры, заключив контракт в десять лет, и условия этого контракта мне тогда были непонятны, да и, по правде говоря, я его просто не прочитала. Ограничения нужны, чтобы контролировать меня, чтобы я использовала способности только тогда и с тем, когда и с кем мне будет приказано это сделать. Видишь ли человек, который обучил меня, считал, что у каждого должна быть определённая роль, и, наверное, ему было так проще взаимодействовать с миром, — Хана задумчиво повела плечами. — Хотя сама по себе система заключения контрактов мне близка, однако текущие условия не только ограничивают мои способности, но и подвергают меня опасности. Я не могу использовать ауру, если условия заключённого с ним контракта не соблюдены, а они довольно жёсткие. — Так поменяй условия. — Я не могу менять условия своего контракта, ты что, не слушал? — Хана метнула в него раздражённый и острый, как кинжал, взгляд. — Ты не пробовала угрожать ему или его близким? — сардоническая ухмылка раздвинула уголки его губ, оголив два ровных белых ряда зубов, словно он предлагал ей просто-напросто съесть кого-то. — Это бессмысленно! — девушка вспыхнула, и её голос наполнился гневом. — Почему? Угрозы почти всегда работают, — он всё так же ухмылялся, самодовольно прищурив глаза. — Потому что он и его близкие все мертвы, чёрт возьми! — воскликнула она в ярости, бросив в него клочок травы. Он, как всегда, элегантно уклонился, с лёгкой насмешкой на лице. — Не раздражай меня своими очевидными идеями, чёртово золотко! — Ты убила их, но не попросила поменять или расторгнуть твой контракт? Как глупо! — он разочарованно вздохнул, будто ожидал от неё большего. — Ты действительно идиот или просто прикидываешься? — Хана уставилась на него с холодным презрением. Он раскрыл рот, собираясь ответить, но она не дала ему шанса, резко перебив: — Можешь не отвечать, это был риторический вопрос. Очевидно, ты судишь всех по себе, но не все кромсают людей направо и налево. Так что я не убивала никого… — её голос вдруг осекся, и она, помедлив, добавила, уже тише: — ну, то есть, я не убивала сама, а лишь поспособствовала этому. — Я просто шутил, на самом деле мне плевать, но на мой вопрос ты так и не ответила, — он наклонил голову, пристально всматриваясь в её лицо. — Этот человек нарушил закон, мне предложили донести на него или умереть за него. Я выбрала первое, — быстро выпалила она, словно стараясь отделаться от неприятной темы. — Когда твоя жизнь в чужих руках, как-то не до условий, знаешь ли. — Полностью согласен, — его зычный смех отозвался дьявольским эхом в ушах, — ну зато ты жива, а он — нет! И вот опять он улыбался ей по-старому. Чем внимательнее она всматривалась в его улыбающееся лицо, тем сильнее чувствовала необъяснимый невыразимый ужас. На самом деле, это вовсе не улыбка. На его лице не было и намёка на радость. Доказательство — крепко сжатый кулак, который он даже не подумал скрыть, будто это совершенно нормально улыбаться, впиваясь когтями в свою ладонь. Его лицо выглядело так, словно он не знал какую именно эмоцию нужно было натянуть, оттого по привычке выбирал улыбку, потому что общество считает её наиболее располагающей. Ей хотелось крикнуть ему: «Прекрати! Мне из-за тебя некомфортно! Я и так устала!». Но она лишь смотрела на него безотрывно, как люди смотрят на что-то по-настоящему пугающее: заворожённо, зачарованно, словно, стоит им отвернуться, и шанс познать глубину бездны утратится навсегда. Да и разве она не улыбалась людям также натянуто? В особенности когда пыталась добиться их расположения. Люди любят улыбаться, но они делают это как-то не так, — им это естественное напряжение лицевых мышц даётся легко от природы, словно улыбка на самом деле это врожденный дар, а не навык. Хана же часами могла стоять перед зеркалом, гримасничая, в поисках той самой «легкой улыбки», которая едва приподнимает уголки губ и оголяет зубы. Но мало было её найти, нужно было ещё и надеть её вовремя! В чём она терпела абсолютный крах. Не единожды она получала замечания от одного из клиентов, что её улыбка неестественна или же не вовремя. А когда решила, что это просто не её, и сдалась, то он сказал, что ей нужно почаще улыбаться, а то она какая-то «кислая». И так было всегда: они все противоречили сами себе. Он был политиком, этот клиент и приносил самую большую прибыль в её карман, из-за чего здравый рассудок диктовал не отказывать ему в компании. Но когда Хана узнала из новостей, что его убили во время покушения, то ощутила невероятное облегчение и уголки её губ наконец сами собой легонько приподнялись, оголив островок жемчужно-белых зубов. Было нечто ироничное в том, что её не смешили его шутки про красноглазых дьяволов и мусор, но она совершенно искренне ухмыльнулась, узнав о его кончине. Ей больше не было нужды испытывать ужас от неспособности решить такую в сущности простую задачу, как «легкая улыбка» в подходящее время. А потом она утонула в чувстве вины за эту «легкую радость» от чьей-то смерти. Это была несправедливая реакция. Или же справедливая? Лживые улыбки. Лгут ведь только плохие люди? И смеются над чужими страданиями тоже только плохие люди? Так ведь говорят? И всё же люди лгут друг другу, принимая подарки, чтобы не обидеть дарящего. Маленькая ложь во благо? Но ведь — ложь. Где грань между видами лжи? Разве фраза: «Бог покарал его за грехи! Он заслужил кару!» — не маленькая ложь для прикрытия собственного садизма? Вот скажем, если бы она сказала: «Прости меня, Господи!» — после греховной улыбки и сходила в церковь исповедаться, то уже не считалась бы «плохим человеком», так? Но она не верит в Бога. Если она честна в своём желании порадоваться страданиям окружающих, то она всё же плохой человек? Или она и вовсе не человек? Всё больше она склонялась ко второму, ведь на её памяти ни один человек так и не смог честно признать свою извращенность. А те, кто смог, людьми себя уже не считали. Для большинства людей проще, пожелав страданий другому, смягчить свою вину дежурной фразой: «Карма существует!». Порадоваться, что некая кармическая сущность или же персонифицированное божество жестоко наказало «врага» — можно, а вот честно порадоваться страданиям других — нельзя. Как-то это бесчеловечно. — И всё же ты не ответила на мой вопрос полностью, — Хисока вновь беспардонно вклинился в поток её сознания, и она вздрогнула от неожиданности. — Что ты ещё хочешь узнать?! — Хана нарочито удивилась, скрыто надеясь, что ему больше ничего не понадобится. — У меня ведь способность довольно скучная, не то, что у тебя! — Она решила сбить его с толку лестью и игриво толкнула в плечо. — Клейкая тянущаяся аура, вот это да! Как ты только до этого додумался? Потрясающе! Расскажи подробнее, а? Это мой следующий вопрос, если что! — Не пытайся запудрить мне мозги, — он прищурился, взглянув на неё поверх очков. — Какие условия? Как ты меня вырубила? Почему не перерезала глотку? — с волчьей ухмылкой, наконец, спросил он. — Веришь или нет, милый, — она посмотрела на него свысока, чуть вздёрнув подбородок, — я не считаю, что все проблемы решаются перерезанием глоток. — Ну-у-у, не знаю, — он пожал плечами, — могла бы сейчас дома отдыхать или чем ты там обычно занимаешься. — Лежала бы лицом в пол? — она выдохнула со смешком, в котором звучала нотка грусти. — Давишь на больное, гад, — Хана устало вздохнула. — Честно говоря, я так и не научилась всех сразу подозревать и, как ты, всегда даю людям шанс очаровать меня… или же разочаровать. Но даже если и разочаровываюсь, просто игнорирую тех, кто подвёл, надеясь, что они оставят меня в покое. Увы, так бывает не всегда. Люди — очень назойливые создания, иногда — хуже мошек. Лезут в глаза, в уши, в рот… в душу, — смотрела она на него не моргая, намекая на некоторую связь между её последними словами и его прилипчивостью. — Как высокомерно, — протянул Хисока с карикатурным осуждением, игнорируя её пристальный взгляд. Нет, ну он определённо появился в её жизни только ради того, чтобы окончательно вывести из равновесия. — Условия? — М-м-м, а ты не боишься, что одно из моих условий — подробное разглашение этих самых условий? — Не боюсь, — простонал он с хитрой улыбкой, — так даже интереснее. — Ясно, — девушка с презрением скривилась и, закатив глаза, начала трястись, пародируя предсказательницу. — Предсказываю: за своё любопытство ты однажды лишишься носа! — простонала она дрожащим голосом. Хисока только беспечно усмехнулся, проигнорировав её предупреждение, и она продолжила: — Ну ладно, какие там условия? Если бы не было контракта, то главное — телесный контакт, а по контракту — интимный. И не то, чтобы я тебя вырубила; я просто дала тебе время обработать эмоции и пережить это в безопасности, — сказала она полуправдиво, ведь могла контролировать продолжительность проживания, но ему об этом знать необязательно. — Оргазм усиливает действие ауры. Думаю, ты и сам знаешь, что привязка к маловероятному событию или жёсткое условие усиливают Нэн. А какова вероятность, что двое встретятся и займутся сексом, который приведёт к удовлетворению? Относительно небольшая. К тому же, по условиям контракта, я не могу нанести физический вред аурой даже в целях самообороны, — её взгляд стал холодным. — Такая жертва тоже даёт усиление. — Но ментально можешь? — А-а-а, умный! Могу. Так что не вставай на пути у того, кто может незаметно разнести тебе мозг в клочья, всего лишь схватив за стояк! Увлеченная разговором и уже забывшая с кем она, Хана игриво потянулась к его бёдрам, делая вид, что собирается «схватить», не планируя в общем-то ничего хватать на самом деле. Абсолютно невинное лицо Хисоки ввело в заблуждение — она думала, что сможет пошутить и выйти из ситуации нетронутой. Но её спутник, вместо того, чтобы ожидать разрешение не очень остроумного розыгрыша, резко дёрнулся в сторону тянущейся к нему руки и зловеще захохотал, ловко поймав её ладошку своим пахом в ловушку. — Да какого хрена! — воскликнула девушка, испуганно отдёрнув руку и судорожно начав обтирать её об плед, надеясь стереть с кожи тепло, обернувшегося против неё домогательства. — Сама ловушку поставила, сама в неё и попала! — насмешливо проговорил он. Как не прискорбно, он был прав, и она заливисто рассмеялась, чтобы скрыть смущение. — Ладно, признаю, мне с тобой весело. — Мне с собой тоже весело время от времени. — Ну, какой же ты эгоцентрист. Всё о себе да о себе! — закатила глаза девушка. — Значит, кто-то поместил в тебя свою ауру, и теперь она мешает тебе управлять твоей силой, если нарушены условия? — полностью игнорируя её замечание, спросил он. — Верно? — Ты не дурак, да, всё именно так. Его способность схватывать и обрабатывать информацию на лету действительно поражала. — Ну, это очевидно. И если разорвёшь контракт, то лишишься сил, а то и жизни? — Вроде того. Я не рисковала. Хотела, но… — Не хочешь быть убитой тем, кто тебя поработил? Понимаю. На это она не стала ничего отвечать. Её лицо омрачилось, слова тут были излишни. Хана много раз брала в руки основной контракт, заключённый ещё в детстве, желая наконец разорвать его и либо лишиться сил, либо умереть. Но каждый раз она отказывалась от этой идеи по той же причине, которую только что озвучил Хисока. — М-м-м, — простонал он неожиданно низким голосом, — у меня появилась потрясающая идея, как бы ты могла использовать свою способность, если бы освободилась от всех ограничений! — Любопытно, и как же? — Хана приподняла бровь, пытаясь скрыть настороженность. — Слушай, тебе это понравится! — глаза его загорелись дьявольским азартом. — Ты могла бы создать хранилище для эмоций. Представь, ты забираешь у одного человека безумный приступ гнева, сохраняешь его, а потом передаёшь тому, кто ему дорог, чтобы потом наблюдать за драмой со стороны! Её лицо помрачнело, словно на него набросили тень. «Вот он, демон извращенности», — мелькнуло в голове. Хисока смотрел на неё с таким неподдельным воодушевлением, что она не могла понять, был ли он серьёзен или просто издевается. Ведь и сама Хана не раз размышляла о чём-то подобном, представляя, как наказывает тех, кто её обидел. Но крохотная крупица здравого смысла удерживала её от погружения в эти фантазии. И всё же сама идея создать хранилище была хорошей, особенно пригодилась бы в столкновениях с такими как он. — А что мешает этим людям потом отомстить мне за жестокость? Сделать то же с теми, кто дорог мне? В её жизни уже не осталось никого, ради кого стоило бы держаться на плаву. А вот раньше она ещё хоть как-то цеплялась за иллюзию, что такой человек появится. Впрочем, сейчас планы, как и люди, уже не имели никакого значения. — В этом и заключается вся игра, — сказал он, возбуждённо жестикулируя. — Если хочешь победить, ставки должны быть высокими. Разумеется, не должно быть ни одного хвоста, за который смогут ухватиться противники. Иначе ты уже проиграла. — Ах, значит ты — игрок-отшельник, а мир — твоя игровая площадка? — И почему ты так подумала? — А разве нет? — Вовсе нет, пока что я готов удерживать свои непомерные аппетиты, — цвет холодного золота в его глазах вдруг начал отдавать теплой рыжиной, но затем они сузились, похолодели, а лицо исказилось кровожадной ухмылкой и стало мрачным. — Но! Если я однажды решу поиграть, первое, что я сделаю — это обрежу все хвосты, если они сами не отпадут. Тогда меня ничего не удержит. — Ну что ж, удачи в будущей игре, — с ноткой сарказма произнесла Хана, задрожавшим на мгновение голосом, выдавая скрытую иронию. — Благодарю! — беспечно ответил он. Девушка прищурила глаза, её брови слегка приподнялись в удивлении, не понимая, серьёзен он или шутит. — А как насчёт тех, с кем нет контракта? — Я могу использовать базовые навыки Нэн, если ты об этом, но не Хацу. Он работает только с контрактом. Тебя удовлетворил мой ответ? — Хана с вызовом вскинула подбородок, её голос стал чуть холоднее, словно она заранее готовилась к новому витку дискуссии. — Ну, — он поморщился, изогнув губы в лёгкой гримасе неудовлетворенности, — так себе, но всё, что мне нужно, я узнал. Хочешь узнать про мою ауру? Хана пожала плечами, её лицо на мгновение стало равнодушным, как будто это предложение не вызвало у неё никакого интереса. — Уже нет, — Хисока удивлённо приподнял аккуратные тонкие брови, его глаза вспыхнули любопытством. — Ой, да ладно, о чём тут говорить? Ты преобразователь? — Да… — Твоя аура липкая как клей, тянется как резина, и ты прячешь её с помощью техники Ин? — Да… — Хисока ответил, словно в ожидании некоего признания, но Хана лишь слегка закатила глаза. — Удобно, но скучно, — сказала она с легкой насмешкой, её взгляд стал колким, как иголки. — Скучно? — разочарование отразилось в его голосе, а глаза округлились, как у ребёнка, которому неожиданно сказали, что его любимая игрушка на самом деле — барахло. — Но ты же сама сказала, что это твой второй вопрос… — Я соврала, — устало вздохнула Хана, взгляд её потяжелел, как будто она пыталась раздавить его им. — Лучше скажи мне, зачем ты припёрся ко мне? Чтобы впарить мне ножичек и погулять? Очень сомневаюсь… — О-о-о, какой пугающий взгляд, снежинка, ты что, пытаешься меня совратить? — с игривой ухмылкой ответил Хисока, его глаза заискрились, будто он наслаждался возможностью подразнить её. — Совратить? Тебя? — Она насмешливо фыркнула, прищурившись, словно приценивалась к нему. Разглядывая его соски через прозрачную ткань, Хана добавила: — Сомневаюсь, что у меня есть в запасе хоть что-то, способное тебя совратить… Ты пришёл ко мне сам, ничего не рассказал о себе на первой встрече, и… — Можешь мне не верить, но я очень стеснительный, рассказывать кому-то незнакомому о своих желаниях не в моём характере, поэтому… — он перебил её лукаво улыбаясь, но его слова прозвучали с заметной ноткой самоиронии. — Не верю. И я не закончила, — вернула она его жест с подчеркнутым спокойствием, её голос стал низким и слегка угрожающим. — Ты напал на меня, а когда я, совершенно резонно, захотела как можно быстрее с тобой распрощаться, обокрал и вынуждаешь вести светские беседы. Вроде всё? — Ну, надо ведь сблизиться, разве нет? — Хисока широко улыбнулся своей белоснежной и ослепительной улыбкой. — Сблизиться? Хисока вновь грациозно сменил позу: перевернулся на живот и подпер подбородок рукой, продолжая смотреть на неё со странным, почти детским любопытством. Он постоянно вертелся, как юла, периодически меняя позы, будто ему было настолько скучно, что он едва сдерживался от того, чтобы не исчезнуть в поисках чего-то более захватывающего. Хана же, напротив, сидела неподвижно с тех пор, как они устроились на пикник, словно её тело слилось с землёй, за исключением редких движений, когда она тянулась за новой сигаретой или стряхнуть пепел. — Разве я могу доверить свои тайные желания кому-то, кого вижу впервые в жизни? — его голос стал мягче, почти интимным, но в нём звучала насмешка, как если бы он дразнил её своей предсказуемостью. Это звучало вполне логично. Он действительно имел право не доверять ей, как и она имела право не доверять ему. — Мне кажется, мы достигли определённого уровня доверия, разве нет? — врала она, не избегая его взгляда. — Так зачем ты ко мне пришёл? Чего ты жаждешь? — она глубоко заглянула ему в глаза, пытаясь проникнуть в его душу, стараясь разглядеть правду, спрятанную за его лукавым фасадом. Но он отвернулся, его взгляд устремился куда-то вдаль, как будто он сознательно хотел лишить её возможности заглянуть в его душу. Он хотел управлять ситуацией, диктуя свои правила игры. Хисока задумался, делая вид, что разглядывает пару удаляющихся подростков. Для Ханы его молчание стало невыносимым — каждый миг казался ей вечностью, в которой она терялась в своём собственном сознании. Она ощущала, как тревога гудит в ушах, усиливая напряжение между ними. Его взгляд стал пустым, а зрачки расширились, будто он готовился к какому-то неведомому шагу. Хана знала, что он собирается увести разговор в сторону, и она так и не узнает истинную причину его интереса к ней. Но даже если это так, он всё равно должен будет выдать хоть что-то, чтобы поддержать видимость их маленькой игры. — Ах, — вдруг вздохнул он. Его розовые очки в форме сердечек вновь слегка съехали, но он не стал их поправлять, просто скользнул взглядом по Хане. — Наверное, меня побудили прийти мощные импульсы, требующие удовлетворения, — он вдруг захихикал, а манерность его поведения лишь нарастала. Его тело плавно переливалось, отражая каждую эмоцию. Голова склонилась набок, он чуть подался вперед, словно хотел ближе рассмотреть её реакцию, его голос стал мягче, а улыбка — более кокетливой. — Ты ведь уже догадалась, что меня влечёт, правда? — янтарные глаза за стеклами сердечек словно пылали желанием. — С детства на ринге, и этот момент, когда встречалась со своим противником… — его пальцы, чуть согнутые, начали ритмично постукивать по щеке, добавляя ритм его словам, словно он рисовал в воздухе невидимую схему. Хана нахмурилась, не отрывая от него взгляд. Он сказал «встречалась»? Он перепутал окончания от возбуждения или… что это вообще было? И его аура изменилась радикально: как и той ночью она объяла собой всё, в ней было нечто убийственное и вместе с тем ужасно сексуальное и притягательное. Полностью сосредоточив свой фокус на нём, она совершенно позабыла об окружении и лишь в отдалении слышала, что последние соседствовавшие с ними оккупанты лужайки — семейная пара с детьми — засуетились и шумно удалились. Они остались одни. — Всегда обожала это. Когда тела сталкиваются, и ощущаешь каждую мышцу, каждое движение, — он резко опустил руку, сжимая воздух, словно удерживая ту самую страсть, что бурлила внутри. — Обычно представляю не просто борьбу, а поединок насмерть, — его голос стал ниже, как шёпот на пределе слышимости, его взгляд стал мягче, а губы едва заметно приподнялись в улыбке. Он на секунду приподнял ноги и скрестил их в воздухе, продолжая лежать на животе, как бы играя с воображаемым противником. Он говорил так странно и обезличено, что Хана ощущала себя не в своей тарелке. — Бьёмся, даю ему поиграть со мной, почувствовать себя важнее, сильнее, словно у него есть власть надо мной. Слабенький. Он сильный, знаю это, он лучший из лучших, таких единицы. Всю свою жизнь, он занимался одним единственным делом — совершенствованием своего навыка. Наблюдаю. Потом обмен ударами, он обязательно должен удивить каким-то необычным непредсказуемым ходом, иначе какой смысл, если в игре нет ничего нового? Но потом… — он вдруг закрыл глаза. — Всё резко меняется, бью и бью, не давая ему продыху. И вот, когда мой противник падает на коленки, — он с силой выдохнул, явно наслаждаясь мыслями о моменте триумфа. — В его глазах ещё теплится надежда. Так миленько. И это любимый момент, — добавил он, прикусывая губу, его голос стал тише и нежнее, словно он делился самой сокровенной тайной: — В это мгновение зацветает наслаждение доминированием, — он провел рукой по своим волосам, придавая им дополнительный блеск, и широко улыбнулся, словно представляя себя в другой роли. — Это ощущение власти и контроля, когда ты видишь, как в его глазах угасает надежда, — его голос стал почти мечтательным, а улыбка — довольной. — В такие моменты я чувствую себя на вершине мира. Я живу ради этого чувства, — заключил он, вновь опустив голову на руку, его глаза чуть прищурились, а на губах играла загадочная, почти лукавая улыбка. — Хотя нет, я даже готов умереть ради него. Хисока замолчал на минуту, его взгляд затерялся в окружении, как будто он досматривал свою фантазию, превращённую в кинофильм. Затем он резко вздрогнул и посмотрел на Хану с нахмуренным лбом, будто осознав, что его порывистая речь раскрыла слишком многое о нём самом. Он был абсолютно прав: такой страстный монолог о его интересах говорил сам за себя. Судя по его поведению, описанную тактику он применял во всех ситуациях. Запудрить мозги нарочитой слабостью и доступностью, подпустить поближе и нанести удар из слепой зоны, а затем убить. И, конечно, насладиться победой. Это своего рода праздник жизни на костях доверчивого глупца, которого ты сам же и погубил. Иногда единственный способ почувствовать себя живым — стать свидетелем чьей-то смерти. Противоречие? Возможно. Хотя может быть, это вовсе не противоречие. Если твоя жизнь пуста, как ещё можно почувствовать её вкус? Такое невероятное преимущество быть живым, когда другие мертвы. Этот молодой мужчина мечтал выдолбить своё имя на телах своих жертв. — Оу, — наконец выдавила Хана междометие, — не такого детального и красноречивого ответа я ожидала. Но почему же он так легко поделился с ней этим? Возможны два варианта: либо он считает её слабой и не видит в ней угрозы, либо затягивает в ловушку, притворяясь эмоционально доступным. Оба варианта могли сыграть ей на руку. У неё возникла идея, как надавить на эту точку, применяя знания из «диванной» психологии. Щепотка псевдопсихоанализа, особенно, если её трактовать в неверном направлении, могла вывести его из себя. — Какая любопытная гомосексуальная фантазия, — наконец сказала она, слегка наклонив голову и прищурив глаза, наблюдая за его реакцией. — Гомосексуальная? — он нахмурился, его взгляд на мгновение остекленел, прежде чем на лице вновь появилась лёгкая улыбка. — Я не говорил ничего о поле противника. — Разве нет? Твой идеальный противник — мужчина, если судить по твоей речи, и твоя манерность, путаница с окончаниями в словах, наводят меня на мысль, что ты не можешь преодолеть внутреннюю гомофобию. Ты пытаешься отстраниться от желания вступить в гомосексуальную связь со своим противником, что выливается в гиперсексуальность и агрессию. Битва заменяет половой акт, где кульминация — убийство. Это уже далеко не средневековая «маленькая смерть». Но тебя ведь маленькие смерти не интересуют, правда? — она произнесла это мягко, с едва уловимым оттенком насмешки в голосе. Его лицо застыло, и в глазах появилась смесь гнева и озадаченности. Если она была права в своих суждениях, то триггером для него стала задетая рана; если же нет, то его разгневал сам факт поверхностности её теории. — Внутренняя гомофобия? — он вдруг вернул себе жизнерадостный вид, откинув голову назад и рассмеявшись, его глаза сузились, как у хищника, выжидающего момент. — Разве что-то в моём облике наводит на мысль, что я отвергаю свою гомосексуальность? — То, что ты носишь каблучки, рисуешь превосходные стрелки, рядишься, как богатая стерва-старшеклассница, и флиртуешь с мальчиками — совершенно не означает, что ты в самом деле принимаешь себя и свои желания, котик. Вместо того, чтобы вести наискучнейшие разговоры со мной, мог бы сейчас начищать того синеволосого красавчика своим членом, но номерок ты выбросил, — она пластично подалась вперёд, как пантера, настороженно наблюдающая за реакцией жертвы. — Испугался? Боишься, что он бы отверг тебя из-за твоих жестоких фантазий? Хотя я понимаю: не у всех хватает сил, чтобы принять себя, — её голос звучал почти сладострастно, она пыталась уязвить его самолюбие, играя на его эго. — Значит, я слабый? — мгновенно клюнул он на её крючок, и его лицо стало серьезным, а взгляд сосредоточенным. — Разве я это имела в виду? По-моему, ты цепляешься к словам. Я не говорила, что конкретно ты — слабый. Ты всё принимаешь слишком близко к сердцу, сладкий. Просто расслабься, — она пожала плечами и отвела взгляд в сторону, будто бы безразличная к его реакции, но на самом деле внимательно наблюдала за каждым его движением. Небольшой газлайтинг мог подтолкнуть его к гневу. Сам факт того, что кто-то сначала оскорбляет, а потом включает дурочку, может вывести практически кого угодно из себя. Она краем глаза заметила, как его рука медленно напряглась, как будто готовясь к удару. Хисока всё ещё улыбался, но это уже была не та лёгкая улыбка, а скорее звериный оскал, скрывающий нарастающую ярость. Его лоб нахмурился, глаза сузились, а уголки губ дрогнули. Хана, делая вид, что ей совершенно безразлично его выражение лица, нарочито медленно потянулась к фруктам. Она оторвала горсть винограда и начала жевать его с ленивой беззаботностью, давая понять, что еда её интересует куда больше, чем унизительный для собеседника разговор. Она принципиально игнорировала его, желая, чтобы он потерял самообладание. — А может быть… — она вдруг заговорила, не глядя на него, словно её мысли были где-то далеко, в мире математических абстракций, а не здесь, на поляне, рядом с живым человеком. — Может, у тебя есть подавленные воспоминания? — Хана сделала паузу, но ответа не последовало, и она продолжила, нащупывая слабые места: — Да-а-а, точно… мне было так трудно той ночью пробиться, пришлось потратить на тебя очень много ауры, — её голос звучал тихо, почти ласково, но в нём скрывалась угроза. — Может, тобой кто-то воспользовался, а ты забыл об этом? И теперь, чтобы защитить свою хрупкую психику, ты из жертвы превратился в хищника? — она небрежно закинула в рот ягодку и вперила в него взгляд — острый, как лезвие ножа. — А ещё, быть может, твоя мамочка не обращала на тебя внимания, и ты вытеснил эти воспоминания, создав в себе новую субличность, которая жаждет быть рядом с кем-то сильным, но не может этого себе позволить из-за страха быть уязвимым? И это желание контроля, доминирования… Ты так страшишься отвержения, что тебе проще раздавить партнёра до состояния, когда он не сможет тебя отвергнуть, а затем обнять его неподвижный труп? Бедный малыш, — она сглотнула, и её голос превратился в едва слышимый шепот. — Хочешь, обниму те… Но она не успела договорить: виноград был на полпути вниз, когда его рука с силой сжала горло. Её дыхание моментально перехватило, и она начала задыхаться. Значит, получилось? — Наконец-то ты заткнулась, сучка, — прошептал он. Его голос был низким и хриплым, как у дикого зверя, а глаза пронзали её взглядом. Солнце уже давно опустилось за горизонт, и на небе начала проявляться полная луна. Свет луны падал на его лицо, подчёркивая жестокую складку рта и напряжённые мышцы челюсти. Хана театрально хрипела, её губы беззвучно шевелились, произнося: «Помогите!» — надеясь, что он не ослабит хватку. — Хочешь, чтобы тебе помогли? — он глухо рассмеялся, и его смех был пустым, холодным, как зимний ветер. — Но помочь-то тебе некому, мы здесь одни. Девушка играла страх, словно актриса, дающая своё прощальное представление. Её глаза расширились, лицо побледнело, а руки дрожали, хватаясь за его пальцы, делая вид, что всеми силами пытаются их разжать. Это ещё больше подстрекало его сдавливать сильнее, наслаждаясь её видимой беспомощностью. Её сердце колотилось, как барабан, замедляясь с каждым ударом, словно отмеряя последние мгновения. Его пальцы, сильные и бесстрастные, сжали её горло, и она почувствовала, как воздух покидает лёгкие, оставляя лишь сладкое предвкушение конца. Глаза Хисоки сверкали янтарным блеском, словно обрамляли её страдания в изысканную раму, и она не могла отвести взгляда от этой пугающей красоты. Страх заполнил её сознание, но вместе с ним пришло что-то большее — темное, запретное желание раствориться в этой боли, поддаться ему до конца. Она понимала, что умирает, и именно в этот момент осознала, насколько триумфальна её смерть. Это была её победа — она сумела сломать его, заставить потерять контроль. Она задыхалась, но вместо ужаса чувствовала восторг. Видя, как его лицо искажает холодная ярость, она торжествовала. Его реакция была острее любых слов, и она наслаждалась этим, словно это была высшая награда. Её голова кружилась, мысли путались, но одна оставалась ясной: он был совершенен сейчас, как ангел смерти, и она, умирая, наслаждалась его красотой, как никогда ранее. Вопреки вопиющей жестокости, холодная аура, окутывающая её, была лишена явного гнева и ненависти. Хана, бредущая в глубине своего угасающего сознания, неожиданно улыбнулась, оглушённая своим триумфом. Но её радость была преждевременной. Аура Хисоки вспыхнула с похотливой яростью, и он оттолкнул её, словно ненужную игрушку, швырнув на землю. Она с силой ударилась, воздух резко вырвался из лёгких, и она закашлялась, пытаясь вдохнуть спасительный кислород. — Хорошо сыграно, стерва, — с усмешкой произнёс он, склонившись к ней, его голос был ядовитым, но в нем звучала не насмешка, а скорее восхищение. — Я почти попался на твою удочку. — Что-о-о?! — прохрипела Хана, держась за горло, её лицо исказилось от ярости и боли. — Какого хрена ты несёшь? Ты чуть не убил меня, псих! И теперь обвиняешь?! — ложь была её второй натурой, и она инстинктивно перешла в наступление, надеясь сбить его с толку. — Разве ты не пыталась спровоцировать меня, чтобы я прикончил тебя? — произнёс он с ехидной усмешкой, его глаза сверкнули с холодной, издевательской жестокостью. Хана в ответ расширила глаза, её выражение смешивало удивление и раздражение. — Какая же ты насквозь лживая. Её план провалился. Он не собирался убивать её, несмотря на все провокации. Хана поняла, что больше не сможет легко манипулировать им. Она зачем-то нужна была ему живой. И это означало, что ей больше нечего здесь делать. Стиснув зубы, она медленно встала с земли и, отряхнувшись, аккуратно расправила все складки на платье и поправила бюст. Её лицо, несмотря на бушующий внутри шторм эмоций, оставалось почти бесстрастным, за исключением едва заметного напряжения в уголках губ. Она подошла к своим вещам, взяла картину и сумку, бросив на него быстрый взгляд искоса. — Я разочарована, — саркастически произнесла она. — Я-то думала, что ты джентльмен, а ты просто притворялся. Даже руки мне не подал. В наше время совершенно нет достойных мужчин, которые обращаются с женщиной, как с леди, кругом — одни позёры. Ну что ж, раз не собираешься меня убивать, тогда прощай, — её голос стал холодным и резким. — Мне понравилась идея, и я просто найду кого-нибудь более сговорчивого. Мой платок можешь оставить себе! — с этими словами она резко развернулась на пятках и зашагала в сторону отеля, бросив ему на прощание небрежный взмах рукой, словно ему больше не было места в её мыслях. — Ciao, bambino! Пока она шла, внутри продолжала кипеть буря. Сердце бешено колотилось, и казалось, что она слышит удары в ушах. Лёгкая дрожь пробегала по телу, а остатки адреналина опьяняли. Давно она не чувствовала себя такой живой, и это ощущение было одновременно пугающим и захватывающим. Она знала, что это ощущение не продлится долго, и вскоре всё вновь поглотит пустота. Однако далеко уйти она не смогла. Что-то невидимое и вовсе не метафорическое тянуло её назад. Хана бросила взгляд вниз: мерзавец прикрепил свою ауру к тому месту, где не так давно проводил ей сеанс массажа, и теперь из-под платья торчал туго натянутый жгут. За её спиной раздался издевательский смех. — Отпусти сейчас же! — бросила она, не оборачиваясь. — Я с тобой ещё не закончил, — сказал он, продолжая смеяться. — А я с тобой закончила! — Я несколько дней терпел твоё присутствие рядом с собой, проводил время наискучнейшим образом! Единственное, что было хоть немного забавным — это наша игра в пинг-понг. Ты сама предложила её, установила правила, и я, как джентльмен, позволил тебе выиграть на один сет больше. Теперь ты думаешь, что так просто сможешь свалить от меня? Нет уж… — Мне плевать на твои чувства. Потрогай траву — может, полегчает! Её тут, кстати, очень много! Можешь хоть до утра трогать. — А что если я приклею тебя к этой самой траве и воспользуюсь твоей беспомощностью? — говорил он, приближаясь к ней совершенно бесшумно, словно плыл над землей, а когда подошёл вплотную, прошептал: — Даже не касаясь тебя. — Ты не сможешь, — ответила она, глядя ему прямо в глаза с вызовом. — Ой ли? — в его взгляде зажглась адская искра. — Хочешь, расскажу, каким был мой первый раз с женщиной? — Вообще-то мне насрать, котик, — произнесла Хана ледяным тоном, ее губы искривила чуть заметная насмешка. — Но раз уж ты так жаждешь поделиться, я вся во внимании, — она театрально сделала вид, что достает блокнот и ручку, словно готовилась записывать его исповедь. — Доктор Хана слушает Вас! Кушетки у меня, к сожалению, нет, но можете прилечь на газон. В одно мгновение между указательным и средним пальцами Хисоки появилась карта — дама червей. Его глаза вспыхнули мрачным, зловещим азартом, а улыбка исказилась в леденящую душу гримасу, источающую холодную жестокость. Карта медленно скользнула по линии её подбородка, прикосновение было острым, почти болезненным, словно он пытался разрезать в клочья ту непробиваемую вуаль, которую она набросила на себя. Хана с трудом сдержала дрожь, её черты оставались неподвижными, излучая надменность и уверенность, хотя в глубине души бушевал ураган из страха и отчаяния. Она продолжала презрительно улыбаться, пряча свои настоящие эмоции за несокрушимым фасадом, но внезапно что-то внутри неё щёлкнуло. Всё, что происходило вокруг, казалось теперь далёким и нереальным, словно она наблюдала за собой со стороны, отстранённая и холодная. Опять это знакомое чувство отстраненности вернулось, пугая своей безразличностью. Теперь было абсолютно всё равно, что случится дальше. — Представь, будучи ещё ребёнком, ты скучаешь в тёмном переулке, — вдруг заговорил он после паузы, и Хана нахмурилась, удивившись выбору слов. Ей показалось до странности знакомым, что он предложил ей побыть частью его истории. — Ночь кажется бесконечной, и скука терзает, пока вдруг не услышишь женские стоны. Спрятавшись за мусорным баком, начинаешь наблюдать. Какой-то уродливый старик трахает проститутку. Его брюки спущены, жалкая обвисшая задница ритмично двигается к сочным бёдрам. Он омерзительно пыхтит. Она обвивает его талию ногами, ногти впиваются в плечи, и она то ли орёт от боли, то ли стонет от удовольствия… От этого зрелища у тебя мгновенно встает. Ты начинаешь трогать себя, пытаясь убить скуку, но урод кончает быстрее. Проститутка требует денег, но он отказывается платить, начинается потасовка. Она кричит, зовёт на помощь, а ты лишь наблюдаешь и дрочишь. Хана, погружённая в его голос, пристально смотрела в глаза, освещённые мертвенным светом луны. Они казались пустыми, как глаза мёртвой рыбы, безжизненными и безразличными. И вместе с тем, зрачки его, расширившись до предела, вытеснили остатки плавленого золота к самому краю радужки, придавая взгляду гипнотическую глубину. В этот миг он выглядел до странности отрешённым, погружённым в собственные мысли, но одновременно с этим — по-животному возбуждённым, как плотоядное животное, учуявший близость жертвы. — Если ты подумала, что это конец истории, то нет. Потом он достаёт ножик, дважды ударяет её в шею и шесть раз в живот. Плюет в лицо и уходит. Не повезло ей, бедняжке. А ты выходишь из тени, подходишь ближе. Тебе любопытно посмотреть как она умирает. Она всё ещё кряхтит, тянется к тебе, зажимая одну рану, пока из другой кровь хлещет ещё сильнее. Кровушка. Кровушка повсюду, — он сухо рассмеялся. — Она, наверное, думает, что ты ей поможешь, но тебе это совершенно неинтересно. Вместо того, чтобы помочь, ты изучаешь её раны. Любопытно, что там внутри у людей… просовываешь два пальца в её распоротый живот. Она такая тёплая и влажная внутри… что ты кончаешь. Она просто куколка, красивая, но дешёвая. Никому не нужная куколка. Он наклонился ближе, его лицо превратилось в ужасающую маску садизма, когда он острым краем карты провёл по её шее и с наслаждением прошептал на ухо своим бархатным голосом: — Хочешь повторим? Я порежу тебя, и, пока будешь истекать кровью, медленно просуну пальцы в твои раны… Буду держать тебя в живых ровно столько, сколько захочу. Побудешь моей куколкой? На мгновение Хана действительно задумалась над его предложением, ощущая, как эта отвратительная идея гнилостными миазмами укореняется в её сознании. Ведь это тело… оно даже не казалось ей по-настоящему своим. Зачем беспокоиться? Но внезапно её осенило, как будто молния пронзила разум. Она резко подняла взгляд на Хисоку, и её глаза блеснули неожиданным сочувствием. — Ты, наверное, пытался напугать меня своей историей, — начала она, её голос был спокойным, словно шепот леса. — Но мне она показалась грустной. Знаешь, что я услышала? Мальчик, оставленный один на улице ночью, и какой-то сумасшедший старик, убивший женщину, вынужденную продавать себя, чтобы выжить. Мне жаль, что это произошло с тобой. Хисока, с едва заметной усмешкой, прищурился, в его взгляде мелькнуло раздражение. — По-моему, ты совсем оглохла от своей жалости и пропустила половину того, что я сказал. Хана лишь усмехнулась, её голос приобрёл едкую нотку: — Нет, я просто отсекла всё лишнее. И теперь мне хочется проблеваться. Его самодовольная ухмылка расширилась, отражая извращённое удовольствие от её реакции. — Значит, я тебе омерзителен? — пропел он, наслаждаясь этим моментом и хищнически смакуя страдания жертвы. Но вместо ожидаемой слабости Хана внезапно разразилась безумным смехом, эхом разносившимся по лесу, словно вызов этому чудному спектаклю. — Ты идиот, и слишком много на себя берешь, хотя я недалеко ушла от тебя. Мне всего лишь омерзителен этот мир, и я хочу, чтобы он весь из меня вышел, — Хана бессильно вздохнула, прежде чем вновь заговорить. — Кант утверждал, что мораль абсолютна, что существуют непреложные законы, которые ни один человек не смеет нарушить. Будто бы моральность человека автономна и может существовать вне зависимости от внешних условий. Значит ли это, что и аморальность автономна? Значит аморальность существует в самом человеке? Но что, если сам мир — лишь выдумка разума? — её голос звучал, как шёпот на грани истерики, словно каждое слово давалось ей с трудом, но она продолжала говорить, будто это единственное, что удерживало её от падения в бездну. — В детстве я часто думала, что всё вокруг — лишь плод моего воображения. И что, если я умру, то мир умрёт вместе со мной, поэтому, наверное, так и хваталась за жизнь. Такой вот солипсизм… Cogito, ergo sum. Я продолжала жить, и, значит, я создала этот уродливый мир в моих глазах. Но если всё это только у меня в голове… могу ли я стереть этот кошмар, просто стерев себя? Возможно, это единственный способ обрести покой — уничтожить этот ад, уничтожив того, кто его породил… меня? — её голос сорвался, и она на мгновение замолкла, прежде чем с горечью добавить: — Или, может быть, это просто ещё одна ложь, которую я придумала сама себе, чтобы оправдать своё желание исчезнуть… Хисока присвистнув рассмеялся с мальчишеским задором так громко, что ночные птицы, обидевшись на конкуренцию, заорали ещё громче, создавая вместе с его хохотом гротескный хор. — А я-то думал, что псих здесь только я, — сказал он, с улыбкой вглядываясь в её лицо. — Мы начали с физики и перешли к философии. Ты уверена, что не перепутала профессии? Может, ты университетский профессор, а не шлюха? Взяв себя в руки и выпрямившись, будто стряхивая все сомнения, девушка холодно парировала: — Скорее, это ты перепутал: шёл в психушку, а оказался в борделе. И если я прочитала пару книг по философии, это вовсе не означает, что я умею жить эту жизнь. Ночная тишина давила, словно тяжёлый бархатный занавес. Они стояли вот так напротив друг друга уже минуту, словно застывшие фигуры на сцене безмолвного театра. Лунный свет, пробивался сквозь кроны деревьев, играя на его лице, но глаза оставались в тени — глубокие, чёрные, как омут. Взгляд его пылал, казалось будто из самой глубины души вырывались языки тёмного пламени. Окружающая его аура, трещала и искрилась, насыщенная роковой притягательностью. Заворожённая, Хана тонула в этом бездонном взгляде, её мысли путались, а дыхание сбивалось. Каждый нерв тела ощущался натянутым до предела. Он всё еще держал её свой заложницей и его телесная близость пробивалась сквозь все защитные барьеры, проникая в самые потаённые уголки сознания, вызывая гремучую смесь смущения и возмущения. Сердце колотилось, вырываясь наружу, но она оставалась неподвижной, будто зачарованная этим демоном в человеческом облике. Хисока, явно наслаждаясь её смятением, не отводил глаз, его лицо расплылось в почти кровожадной улыбке. Каждый жест, каждое движение его тела казались продуманными до мелочей, словно он был готов схватить её, лишь бы утолить свой голод. Но в какой-то момент Хана, преодолевая всё возрастающее напряжение, нашла в себе силы разорвать эту невидимую связь. Она стиснула зубы, подавив дрожь, что прокатилась по телу, и, стараясь не выдать своего состояния, тихо, почти шёпотом, но уверенно спросила: — Так я могу идти? Если ты не собираешься прекратить мои страдания, то мне ещё работать нужно… Хисока, едва заметно прищурившись, словно оценивая её, ответил с едва сдерживаемой насмешкой: — Нет, не можешь. Хана, закатив глаза и сложила руки на поясе, обнимая себя и пытаясь удержать внутреннее раздражение. Взгляд её заострился. — Тебе не кажется, что ты слишком близко? Мне достаточно руку протянуть, — её голос звучал как ледяной укол, несмотря на внутреннее смятение. — Ты ведь сейчас очень возбуждён? — С чего ты взяла? — Хисока насмешливо приподнял энергично очерченную бровь. — У тебя рука дрожит, даже не заметил? — Хана улыбнулась лукаво, чувствуя прилив дерзости. — Хочешь, мамочка поцелует, и всю дрожь как рукой снимет? Хотя она наверно давно умерла, иначе откуда эта любовь к каблучкам и помаде? Скучаешь по мамочке? — Опять пытаешься залезть мне под кожу? — А что, получается? — Вовсе нет, — его ответ был холоден, словно лёд, но в глазах снова зажглась искра. Хана, не отводя взгляда, добавила, усиливая напряжение между ними: — Ты ведь не забыл, как работает моё Хацу? Я раньше не встречала людей, которые могли бы приклеивать свою жизненную энергию к жертвам, поэтому никогда не проверяла, могу ли использовать Хацу, не прибегая к телесному контакту. Может, поэкспериментируем? В этот момент осознание пришло к Хисоке, как удар молнии. Его глаза расширились, и он быстро дёрнул рукой, сбрасывая остатки ауры, что связывала их, на землю. Он отступил назад, его взгляд стал более осторожным, но напряжение в воздухе лишь усилилось. Хана, почувствовав, что теперь она контролирует ситуацию и может использовать Рэн, резко схватила остаток его ауры обеими руками, дёрнув с такой силой, что кусок подсохшей на солнце рыхловатой земли немедленно поддался её усилиям. Хисока, обескураженный её дерзостью, видимо, понял, что проигрывает эту партию, и его аура внезапно исчезла. — Ну прощай! — бросила она с лёгкой улыбкой, помахав на прощание. Но прежде чем успела сделать шаг, его голос остановил её: — Послушай. Хана обернулась, её глаза заострились, а в голосе появилась ледяная ирония: — Нет, это ты послушай. Давай я расскажу тебе, как всё сейчас закончится. Если ты попытаешься воспользоваться мной или решишь пытать меня, я не выдам ни единой реакции. Ой, да Боже мой! Я почти десять грёбанных лет симулирую оргазмы! Ты думаешь, мне будет сложно притвориться, что мне плевать, как ты пыхтишь надо мной? Как ты делаешь мне больно? Вырубать ты меня точно не станешь, ведь тебе нужны эти маленькие реакции: ты ими питаешься, они для тебя, как амброзия для бога смерти. Но я не дам тебе ни одной. Более того, если ты прицепишь ко мне свою ауру или коснёшься меня, то я лишу тебя всех твоих злобных намерений, и ты будешь лежать тут овощем, и тогда уже я разделаю тебя, как и обещала. Но! Ты можешь смертельно ранить меня и подержать за руку, пока я умираю, как хороший мальчик. Ещё как минимум три часа после смерти я буду достаточно тёплой, а потом моё тело окоченеет. Сможешь воплотить свои некрофильские фантазии сегодня же, а если найдёшь уютное тихое местечко, то можешь наслаждаться моим безжизненным телом ещё часов тридцать шесть! Это же так романтично! — она произнесла это спокойно, будто обсуждала погоду, и посмотрела на него, ожидая ответа. Хисока замер, поражённый её словами. Его губы едва приоткрылись, в глазах вспыхнуло изумление, словно он впервые сталкивался с чем-то подобным. В этот момент его взгляд будто застыл на ней, в нём читалось недоверие и что-то ещё, почти первобытное. — Ну, на нет и суда нет. Я пошла, — Хана бросила эти слова, рассекая невидимую нить между ними. — Ты правда так хочешь умереть? — парень напряжённо сжал губы, его голос стал чуть тише, словно он боялся разрушить хрупкое равновесие. Хана, встретившись с ним взглядом, на мгновение позволила себе уязвимость, затем сжала губы, выдавливая слова: — Я действительно очень устала жить… Хисока внимательно всмотрелся в её лицо, его брови едва заметно нахмурились, глаза сузились, он словно пытался понять, где грань между её усталостью и отчаянием: — Но ты ведь ещё так молода, у тебя впереди ещё столько всего. Хана резко хмыкнула, в её взгляде вспыхнул сарказм: — Например? Он чуть наклонил голову, едва касаясь пальцами подбородка, словно этот жест мог помочь найти нужные слова: — А что обычно делают женщины после двадцати? Выходят замуж и рожают детей своим избранникам? Хана ответила ему коротким, сухим смехом, глаза её сузились, а в уголках губ на мгновение дрогнула горькая улыбка: — Я не гожусь для брака, так что жены из меня не выйдет, да и детей я не люблю. Хисока, чуть приподняв брови, будто удивлённо оценил её откровение, а затем кивнул, словно соглашаясь: — Ну, ты могла бы найти себе дело по душе. Она отвела взгляд, напряжение в её лице ослабло, но в глазах блеснуло отчаяние, которое она едва сдерживала: — Я правда пыталась, но всё превращается в рутину, а рутина выводит меня из себя. Хисока вздохнул, и его лицо будто омрачилось на миг, в глазах мелькнула тень понимания: — Как всё сложно. Хана подняла на него взгляд, отражающий внутреннюю борьбу: — Слушай, если ты вдруг проникся ко мне жалостью, может, свершишь ужасное? Видишь, в чём проблема — завтра мне исполняется двадцать восемь, а я бы очень хотела попасть в клуб двадцати семи… — шутила и не шутила она одновременно. — Клуб двадцати семи? — он прищурился, словно этот термин вызывал в нём неясное беспокойство. — Да, тех, кто умер в двадцать семь. Хисока, чуть покачав головой, внимательно всмотрелся в её лицо: — Подарок на день рождение? Она кивнула, в её глазах вспыхнуло что-то, что она пыталась скрыть за спокойствием: — Вроде того… — Почему сама не сделаешь? Её лицо едва заметно дрогнуло, глаза на мгновение увлажнились, но она быстро проглотила отчаяние и скрыла это за холодной маской: — Мне стра… я не могу. Хисока усмехнулся. — Ясно. Ну, если попросишь хорошенько, может, я подумаю. — Хорошенько попрошу? — её голос стал жестче, глаза сузились, на лице мелькнуло презрение. Он наклонился ближе, его взгляд был почти угрожающе близким, в голосе появилась мягкая издёвка: — О-о-о, да-а-а. Встанешь на коленки, будешь умолять. М-м-м, тогда я, может, и снизойду до тебя. Хана сжала кулаки, её лицо напряглось, губы сжались в тонкую линию, голос задрожал от едва сдерживаемого гнева: — Вот ещё! Я ни за что, никогда и никого ни о чём не прошу больше. За просьбы плата слишком высока, — она гордо подняла голову — её выражение было полно решимости. Хисока, прищурившись, будто оценивал её стойкость, и в его глазах появилась едва заметная тень грусти: — Разумеется. Полностью согласен. Я тоже не люблю просить. Не проси, если не сможешь отплатить, — он замолчал, погружённый в мысли, затем глубоко вздохнул. — Что ж, твоя смерть будет большой потерей. Хана замерла, её лицо отразило недоверие: — Для кого? Его взгляд стал более серьёзным, почти тёплым, но в то же время полным внутреннего огня: — Для меня. Она округлила глаза, белоснежные брови взметнулись вверх от неожиданного откровения. Он точно вновь играл с ней. — Для тебя? Он кивнул, и его глаза вспыхнули решимостью. — У тебя огромный потенциал, и ты даже не представляешь, насколько. Хана лишь хмыкнула на это, недоверчиво сузив глаза. Её губы дрогнули от едкого сарказма: — Ох, для тебя? Ну-у-у, да-а-а, ты ведь озорной Бог и эксперт по человеческим потенциалам по совместительству, так? Но знаешь что? Мне как-то плевать на твоё мнение о моём потенциале. Хисока усмехнулся, и глаза блеснули хитрым огоньком: — У нас ведь осталось два последних вопроса, так? — И что? Он наклонился ближе, его голос казался нежным, но в глазах читалось что-то скрытое, зловещее: — А что, если мы превратим их в две просьбы? Получается, нам даже просить друг друга ни о чем не нужно, просьбы уже существуют, нужно будет лишь исполнить. Хана поморщилась, её выражение стало сомнительным: — Мне придётся что-то для тебя сделать? Куда проще воспользоваться твоей ментальной нестабильностью, чем это. — Нет уж, больше я на это не поведусь. Ну так что? — Ладно… Желай! — сказала она сдержанно. Он сделал шаг вперёд, сократив расстояние до неприлично близкого, и их лица почти соприкоснулись. Его пальцы осторожно коснулись её подбородка, притягивая к себе. Бархатный голос Хисоки был тихим, почти шёпотом, но в каждом слове звучала властная, ломающая волю, нотка: — В лунном свете бродит тень, моя любовь — твой вечный плен. Сквозь мрак ночной тянусь к тебе, но ты не слышишь призыв мой в тишине. Я знаю, что у тебя есть друзья, и хочу, чтобы наши судьбы свела одна стезя. Хана от неожиданности распахнула глаза, и тут же в мгновение нахмурилась: — Рёдан? Так вот чего ты хочешь?

***

Отель у Арены

— Какая патетика! — говорил он с нескрываемым призрением, лёжа на кровати, — столько псевдо-философских рассуждений, я даже украду несколько возвышенных выражений, — голос его был язвительным, едким, как кислота. — Я думаю, Куроро взорвётся от одной только фразы: «бессмертный дух терроризма», ему точно понравится! Он бросил взгляд на свою спутницу и разочарованно вздохнул, обнаружив, что та в его саркастической речи вовсе не заинтересована и давно отдалась в мягкие лапы Морфея. Тёплое живое тело неподвижно покоилось рядом. Грудь, скованная бордовым шёлком, соблазнительно вздымалась при каждом вдохе и опадала на выдохе. Единственное, что их сближало сейчас, — это её неразрывная хватка. Она, как всегда во сне, хваталась за него своими цепкими пальцами. Цепкие, липкие пальцы — так он про неё думал. Эти пальцы — длинные, тонкие — забирались под кожу, ища путь в его душу. Она читала его, как открытую книгу, и у неё получалось это как-то само собой, без особых усилий, словно она родилась с даром ясновидения. Но это было вовсе не так. Она сама ему однажды сказала: «Мы все проходим путь; длинный, мучительный путь, чтобы стать теми кто мы есть». Как она могла сказать такое? А он её слушал зачем? Нужно было убить её ещё тогда. Взять да переломить тонкую шейку одним лёгким беспристрастным движением. Раз — и всё. А сейчас уже поздно. Но он мог разочаровать её. Да-а-а. Разочаровать настолько, что она никогда больше не посмотрела бы в его сторону. Совершить нечто омерзительное, чудовищное: правда, он пока не придумал что, но веру людей так легко сломать. Впрочем, у него уже было в запасе с десяток «забавных» приключенческих историй, которыми он мог бы с ней ней поделиться. Он нахмурился. Но для начала нужно распалить аппетит. Он мог бы начать с рассказов о своих фантазиях, которые стали ещё более навязчивыми и пугающими (не его, конечно, других). Но она, как обычно, посмотрит на него искоса, закатит глаза, и скажет что-то вроде: «Навязчивые фантазии и мысли — это не реальность, не иди у них на поводу. Они не часть твоей личности, а препятствие на её пути. У меня они тоже есть, но я их просто игнорирую». Но проще сказать, чем сделать. И если в детстве он на время сбегал в самые тёмные уголки своего разума, как в зону абсолютного комфорта, то со временем это стало привычкой, и уже было частью личности. Разве наши мысли это не мы сами? Как не идти на поводу у самого себя? Да и зачем сопротивляться самому себе? Какой в этом смысл? У него, безусловно, были проблемы с головой — в этом не стоило и сомневаться. Он не был идиотом и вполне умел сравнивать себя с другими. Но разве у кого-нибудь их нет? Хана, вероятно, сказала бы: «Да, они есть практически у всех, вопрос лишь в том, делают ли они тебя опасным для себя и окружающих или нет». Люди, погружённые в свои поступки, редко задумываются о последствиях; действуют, не отдавая себе отчёта. Но он-то точно знал, что делает и к чему это может привести. Всё просто: совершая что-то ужасное, получаешь ужасающие последствия. Зачем углубляться дальше? Он и не стремился обсуждать вопросы этики и философии — темы, придуманные людьми, чтобы оправдывать неоправдываемое или найти в нём сакральный смысл. А зачем? Ему безразлично. Безразличны смыслы и философия, этика и запреты. И люди с их глупыми, никому не нужными требованиями. Возьмём, к примеру, абсурдное требование, что мужчина обязан быть брутальным. Почему, скажите на милость? Кто взял на себя ложное право так решать? Есть ли какой-либо непостижимый закон? Если и существует таковой, он непременно изыщет способ обойти его, поступив по-своему. Кто-то дерзнёт отказать ему? Он найдет лазейку, чтобы обойти отказ и получить согласие. Стоит только появиться запрету или преграде, его не оставит в покое острое желание нарушить, расколоть, сокрушить их. Так было с ним изначально, с самого рождения. Но не только это переполняло его сущность. Всё чаще и чаще мозг скручивали навязчивые фантазии. Угрюмый мир этих грез, зловещего уюта и безысходности, стал его постоянным спутником, сжатыми когтями цепляя его душу. В тенях глубокого мрака он находил убежище для своих темных мыслей, зарываясь в них, как хищник в сырую траву. Глубоко погружённый в пучины воспоминаний, Хисока размышлял о том, как ещё в детстве его разум уносился в мир мрачных, кошмарных грёз. Хотя сейчас они даже кажутся по-детски наивными. В этих видениях зловещие передачи запускаемой фабрики казней угрожающе вращались, искажая тела жертв, из которых алым потоком текла кровь, превращаемая затем в сироп и подаваемая как сладкое лакомство к любому празднику. Но более всего тогда в его болезненных грёзах выделялся юноша: особенно красивый блондин с ясными глазами, чья загорелая атлетическая фигура вызывала в Хисоке смесь бессознательного восхищения и жгучей зависти. Он только поступил в кружок дзюдо, когда ему было семь, и на первых же занятиях столкнулся с ним. Чёртов золотой Бог. Он был огромным, тупым и явно старше лет на пять. Вроде его звали Адриан или Ардиан, а может, вообще как-то иначе… Во время спарринга их тела влажно и плотно соприкасались; тщетные попытки Хисоки одолеть противника неизменно заканчивались серией унизительных поражений. Парень с непринужденной легкостью контролировал каждое движение, с грацией и силой увертываясь от захватов. Раз за разом Хисока оказывался на татами, беспомощно прижатый к полу, с испариной на лбу и пламенем унижения в глазах. Его тело горело от боли и ярости. Фрустрация, как ядовитый ручей, заполняла сознание, порождая всё более жестокие идеи. И эта неодолимая преграда преследовала его в видениях, пока он её не одолел. В одном из таких видений он видел себя в подземелье, где зловещий банкет уже готовился. Стол, покрытый белоснежной скатертью, озарённый свечением канделябров, торжественно ждал своё главное блюдо — его соперника. Хисока, замирая от тёмного возбуждения, наблюдал за подготовкой. Когда он вошёл на «кухню» своей фантазии, блондин был уже там. Глуповато и высокомерно улыбаясь. Как всегда. Рубашка расстёгнута, обнажая мускулистую, загорелую грудь, руки чуть лениво покоились в карманах. В следующее мгновение он с ловкостью, схватил парня за горло, применяя безупречную цепь приёмов из дзюдо, и тот бессильно обмяк, распластавшись на широком кухонном столе. Обнажённый и беззащитный, он стал своеобразной алтарной жертвой. Хисока, нежно склоняясь над лежащим телом, аккуратно коснулся его языком. Сладенько. Странная смесь власти и восхищения проникала в кровь, как мускатное вино пролитое на пустынный песок. Только он мог придумать, как правильно распорядиться чем-то настолько идеальным. Его помощники ловко и слаженно уложили юношу на огромное овальное блюдо, предназначенное для праздничного банкета. Ставшая безжизненной, но всё ещё прекрасная фигура лежала готовая для последнего акта этой кровожадной фантазии. Разумеется, со временем идеальность этого юноши была разрушена самой жизнью. Люди всегда со временем разрушаются. Есть такие, которые годятся только для чего-то одного и больше ни для чего. Всё их естество закручено вокруг одной лишь деятельности. И в ней они достигают идеала. А идеалы, увы, рушатся под натиском времени, как скульптуры из песка от ветра и влаги. Стихия точит даже камень. Нужно было запечатлеть его ещё тогда, навсегда, в одном единственном образе. Совершенное должно оставаться совершенным. С Ханой же всё было иначе — она никогда не была совершенной ни в чём. Всё начатое, — за редким исключением, — ей наскучивало и оказывалось брошенным на середине. Зато болтала она знатно, даже его уболтала. Она даже была права, когда сказала, что он чего-то не помнил, оттого он и отреагировал так резко. Он не помнил себя до семи лет. Но разве это имело значение? А кто вообще помнит себя ребенком? Нет, у него правда была эйдетическая память, и если он что-то не помнил, значит просто ничего примечательного не происходило. Разум странная штука. Несколько близких знакомых нередко сбегали от его садистских грёз. Например, мозг выдавал ему до безобразия плоскую картинку с тем, как Хана широко улыбалась ему, поедая сочный персик. Иногда Мачи смеялась над его идиотскими пошлыми шутками и отвечала на его беспардонный флирт взаимностью. А потом он и Иллуми по-приятельски раскидывали картишки за бутылкой виски сорокалетней выдержки, которую тот умыкнул у своего папаши, похожего на горный массив. Он вздрагивал каждый раз, как что-то подобное являло себя перед глазами. Его тело, охваченное глухой, липкой тревогой, сковывалось, будто погружённое в ледяное болото, где каждая жила напряглась от мерзкой, мучительной предчувствующей дрожи. Сердце, бешено колотящееся в груди, загоняло кровь в виски, словно зловонный яд, разливающийся по венам, обжигая и парализуя. Внутри всё сжималось, словно чья-то костлявая рука сдавливала внутренности, перекручивая их в уродливый узел, не позволяя дышать. Мир вокруг застывал, погрузившись в зловещий полумрак, словно сама тьма сжимала его в своих когтистых лапах, наполняя воздух гнилостным, удушающим запахом, а мысли, разъедаемые страхом, обращались в беспокойных, жужжащих мух, слепо роящихся в сознании. Это странное чувство всегда преследовало тривиальную обыденность. Все эти картины мирской жизни вызывали лишь отвращение и сопротивление, в то время как развращенные фантазии дарили покой и комфорт. Мечты подобного рода присущи лишь слабым и презренным душам, неспособным к борьбе. Нормальное существование, заключённое в рамки обыденности, для него было невыносимыми оковами. Повседневная рутина сковывала дух, лишая простора для полёта. Люди, погруженные в рутину повседневности, редко задумываются о происхождении норм, которым следуют автоматически. Утонув в однообразии, они почти никогда не стремятся понять своё истинное «Я», не пытаясь заглянуть в глубину собственного сознания или исследовать его. А ему «нормы» не подходили и следовать им он не собирался. Даже если его об этом попросит она. Особенно, если попросит она.