Природа любви

Take me out tonight Where there's music and there's people And they're young and alive Driving in your car I never, never want to go home Because I haven't got one anymore

And if a double-decker bus crashes into us To die by your side Is such a heavenly way to die And if a ten ton truck kills the both of us To die by your side Well, the pleasure, the privilege is mine

There Is a Light That Never Goes Out, The Smiths

***

— Рёдан? Вот что тебя интересует? — её голос дрогнул. — И сколько же Миллуки за меня выручил? В голове клокотала ярость, едва сдерживаемая: мелкий поганец! И почему подростки такие эгоистичные засранцы? Но как он мог узнать? Хотя, конечно, Миллуки был не просто поганец, а настоящий гений из богатой и влиятельной семьи. Его способности в цифровом мире впечатляли — будто родился с оптоволокном в руках. Благодаря связям и ресурсам ему ничего не стоило, записав её голос, найти всю нужную информацию через базы данных. Её следы давно гуляли по интернету, и это был лишь вопрос времени. Пятнадцатилетний мальчишка, а уже такой искусный манипулятор! А она, наивная, пыталась отвлечь его от семейных дел, подкидывая мелкие задания. И что в итоге? Он держал её на крючке, пока искал покупателя... И ведь нашёл. Как ей после этого доверять детям? — Десять миллионов, — Хисока улыбнулся — его глаза сверкнули хищной радостью. — ДЕСЯТЬ МИЛЛИОНОВ?! — её крик прорезал ночное небо, взметнув стаю птиц, нарушивших тишину своим карканьем. — Лучше бы ты отдал эти деньги мне! Вот идиот… потратить столько денег на это… Ну и поделом ему! — Значит, ты готова познакомить меня с друзьями? — мгновенно воспринял он её ответ как согласие. — Мы не друзья, — её голос затвердел. — Они моя семья, а это принципиально разные вещи. И что тебе вообще от них нужно? — Да так, ищу товарищей для небольших прогулок и увеселений, — его улыбка расширилась, и в глазах заплясала нездоровая искра. — Товарищей, значит, ищешь? — она презрительно фыркнула. Он что, за дуру её держит? — О да, мне так одиноко... Представь меня своей семье, а я взамен оставлю на твоих губах последний поцелуй. Ты не пожалеешь, я очень хорош. — В поцелуях? — В последних поцелуях, — его голос зазвенел, зловещий и мягкий одновременно, а ненасытная улыбка оголила ровный ряд зубов. — Тихо, быстро, без боли. Звучало заманчиво. Хана пристально изучала его лицо, пытаясь пронзить его взглядом, словно острым скальпелем. Его слова — нелепы. Друзья? Одинок? Она всматривалась в него, замечая тончайшие детали: как непроизвольно дрогнула его рука на миг, но мгновенно сжалась в стальной хватке. Этот едва уловимый жест — выдавал ли он нервозность или было что-то иное, глубже, сильнее? Она сузила глаза, приглядываясь к скрытой тревоге в движениях. Слишком много эмоций… или слишком много их подавлено? Да, Рёдан для неё — не просто друзья. Это семья, связанная тяжёлыми узами, от которых не скрыться и не убежать. Все они оказались брошены в этой богом забытой дыре, не имея возможности выбрать друг друга. И как с большинством родственников, дистанция иногда лучшее решение, чтобы не сойти с ума от постоянного непонимания. Но привести чужака — опасного, разрушительного психопата — в их дом? Никогда. Слишком велики риски. — Нет, — коротко бросила она. — Что значит «нет»? — прошипел он тоном, подёрнутым раздражением. — Просто нет. Я не обязана ничего тебе объяснять, — её голос звучал спокойно. Он нахмурился, брови сдвинулись, придавая лицу резкие тени. — Но это честная сделка, — его голос становился всё более плотным, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Ты — мне, я — тебе. Мы оба выигрываем. Хана вздохнула. — Ладно, для тупых объясню. Я не знаю тебя. Ты чужак. Поэтому — нет. — Мы провели вместе весь день, — его улыбка была натянутой. Он что действительно такой придурок, что считает, будто одного дня хватит для установления доверительных отношений? — О-о-о, опять начнёшь ныть про то, как ты терпел меня весь день, бедненький? Ну да, мы провели день, играя роли, прячась за масками. Ты не знаешь, кто я на самом деле, как и я — кто ты. — И что же ты хочешь узнать? — Зачем ты живёшь? — А это важно? — Да не особо. Но так уж случилось, что сейчас вопросы здесь задаю я! — её глаза сверкнули решимостью. — И ты не прошёл мой тест! Хисока начал заметно нервничать. Лунный свет скользнул по его лицу, высветив резкие тени на его заострившихся скулах. Желваки дернулись, и он стиснул челюсть, но лишь на мгновенье. — Я предложил тебе свою услугу и ты отказываешь мне? — А что, я не имею право на отказ? — издевательски усмехнулась она — её губы криво дрогнули, а тон сочился злорадством. Хана почти наслаждалась его страданиями. — Кажется, я — твоя единственная ниточка к ним, и ты так отчаянно стараешься за меня уцепиться, — она лениво пожала плечами, и её глаза вспыхнули насмешливым огоньком. — Что ж, не могу удержаться, чтобы не поиграть с тем, кто так жаждет доминировать, — она медленно потянулась, словно заскучала. — Ты не можешь меня убить и не можешь на меня надавить. Как печально. Да, ты физически сильнее, не спорю, — её голос стал тише, но жёстче, — но сейчас на вершине я. На что ещё ты готов, чтобы скинуть меня с неё? — она прищурилась, и её взгляд метнулся к луне, зловещий свет которой отражался в её глазах. — Или, может, на коленки встанешь и начнёшь умолять? Не выдержав, Хисока схватил её за загривок, приближая к себе: его лицо исказилось смесью ненависти и чего-то ещё… восхищения? Хана не отвела взгляд, лишь злобно улыбнулась. — Спрашиваю еще раз: зачем я должна что-то для тебя делать, если могу просто вывести тебя из себя? — её голос дрожал от напряжения, но не от страха. Его глаза сузились; он удерживал её взгляд, пока на лице снова не заиграла опасная улыбка. — Хорошо, могу ранить тебя смертельно, но не гарантирую, что, пока ты будешь умирать, я буду смиренно держать тебя за ручку. — Господи, этот диалог уже начинает идти по кругу и действовать на нервы, — разочарованно вздохнула она. — Если уйдешь — прекрасно. День вышел замечательный: прогулка с обаятельным мужчиной, два подарка, пикник в любимом парке... Что ещё можно пожелать? — она сделала паузу, словно наслаждаясь каждым мгновением. — Я не первый раз встречаю на своём пути таких, как ты, и прекрасно представляю себе как страстно вы желаете коснуться своей жертвы, наблюдая её страдания. Но если ты решишь мучить меня, пока я умираю, не забудь о посмертном Нэн. Моих последних жизненных сил вполне хватит, чтобы навсегда оставить в тебе свою волю. И до конца своих дней ты будешь марионеткой с частью моей души внутри. Я отберу все твои убийственные инстинкты, станешь, наконец, паинькой. Клянусь, я наложу на тебя перманентное Зецу и ты даже постоять за себя не сможешь. Не веришь, что я так могу? Можем попробовать! Хотя, может ты просто хочешь, чтобы мы были навеки вместе и умерли в один день самой скучной и заурядной смертью? — она мило улыбнулась. — Романтично будет, не правда ли? Хисока ещё долго всматривался в Хану, надеясь уловить в её лице тень страха или лжи, но, не найдя того, что искал, его мрачная аура вдруг вспыхнула. Словно вязким зловещим облаком это чувство окутало пространство вокруг, подавляя её своей тяжестью. Только аура защищала её от его смертельного амбре. Он ухмыльнулся, и его взгляд зажегся холодным, лунным блеском. — Что ж, снежинка, ты удивила. Я думал, что смогу получить желаемое малой кровью. Следил за тобой с первой нашей встречи, — ох, значит он следил за ней всё это время. Так вот откуда была эта мания преследования… — всё надеялась найти, как тебя можно зацепить, думал, что смогу угрожать тебе убийством или чем-то ещё, но, смею заметить, ты оказалась крепким орешком. Однако, — его голос приобрёл пугающе сладкий оттенок, — я тоже умею быть занозой в заднице. И вот что: я не собираюсь тебя убивать. Более того, я буду следовать за тобой, как твоя тень, и убивать всех, кто посмеет сделать это по твоей просьбе или по собственной воле. Я стану твоим вечным проклятием, твоим ангелом-хранителем. Ты будешь жить, как тебе и положено, до самого конца — пока твоя жалкая жизнь не иссякнет сама по себе. Её глаза расширились от шока, пока он, с усмешкой доставая из кармана платок, не бросил его ей в лицо. Хана поймала его ловким движением, но так и не смогла сдержать удивление. — Убирайся отсюда, иначе я перережу всех в этом твоём проклятом парке, и не только здесь. Поняла? Хана сложила руки на поясе, хмурясь. Невольный вздох сорвался с её губ. Она могла бы сказать хоть что-нибудь, но ей бы ответил лишь холодный голос собственных мыслей: «Похоже, я нажила себе сумасшедшего сталкера». Хисока стоял перед ней, источая устрашающее спокойствие, будто невидимая сеть его ауры, густая и липкая, уже тянулась к ней, готовая задушить в любой момент. Но она не дрогнула. Лицо медленно расправилось в беззаботную ухмылку: каждая мышца словно наслаждалась их молчаливой дуэлью. Она давно не чувствовала такой кураж. Что ж, если он упёрся рогом, то и она упрётся. — М-м-м, — протянула Хана задумчиво, слегка наклонив голову, — а почему это я должна убираться? Это ведь мой любимый парк. К тому же, за пределами этой поляны камеры на каждом шагу. Охотники за головами долго не заставят себя ждать, сладкий. Вот тогда и посмотрим, что будет! — она пожала плечами. — Если выживешь, можешь рассчитывать на передачки в тюрьму! После этих слов Хисока медленно потянулся к своим очкам-сердечкам и наконец снял их, убрав в карман брюк. То есть теперь он всё же стал серьёзным? Внезапно перестал улыбаться — его лицо будто застыло, как мраморная маска, но не декоративная, а пугающе пустая и мёртвая. Глаза, ранее сверкавшие озорным блеском, потемнели, стали тяжелыми и неподвижными, словно бездонные колодцы. Его привычная игривость исчезла, и вместо этого выражение стало хладнокровным, как у зверя, готовящегося к смертельному прыжку. Он больше не скрывал свою убийственную грацию за плавными изящными движениями. Мышцы лица, обычно нарочито расслабленные, натянулись, создавая гнетущую тишину, словно сама смерть на мгновение коснулась его сущности, лишив лживой легкомысленности. — Уходи, — прорычал он низким, утробным голосом. — Сейчас. И этот голос пронзил её до самых глубин души, разрывая покой и наполняя первобытным ужасом. В её сознании возникло яркое и пугающее видение — она чувствовала себя не более чем хрупкой ланью, беззащитной перед свирепым львом, чьи глаза полыхали огнём дикой ярости. Её сердце сжалось словно в тисках. Хана отпрянула, глаза расширились, тело застыло на миг в ужасе. Несмотря на её заигрывания со смертью, ей больше не хотелось здесь находиться. Впившись в свои вещи, она резко ушла в Зецу и бросилась бежать. Ступни почти не касались земли: она мчалась сквозь парк так, что трава даже не успевала пригибаться под её ногами. Стараясь заглушить леденящую тревогу, она летела прочь, как та самая лань, спасающаяся от неминуемой гибели. Его смертельная аура ещё долго гнала её от себя. Пока внезапно, словно пронзённая молнией, Хана не замерла. Его жажда убийства в ауре словно начала таять, и мысль, болезненная и резкая, пронзила сознание: «И что он делает сейчас? Один, в таком состоянии?» Она, как упёртая дура, доводила его на протяжении чуть ли не всего дня, абсолютно отдавая себе отчёт в том, что он неуравновешенный и очень гордый. А что, если он и правда сейчас убивает кого-то? Он выглядел очень серьёзным, не казалось, чтобы шутил. Она начала метаться на месте, колеблясь между бегством и возвращением. Чёрт. Наконец, оставив картину у дерева и сжав кулаки, она решилась вернуться. Тихо продвигаясь вперёд, всё ещё находясь в Зецу, её сердце замирало от каждого ночного шороха. И тут она услышала… голос. Точнее, мужской стон. Что за чертовщина? Шокированная, Хана замерла: дыхание её стало рваным, а сердце отбивало гулкие удары в груди. В голове роились мрачные мысли: «Неужели он уже кого-то нашёл? Мучает..?» Паника разлилась по телу, заставив двигаться быстрее, но осторожнее. Добравшись до поляны, она укрылась за густыми кустами гортензий, пригнувшись, словно загнанная жертва, и почти перестала дышать. В лунном свете он стоял один, обнажённый по пояс, и делал нечто неясное... она не могла разглядеть. Хана сложила пальцы в кольцо и сгустила ауру в его центре, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Что-то чёрное стекало по его животу, устремляясь к приспущенному поясу. Неужели кровь? Зловещий стон сорвался с его губ, а руки двинулись вновь — будто он гладил свою плоть чем-то… Ах. Наконец, Хана увидела, как он скользит по собственной коже острой игральной картой, усиленной Шу. Глубокие порезы оставляли на теле алые следы, а его аура, ещё недавно наполненная мраком и агрессией, постепенно усмирялась, словно от боли он становился спокойнее и уравновешеннее. Она судорожно прикрыла рот ладонью, подавляя крик, который мог бы вырваться наружу. То, что она сейчас наблюдала, было глубоко личным и, в какой-то мере, запретным. Она нарушила его границы, столкнулась с его внутренними демонами и теперь стояла перед ними и трусливо подсматривала, стараясь оставаться тише воды, ниже травы, чтобы не обратить на себя внимание. Хана пыталась разжечь его ярость, надеясь, что этот монстр, прячущийся под поверхностью, вспыхнет и направит гнев на неё. Но вместо этого он обрушил всю ярость на себя. Его чувства, как неуправляемый шторм, поглотили разум, и в этом хаосе единственной ясной нитью оставалась боль — физическая и простая. Ей было это знакомо… Ещё один порез, затем стон — болезненный, но полный освобождающего удовольствия, сорвался с его губ. Хана, не удержавшись, выдохнула испуганно. За кого она боялась?.. Хисока замер. Мгновение он стоял, будто прислушиваясь, а затем достал из кармана белую ткань и аккуратно промокнул порезы. Белоснежная кожа слилась с отрезом, исчезая, словно раны никогда не существовали. Он плавно натянул рубашку, заправил её в алый пояс и небрежно накинул пиджак, а затем медленно двинулся в её сторону. Проклятье. Он её заметил. Расслабленно шагая, он с каждой секундой приближался всё ближе. Хана старалась убедить себя, что это просто совпадение, что он лишь идёт в том же направлении, что и она, как вдруг он остановился прямо возле её укрытия. Его лицо, подсвеченное лунным светом, было безмятежно, как высеченное из камня. Макияж наскальной живописью был идеален как всегда — даже не дрогнул, не смазался. Хисока сделал глубокий вдох, поглощая весь свежий воздух. Он стоял всего в нескольких метрах от неё, и Хана, затаив дыхание, ощущала, как сердце бешено колотится в груди. Но вдруг Хисока развернулся и, не сказав ни слова, пошёл в другую сторону, исчезая в ночи. Хана, словно освободившись от тисков напряжения, выдохнула с облегчением, закрыв глаза. Но её тело больше не слушалось — колени ослабли, и она тяжело рухнула на землю. — Чёрт... — выдохнула она, едва шевеля губами, ощущая, как усталость сменилась истощением. Каждая клеточка тела вопила о покое, но перед ней маячила ещё одна непосильная задача — работа.

***

Нет, всё же Хана кипела. Ярость клубилась внутри, словно огонь, питаемый каждым шагом по мостовой. Чёрные лакированные лодочки на высоких шпильках цокали с отчётливым, резким ритмом, а её тяжёлое и нервное дыхание сопровождалось тихими выдохами, будто каждое усилие только и подогревало раздражение. Хисока следил за ней и Хана не сомневалась, что он уже знает, где она живёт, поэтому пришлось потратить время на срочные сборы… Потом она пыталась выкрасть хотя бы полчаса для сна, но это казалось невозможным. Сердце гулко билось в груди, а голову переполняли вопросы, каждый из которых лишь усиливал гнев. Зачем ему Рёдан? Этот вопрос не давал покоя. Что он хотел получить от них? Вступить в их ряды? Убивать, как они? Она понимала зачем это было нужно им, но зачем ему? Он не из Метеор-Сити. Добрый самаритянин? Но почему тогда всё так таинственно? Некоторые черты его лица, как будто вырезанные из её воспоминаний, преследовали её. Почему он показался ей таким знакомым? Но главный вопрос — что случилось с её порталом, когда он был у него? Её портал, единственный способ побега, перестал подчиняться, как будто сила, связывавшая их, испарилась. Хотя один из порталов всё ещё функционировал, но куда он теперь вёл? Она не решилась проверить. Возможно, проблема была в том, что воплотивший их человек наконец умер. Или эти порталы, которые поначалу даже не предназначались ей, вышли из под её контроля? Мир Нэн был полон тайн, и она не могла разобраться во всех его хитросплетениях. Да и никто не мог. Быть может, те порталы, которые она случайно унаследовала от Германа, истощились? Воплощённые Хацу одного из его подопечных, Хана имела возможность использовать их только благодаря ауре Германа, которая ещё оставалась в ней. Но что теперь? Ход мыслей Ханы был резко нарушен, когда она, зацепившись носком туфли за выступающий край тротуарной плитки, чуть не навернулась. Ветхий метрополитен Йорк-Нью, требующий ремонта уже не первое десятилетие, словно забытый ребёнок, вновь решил напомнить о себе, ведь властям города, похоже, было плевать на его состояние. Она совершенно не удивлялась тому, что Хисока предпочитает такси подземке. Хотя сама она любила поезда и в принципе любые виды транспорта, но её особенно привлекали ночные путешествия, когда вагоны пустели, окутываясь мягким светом. В такие моменты есть что-то магическое в том, как, оставаясь на месте, она всё же двигалась вперёд — ритмичный стук колёс убаюкивал, и поезд, словно заботливый стальной родитель, отправлялся вместе с ней в бесконечное путешествие, даруя ощущение свободы и защищённости одновременно. Наконец, с грохотом и свистом вылетевший из туннеля поезд обдул её плотным потоком воздуха и скрипуче распахнул перед ней свои «музыкальные» двери. Войдя внутрь, Хана с разочарованием вздохнула, уголком глаза замечая в дальнем конце вагона темную фигуру, похожую на мужчину. Полночь давно наступила, и многие вагоны опустели. Переменчивое настроение, подаренное новым знакомым, всё ещё бурлило под кожей, и Хана надеялась на несколько одиноких спокойных мгновений, которые бы она с удовольствием провела, погрузившись в своим несбыточные фантазии. К тому же, её наряд сегодня казался особенно неуместным для одиноких встреч с незнакомцами. Чёрное платье, искрящееся стразами и элегантно облегающее фигуру, словно было шуткой дизайнера: короткое, с дерзким глубоким вырезом в области декольте, но с длинными рукавами. Длинные ноги, утончённо подчёркнутые высокими шпильками, добавляли изящество образу, но в то же время доставляли дискомфорт, создавая впечатление, что её тело теперь состоит из одних только голых ног. Неловко оттягивая платье за край, чтобы оно не задиралось, Хана всеми силами безуспешно надеялась растянуть его до самых щиколоток. Недавнее знакомство с Хисокой оставило на шее болезненные желто-синие узоры, которые Хана поспешно спрятала за изысканным чокером, подобранным в тон наряду. Но больше всего раздражал тёмно-красный парик, надетый наспех, так как времени оставалось впритык, и который теперь вызывал зуд и потливость, усугубляя дискомфорт в уже и так не самой приятной обстановке. Поезд резко дёрнулся, и она, стиснув поручень до побелевших костяшек, другой рукой поправила сползающий парик. Глухие удары сердца в её голове слились с тихим рокотом колёс. Хана ощущала, как взгляд незнакомца, притаившегося в другом конце вагона, безмолвно разрывал ей спину стальными крюками. Сначала он молчал, но вскоре тишину разбил его голос, который разнёсся по пустому вагону, пронизывая её кожу леденящими осколками. — Эй, малышка, куда собралась на ночь глядя? — его голос, низкий и прокуренный, проник в сознание, как медленно парализующая отрава. Хана не отвечала, но знала, что молчание лишь усилит его навязчивость. Подземка Йорк-Нью славилась не только своей убогостью, но и агрессивными домогательствами. Если в переполненном вагоне никто не коснулся тебя ненароком, то это можно считать чудом. Хана вспомнила, как старики, прикрываясь дряхлостью, позволяли себе слишком многое. Стоило встать рядом, как их пальцы тут же начинали своё омерзительное путешествие вверх по бедру. Она поморщилась, пытаясь стереть это воспоминание. Сердце сжалось, но затем в памяти всплыл иной образ — другой, желанный, жаркий. Этот недавний контакт, вызванный не омерзением, а страстью, обволакивал её, как тёплое, пьянящее облако. На миг стало легче дышать, и отвращение немного отступило. Но глухой стук вагонов и невыносимая духота привели её обратно в чувство. Жёсткий свет ламп вырывал из темноты грязные стены тоннеля, как изголодавшихся чудовищ, что готовы проглотить её целиком. — Йорк-Нью ночью опасен. Особенно для кого-то вроде тебя, красотка. Ты не боишься, что тебя примут за девушку лёгкого поведения, а? Вновь открыл рот незнакомец, но девушка уже не воспринимала его слова. Её тело инстинктивно напряглось, как натянутая тетива, когда он встал и начал приближаться. Его шаги глухо отдавались в сознании, как удары по полому черепу. Не поворачивая головы, она чувствовала, как его присутствие захватывает всё пространство вокруг, медленно стискивая её в безжалостных тисках. Он встал позади неё, и Хана ощутила жар его тела спиной, и от этого близкого контакта по коже прошла ледяная дрожь. Она сжалась, словно зверь в ловушке, стараясь не выдать ни страха, ни отвращения. — Я спрашиваю, — продолжил он, теперь почти касаясь её уха — его голос утяжелён похотливым хрипом, — не боишься, что тебя примут за шлюху и трахнут прямо здесь, в вагоне? Слова скользнули по сознанию неприятным отзвуком, словно шорох копошащихся насекомых. Его горячее дыхание жгло шею, тяжёлое и вонючее, пропитанное запахом перегара и гнили, как запах исходящий от разлагающегося плода. Хана на мгновение зажмурила глаза, стараясь не дышать, она пыталась сохранить контроль над собой и подавила рвотный позыв. Этот человек, как и многие другие, видел в её вызывающем внешнем виде приглашение, неоспоримое согласие на любые действия. И вот он уже считал себя вправе вторгнуться в её пространство, подойти ближе, коснуться. Он действительно думал, что она слабая, доступная. Заблуждение, как жгучая ошибка. Она знала: такие, как он, не отступят просто так. Хана, не дав себе время на раздумья, сделала короткий, почти незаметный шаг в сторону, чтобы уменьшить давление его тела, не позволяя прикосновениям стать более навязчивыми. В тот же миг внезапным, молниеносным движением она развернулась и вонзила локоть в его солнечное сплетение. Капля Рэн, усилившая её удар, подействовала точно — мужчина покачнулся, издав сдавленный хрип. Но этого было недостаточно. Без паузы, не давая ему шанса опомниться, она нанесла ещё один удар: на этот раз — коленом в пах. Охнув и склонившись, он инстинктивно схватился за место удара, но это лишь дало Хане возможность для последнего манёвра. Хлёсткий удар ребром ладони в шею — короткий, выверенный. Мужчина зашатался. Он рухнул на сиденье в паре метров, хватаясь за горло и силясь отдышаться. Вагон продолжал двигаться, равнодушный к их схватке, грохоча по старым рельсам. Хана отступила на шаг, оставаясь в полной готовности, и глаза её следили за каждым его движением. Тени вокруг сгустились, но в душе царила мрачная решимость. Откинув капюшон, мужчина показал своё одутловатое лицо — красное, пьяное, полное ярости и унижения. Седые сальные волосы вперемешку с грязно-коричневыми прядями придавали ему вид ещё более отталкивающий. — Су... сука, вёрткая оказалась, — прохрипел он сквозь тяжёлое дыхание. Хана почувствовала, как гнев расползается по телу. Думал, что нашёл себе лёгкую добычу? Садистские фантазии на мгновение захватили её мысли. Её рука автоматически потянулась к ножу, спрятанному в сумке. Одно движение — и этот ублюдок получит то, что заслуживает. Вагон замедлился, подходя к следующей станции, но Хана знала, что времени ещё достаточно. Она шагнула к нему, её лицо озарила опасная ухмылка. Нажав кнопку на ноже, она выпустила лезвие. — Ты чего удумала, стерва? — прошипел он, его глаза округлились от страха, когда он увидел нож в её руках. Хана приближалась медленно, размеренно, словно кошка, играющая с обречённой добычей. Каждый шаг отзывался в пространстве вагончика гулким эхом, как будто сам воздух замирал от напряжения. Мужчина, вжавшись в кресло, наблюдал за ней с нарастающим ужасом — его дыхание стало прерывистым, а руки заметно дрожали. Ах, хоть он и не видел, но явно чувствовал исходящую от неё смертельную ауру. Лезвие ножа блестело в её руке, играя на свету тусклой лампы, а когда она посмотрела на мужчину сверху вниз, её взгляд был полон презрения и холодного расчёта. — Как думаешь, чего же я удумала? — её голос прозвучал неожиданно тихо и спокойно, что заставило мужчину содрогнуться. Он попытался сказать что-то оправдательное, его голос дрожал: — П-прости! Я обознался! Ты не такая… в смысле, ты не шлюха! Её смех, резкий и пронзительный, будто нож, вонзившийся в его горло, заставил его замереть. — Но ты не ошибся, — её слова сочились ядом. — Улыбнулась тебе удача, а? Я самая настоящая шлюха. Ещё и с ножом… Подойдя к нему вплотную, она присела на корточки, приставив лезвие к его паху, и холод металла стал для него приговором. Мужчина напрягся, его взгляд невольно скользнул ей между ног, выдавая остатки похотливого желания. — Даже когда твоя жизнь в опасности, ты не можешь удержаться от мерзких фантазий, да? Поезд затормозил на станции и двери с характерным треском распахнулись. Мужчина дёрнулся, пытаясь встать, но Хана мгновенно надавила ножом чуть сильнее, тогда он испустил визгливый вскрик, вжавшись в сиденье, словно надеялся исчезнуть. В её глазах вспыхнул отблеск садистского удовольствия, и она задумчиво наклонила голову. — Что же мне с тобой делать? Хана не могла сдержать своих темных мыслей. Он был таким же, как и все те, кто домогался женщин в вагонах, кто распускал руки, считая это своим правом. А что, если в следующий раз жертвой станет кто-то младше, кто-то слабее? Мысли о справедливости и мести вспыхнули в её голове, заставляя пальцы сильнее сжаться на рукояти ножа. Разве не стоило раз и навсегда решить этот вопрос? Может, убить его? Руки сами собой сжимались вокруг рукояти, а внутри разгорелся огонь глухой ярости. Однако Хана сдержала себя. Нет, убийство — слишком радикально. Даже покалечить его было бы излишним. Да, этот мерзкий червь заслуживал наказания, но не смерти. Ведь, в конце концов, не он был настоящим источником её ярости. Её злила не его слабость и гнусность, а собственная жизнь, от которой не убежать. Если бы она не существовала, то её бы здесь вообще не было. Лучше было не прикасаться к нему физически, не давать такой власти даже себе. Хана усмехнулась, представляя, как его лицо искажает смесь страха и унижения. Такие, как он, жаждут ощущения власти. А создать ситуацию, в которой они чувствовали бы себя беспомощными — вот настоящее наказание. Без удара, без крови — лишь осознание собственной ничтожности. Хана ещё немного надавила, наслаждаясь его реакцией, а потом внезапно поднялась на ноги, но нож по-прежнему оставался направленным на него. Её сила заключалась не в том, чтобы подчинить его через боль, а в том, чтобы оставить след внутри. Она пристально посмотрела на своего обидчика, и лицо не выражало ничего, кроме омерзения. — Раздевайся, — скомандовала она ледяным тоном. — Ч-что? — он смотрел на неё, пытаясь понять, что она задумала. — Ты что, глухой? Я сказала: раздевайся! Быстро! — её голос стал резким, как звук плети, и его руки начали неловко стягивать с себя одежду. Чёрная толстовка, затем футболка и джинсы оказались в его руках. Он дрожал, пытаясь удержать одежду в кучке, но пальцы всё равно подводили его. Когда он уже было начал отступать в конец вагона, поезд вновь распахнул двери на одной из станций, на которой Хане кстати нужно было выходить… Мужчина бросил в сторону выхода взгляд полный надежды, но девушка, недолго думая, подошла и ткнула его ножом в живот, оставив маленькую каплю крови на его коже в качестве предупреждения. Она может принести в жертву ещё несколько минут ради такого… — Всё снимай! — прошипела Хана. — Трусы, носки, обувь. Он подчинился, полностью оголившись, и его глаза метались по вагону, как у загнанной в угол зверушки. Двери захлопнулись и вагон загрохотал, проходя через самый шумный участок, оглушающий их обоих. — Фу, какой же ты жалкий, — с презрением прошипела она, отстраняясь, словно от чего-то гнилого, — запомни одно, — её голос прорезал грохот рельсов, — если ещё раз захочешь дотронуться до кого-то, то вспомни обо мне, — она дернула свою прядь волос. — Это парик. Я могу выглядеть как угодно, быть кем угодно. В следующий раз я обещаю: если увижу тебя, то отрежу тебе яйца. Поезд резко замедлился, скрипя, будто железные когти царапали по металлу. Двери открылись, и холодный воздух станции влетел в вагон. Они всё ещё смотрели друг на друга. Его глаза — полные страха и унижения, а её — жестокие и насмешливые, в них не было ни капли жалости, лишь холодная отстранённость. Он сжимал своими дрожащими пальцами своё достоинство, прижимая его к себе, словно страшился его окончательного падения. Лампы вагона отбрасывали на Хану зловещие тени, которые пожирали всё вокруг, окружая её фигуру липким ужасающим фасадом. Мгновение, и Хана, ловко подхватив его одежду, скользнула сквозь двери, оставив его запертым в вагоне, как зверя в клетке. Дрожащий, он кинулся к двери, стуча по стеклу, как обезумевший. — Я тебя найду, тварь! Конец тебе! — его крик был слабым, как лай маленькой злой собачонки, что чувствует себя сильной лишь когда её защищает дверь. Хана, бросив быстрый взгляд на его жалкую фигуру, усмехнулась и подняла руку, показывая ему средний палец, словно ставя окончательную точку в этой одновременно гомерической и мрачной постановке. Поезд скрылся в туннеле, унося крушение его эго с собой. Она, не раздумывая, швырнула жалкие тряпки в урну на платформе. Теперь неприятное ощущение дешёвой грязной ткани на пальцах — единственный след, оставленный им в её мире. Запрыгнув в пустой вагон поезда, следующего в обратном направлении, она со вздохом оглядела пустые сиденья. Из-за этого ублюдка она проехала свою станцию, но время ещё было. Поезд, медленно дрогнув, тронулся вперёд, погружая вагон в густую темноту туннеля. Свет мерцал, подчёркивая иллюзорную природу происходящего. Хана, облокотившись на холодное стекло, всматривалась в чёрное зеркало тоннеля, отстраняясь от воспоминаний. Подобные ситуации давно слились для неё в единое целое: тягучее, уже не вызывающее ни боли, ни злости, а лишь пустоту. С годами таких моментов становилось всё больше, их грани стерлись, превращая насилие в рутину. Она понимала насколько легко, находясь в роли жертвы, обрести вкус к роли палача. Как быстро угнетённый может стать безжалостным хищником, пожирающим тех, кто слабее. Холодное спокойствие, которое она ощущала сейчас, было страшнее самой ярости. Её руки больше не дрожали от гнева — лишь от осознания того, как безмерно близко она подошла к краю бездны, где жестокость становилась естественной, почти приятной. Она провела рукой по холодному стальному поручню, словно стирая остатки произошедшего с пальцев.

***

Клуб Гедонист в Йорк-Нью — место, где все грани дозволенного стирались в свете ослепительных софитов. Словно мрачный оазис греха, притаившийся на верхних этажах небоскрёба, он был доступен лишь по членской карте. Каждый шаг там погружал в мир плотских удовольствий и соблазна. На трёх уровнях, освещённых массивной хрустальной люстрой, разворачивались не только обнаженные эротические шоу, но и эскорт, который, как тени, скользили среди посетителей, шепча в уши запретные обещания. Под звуки тяжёлого ритмичного индастриала тела танцоров изгибались в причудливых ритмах, будто нарочно затягивая в этот порочный мир. Девушки и парни на сцене демонстрировали свою грацию, их кожа блестела в сумрачных всполохах огней, отражая бесчисленную алчность и желание зрителей. Их танцы — ода страсти и боли, каждый взмах бедра или поворот спины излучал чистую сексуальность, натянутую, словно струна, что готова порваться в любой момент. Под сценой располагались приватные комнаты, скрытые бархатными занавесками, служащие алтарями для оргий и мимолётных грехов. Там не было никаких правил, кроме тех, что диктовала похоть. Сопровождающие в идеально сидящих смокингах или платьях, прозрачных настолько, что они едва ли скрывали плоть, увлекали гостей в эти тайные покои, где их ожидали давно забытые и запрещённые удовольствия. Всё было именно так, пока клуб не поглотило пламя. Хозяина куда больше заботила прибыль, нежели безопасность гостей. В погоне за экстравагантностью он тратил состояние на декор, но жертвовал системой пожарной безопасности, предпочитая внедрению необходимых мер — давание взяток. Один несчастный случай и синтетические украшения воспламенились мгновенно — огонь жадно пожирал стены, танцпол, потолки, превращая некогда сверкающее пространство в раскалённое адское пекло. В отсутствие системы пожаротушения и четких правил эвакуации сотни людей оказались на грани гибели, а кто-то и вовсе не выжил. Оглушённые хаосом и паникой, они, не видя выхода, метались, как мухи в паутине, охваченные страхом и отчаянием. Когда клуб выгорел дотла, его заложили за огромные долги. Репутация его оказалась не менее обугленной, чем стены. Место, где раньше царила похоть, теперь воняло гарью, а его остатки ушли с молотка за гроши, так и не сумев покрыть техногенную катастрофу. Новый владелец оказался строгим и расчётливым. Он поднял пепелище, но не для того, чтобы вновь украсить его бессистемным развратом. Его взгляд был обращён в будущее — он внёс четкие правила, превратив клуб в оплот контроля и порядка. Хотя название и стремление к удовлетворению эротических фантазий остались прежними, дух Гедониста сменился холодным утилитаризмом: каждое действие, каждый миг подчинены системе, защищающей от повторения ошибок прошлого. Теперь место, некогда притягивавшее адептов неистовой свободы, обрело строгие рамки, как будто хаос был укрощён и заперт в клетку новой философии. Хана больше не возвращалась в клуб после его крушения. Во-первых, её исключили за неподобающее поведение — один из множества случаев, когда она сорвалась в порыве ярости и отчаяния, стал окончательной точкой. Во-вторых, после того злополучного случая и до трагедии Курута она пыталась привести свою жизнь в порядок. С трудом отказалась от алкоголя, оставила наркотики, оптимизировала финансы. Её цели были просты: получить статус беженца, найти работу, о которой не стыдно говорить, поступить в университет — как будто она пыталась примерить на себя роль обычной жительницы мирного мира. Но прошлое тянуло её назад, не оставляя пространства для иллюзий. Теперь, спустя столько лет, она вернулась туда, откуда пыталась убежать, и как всегда — по работе. Лифт звякнул, мягкий звук разорвал тишину, возвещая остановку на нужном этаже. Едва двери начали раздвигаться, Хана встрепенулась — спина выпрямилась, взгляд наполнился холодной уверенностью. Она сбросила с плеч тяжёлую ношу тревог, надела привычную маску кокетливой улыбки, почти насмешливо изображая радость. Мгновение — и она вновь была той игривой, непробиваемо уверенной женщиной, которую ждали за порогом. Выходя из лифта, Хана направилась к входу в клуб, где уже толпились наивные глупцы, верящие в возможность попасть внутрь либо по чьему-то милосердию, либо как «плюс один». Их лица были искажены благоговейным ожиданием, словно они стояли перед вратами другого мира. На входе их встречала Мария, или, как она сама себя называла коротко и по-детски, — Мими. Когда-то танцовщица, а теперь — строгий страж развратных кущ. Девушка была воплощением кукольного контраста: два кораллово-розовых хвостика, огромные наивные глаза, сверкающее платье цвета яппонской розы, сиявшее стразами, и в тон ему — высокие шпильки. Миловидное личико с пухлыми губками и детской непосредственностью обманывало тех, кто не знал её настоящую натуру. Мими было давно за тридцать и она была на редкость цепкой, а её легкомысленный облик контрастировал с острым умом и уверенностью. Она, как никто другой, умела безошибочно определить, кого из новичков стоит впустить внутрь, чтобы освежить атмосферу клуба, а кому место на обочине. Мими стояла не одна. По обе стороны от неё, словно живое воплощение ворот в поместье Золдиков, возвышались два массивных охранника. Они напоминали о недоступности этого мира для тех, кто не прошёл отбор. И хотя Хана потеряла членство в клубе, её дружба с Мими была ключом к сегодняшнему вечеру. Как только Мими увидела Хану издалека, её и без того огромные глаза удивлённо расширились, и она завизжала, как настоящая мышь. Бросившись к ней со всех ног и переходя на ультразвук, Мими, наконец, добежала и, несмотря на свой невысокий рост, подхватила Хану на руки, словно пушинку. Хана, хотя была выше её на двадцать сантиметров и тяжелее на добрых пятнадцать килограммов, оказалась в воздухе, когда Мими качала её вверх-вниз, повторяя своим резким, пронзительным голоском: — Ханочка, как я рада тебя видеть! Как дела? Как ты? Этот визг, режущий уши, мог бы раздражать, но Хану всегда забавляла эта девушка. Она нежно похлопала её по голове, искренне улыбнувшись. — Если ты меня отпустишь, я расскажу, — прохрипела Хана, чувствуя, как её сдавливает в крепких объятиях. С Мими они когда-то поспорили, что обе начнут новую жизнь. Мими мечтала остепениться, но боялась перемен. В итоге клуб сгорел, и волей случая пришлось начать всё с нуля. Мими удалось перестроить свою жизнь, а вот Хана осталась на месте, застыла в том, что её тянуло на дно. Никогда она не рассказывала, что её корни тянулись к Метеор-Сити, где с нуля не начинают — там исходный уровень всегда минусовой. Выбраться из этой ямы намного труднее, чем подняться с поверхности. — Ладно, — неожиданно отпустила её Мими. — Потом расскажешь! А сейчас... — она подмигнула и сунула Хане карту. — Вот тебе пропуск в VIP-зону. Карта от Ичиго, она больше не работает, но я её у неё выкупила. Знаешь, чтобы подруги могли иногда покормиться в привилегированной зоне. Мими, сделав шаг назад, окинула Хану взглядом и кивнула: — В общем, похожа. Волосы немного не того оттенка, но под тусклым светом не заметят. Хана взяла карту и, положив руку на плечо Мими, улыбнулась: — Спасибо, ты настоящее сокровище. Мими слегка смутилась и, покраснев, стряхнула её руку. — Ой, да ну тебя! Не звонишь! Не пишешь! И тут это! Это не просто щедрость! С тебя причитается! Иди уже, тот парень, который тебя интересует, в комнате номер три. Он там с подчинёнными уже минимум час развлекается с девочками, но я разрекламировала тебя как суперзвезду, так что жди восторгов. — Они пьют? — с прищуром спросила Хана. — Ещё как! И не только! Ты сказала, что боишься что кто-то что-то может подсыпать, поэтому оставила тебе бутылку игристого на стойке. Хана засмеялась, снова поблагодарила подругу и направилась к дверям. Мими махнула рукой и врата в рай распахнулись, встретив оглушительным взрывом музыки. Клуб будто ожил, погружая её в новый мир. Да, он сильно изменился. Раньше он напоминал выставку объектов эротического искусства, где танцоров касались, как безжизненных предметов интерьера, сейчас же это пространство больше походило на иммерсивный храм искусства танца, где каждый шаг был пропитан динамикой и драмой. Трепетно оберегая личные границы, артистов теперь нельзя было касаться без разрешения — даже легчайшее нарушение каралось. Гости должны были просить разрешения, словно вступая в ритуал поклонения перед сценическими божествами. Любая попытка навязчивого поведения теперь приводила к незамедлительному изгнанию. Интерьер также претерпел кардинальные изменения. В центре по-прежнему находилась сцена, но её облик изменился, превращаясь в нечто, напоминающее цирковую арену — круглая, огороженная, как в куполе бродячего цирка, с которого свисали гимнастические снаряды: трапеции, кольца и канаты. Раньше там висела огромная хрустальная люстра, напоминая о роскоши, теперь же клуб словно ожил: он утопал в зелени и красках и обрёл нечто первобытное. На трапециях, лениво перелетая с одного на другой с фелинной грацией, ловко двигались полураздетые артисты, и каждая их мышца казалась вялой, но полная незримой силы. В полумраке было трудно разобрать лица, но в этом мистическом танце явно ощущалась молодость, свежесть, новизна. По слухам, новый хозяин клуба вырос в бродячем цирке, где с детства познавал магию арен и шатров, и теперь привнёс ностальгическую эстетику своего прошлого в этот соблазнительный храм Гедонизма. Хана сощурилась, наблюдая за одним из летающих артистов. Широкие плечи выдавали молодого мужчину, его тело извивалось в воздухе, словно подчиняясь ритму древнего ритуала. Эти грациозные движения напомнили ей о ком-то, кого она видела раньше — столь неуместного в другой обстановке. Здесь он смотрелся бы как дома. Однако она стряхнула это воспоминание, как осенний лист, слетевший с ветки, и продолжила путь, лавируя между телами, погружёнными в неистовство танца. Крик толпы стал лишь фоном, когда она подошла к бару, где её уже ждало шампанское. Она взяла бутылку и, не теряя времени, направилась в уборную. Толкаясь сквозь гомон девушек, которые визжали, ожидая своей очереди, Хана холодно и решительно миновала их, проскользнув в только что освободившуюся кабинку. Там, откинув все сомнения, она вынула шприц с ядом азиатской желтоголовой пустынной гадюки, содержащей алкалоид, способный исказить восприятие реальности и вызвать опасные галлюцинации в больших дозах. Можно было даже убить человека, если обращаться с ним неосторожно. Она ввела яд в пробку шампанского, наблюдая, как светлая жидкость медленно растворяется в пузырьках, становясь частью их обманчивой игривости. Хана заранее знала, что каждая мелочь имеет значение. Она продумывала этот план неделями. Нельзя ошибиться. Она собиралась пить это вино вместе со своей жертвой, чтобы не вызывать подозрений, поэтому не будучи уверенной, что её усиленная регенерация спасёт от эффекта, она приняла противоядие заранее. Закрыв шприц и выкинув его, она поправила причёску, вдохнула поглубже и направилась в VIP-зону под сценой. Охранники не остановили её — карта, которую дала Мими, открыла ей двери. Спускаясь по лестнице, Хана чувствовала, как её сердце начало биться быстрее, сливающиеся с музыкой удары делали её движения ещё более уверенными. Наконец, она остановилась у двери комнаты номер три. Вдохнув, Хана на мгновение замерла, собирая в себе энергию для предстоящей игры. Она улыбнулась, подняла бутылку шампанского в руке и с хохотом ворвалась внутрь, как буря в пустыню. — А вот и я, Ичи! Принесла нам ещё бутылочку! — её голос прозвучал звонко, словно медный колокольчик в храме наслаждений. Хана покачала бёдрами, демонстрируя все свои соблазнительные достоинства, словно представляла трофеи на невидимой витрине. Её взгляд сразу нашёл цель — статный брюнет с суровым, волевым лицом, по которому пролегал шрам. Этот шрам, начинаясь у глаза, прорезал его красивую скулу, обрамляя уголок губы, как насмешливая отметина судьбы. Он был начальником охраны одной из мафиозных фигур Йорк-Нью, а задание Рёдана требовало от Ханы получить доступ к его телефону, чтобы найти доказательства перепродажи метеорцев. В комнате было ещё несколько мужчин, которых развлекали другие жрецы и жрицы любви, но для Ханы существовал только он — её добыча. В то время как в клубе всё было исполнено радости и юношеского задора, атмосфера VIP-зоны больше напоминала хищное логово. Будто здесь, среди пьянящего аромата парфюма и дорогих напитков, до сих действовали правила старого Гедониста — правила, основанные на страсти, предательстве и, иногда, насилии. Хана бросила быстрый взгляд на стол, на котором возвышались пустые бутылки от шампанского, а россыпи белого порошка намекали на вечер в стиле декаданса. Однако её цель оставалась трезвой, его взгляд был ясен и сосредоточен, словно акула перед атакой. Главный хищник среди падали. Привёл своих мелких сошек покутить. Его хрупкое эго никогда бы не удовлетворилось чем-то второсортным — он предпочитал ждать самое лучшее. — Мими не соврала, ты и правда хороша, — произнёс он, не отрывая от неё оценивающего взгляда. Хана, не теряя ни секунды, легко откупорила бутылку и наполнила бокал до краёв. Пена перелилась через край, и она жадно сделала два глотка, прежде чем плюхнуться ему на колени, словно подруга, с которой делишь все секреты. Охватив его за шею, она запустила пальцы в его густую, мягкую шевелюру. — Красивый, — произнесла она, наполняя голос мёдом, и, заметив, как его взгляд смягчился от комплимента, продолжила, — Мими не лгунья. Хана наполнила рот игристым и, не давая ему времени опомниться, притянула его для поцелуя, чтобы влить яд, растворённый в шампанском, прямо в его жадные губы. Поцелуй был влажным, глубоким, и жидкость, словно сама по себе, стекала по их лицам, когда они двигались. Она скормила ему бокал до конца. Он не стушевался и без лишних церемоний просунул руку ей под платье. Играя пальцами с её трусиками, он томно смотрел ей в глаза. — Ну расскажи мне о себе, Вишенка, — он наконец нарушил молчание. Хана едва заметно нахмурилась. Этот недоумок даже не смог отличить одну «ягодку» от другой, несмотря на трезвое состояние. Но она не подала вида, мгновенно сложив в голове очередной выдуманный бред, лишь бы выиграть время, пока яд начнёт действовать. — Что ты хочешь узнать, милый? — промурлыкала она, проводя пальцем по его шраму, будто изучая его историю. — Тебя не пугает мой шрам? — произнёс он неожиданно тихо, в его голосе проскользнула неуверенность. «Неужели комплексует?» — усмехнулась она про себя, скрыв эту мысль под маской соблазнительной мягкости. — Думаю, шрамы украшают мужчин, — её голос стал теплее, словно окутывая его шелковыми нитями, когда она мягко прикоснулась губами к холодной линии шрама. — Как трещины на золоте украшают древние храмы. Они становятся только ценнее, ярче, несут в себе историю, которая не сломала, а возвысила. Она прищурилась, отстраняясь, чтобы встретить его взгляд. Глубокие, насыщенные цветом виски, глаза, казалось, переливались огнями пьянящего напитка. Он был зачарован её словами, и под властью этого ощущения утратил остроту своей осторожности. Резким, страстным движением он обхватил её шею, пытаясь притянуть для нового поцелуя, но Хана рассмеялась, мягко упёршись ладонью в его грудь. — Подожди, милый, давай ещё выпьем, — она протянулась к бутылке шампанского, делая вид, что её забавляют его порывы. В действительности же ей нужно было ещё немного времени. Он нахмурился, слегка мотнув головой. — У этой бутылки шампанского вкус отличается. Не хочу больше. Эти слова ударили по ней, как хлыстом. Хана невольно вздрогнула, скрывая панику. Этот яд тем и был хорош, что не обладая особыми навыками, его было невозможно почувствовать. Почему он вдруг стал таким чувствительным? Ауры у него не было — в этом не было сомнений… или была? Но она быстро отбросила эту мысль, даже если так, дело всё равно требовало исполнения, да и яд затуманит его рассудок так, что он не сможет ею воспользоваться. — А я хочу напиться! — звонко рассмеялась она, изображая беззаботную глупышку. Наполнив рот шампанским, она, извиваясь, словно ядовитая гадюка, вновь заползла на него и, обвив его ногами и руками, впилась в его губы, заставляя проглотить ещё порцию отравы. — Как тебя зовут, красавчик? — промурлыкала она, слегка отстранившись. — Макото, — буркнул он, смотря на неё сквозь тяжелеющие веки, заметно нахмурив брови. Кажется, он начал чувствовать, что что-то не так — руки стали медленнее реагировать, словно утопая в вязком воздухе. — Истинный, — с улыбкой протянула она, вспоминая значение его имени на яппонском. — Какое красивое имя. Ещё несколько поцелуев, и его тело стало заметно ослабевать, как будто ему становилось всё труднее сдерживать своё бессилие. Хана воспользовалась моментом, легонько поглаживая его грудь, будто бы случайно нащупала его телефон. Её взгляд на мгновение скользнул по комнате — все были увлечены своими любовниками, никто не обращал на них внимания. Она быстро вытащила смартфон из внутреннего кармана его пиджака, позволив себе короткую, лукавую улыбку. — Улыбочку! — воскликнула она весело, вытягивая телефон и делая вид, что фотографирует их. Экран тут же разблокировался по его лицу. Макото дернулся, понимая, что происходит что-то не то, но его руки бессильно упали по бокам, будто они больше не принадлежали ему. Хана быстро начала рыскать по его сообщениям, едва удерживая мимолетную усмешку, прикрывая её поцелуями. — Как же мы классно смотримся вместе, — шептала она, просматривая текстовые сообщения, и её пальцы стремительно бегали по клавишам. Наконец, её взгляд наткнулся на сообщение, в котором говорилось, что через неделю упадут шесть звёздочек, доставку которых нужно сопроводить по некоторому адресу. А звёздочки падают только в одном месте этого мира — в городе падающей звезды. Ублюдки. Она переслала сообщение на свой номер и один из номеров Мачи и тут же удалила их из отправленных, затем сделала совместное фото и незаметно засунула телефон обратно в карман. Наконец, она напоследок, чмокнула его в губы, искажённые от ярости и беспомощности. — Ты такой милый котик, — пробормотала она с нежностью, вставая. Собрав отравленное шампанское и бокал, Хана, не оставляя следов, бесшумно направилась к выходу. — Что-а-а-а-а, ты-а-а-а, сдлала-а с мно…, лжвая ска... — он с трудом прошептал, его язык стал едва слушаться, почти безвольно скользя по нёбу. Её взгляд был прощальным, полным ледяного равнодушия, когда она, не проронив ни звука, скользнула за дверь, словно тень, и, растворившись в пульсирующей толпе, оставила позади VIP-зону. Шум и свет клубной жизни охватили её, и Хана уверенно направилась к бару, где, заказав виски со льдом, позволила себе лёгкую, почти невидимую улыбку. У неё ещё было немного времени, пока подчинённые Макото спохватятся. Поэтому, медленно потягивая холодный напиток, она размышляла. Макото — истинный, а Хана — цветок. Это соединение рождало новое имя, «Маки», что в яппонской культуре символизировало — истинный цветок. Хана задумалась, где же она могла слышать это имя раньше? В памяти мелькали лишь обрывки образов. Вся её жизнь, полная хаоса, казалась бесконечным вихрем, в котором воспоминания всплывали лишь на мгновение, а потом вновь тонули во мраке. Из-за проблем с запоминанием лиц всё становилось ещё более запутанным. Если чьё-то лицо казалось ей невыразительным, она не могла на нём сосредоточиться и запомнить его. Люди становились лишь фрагментами, заметными по каким-то особенностям или деталям внешности, если она не видела их постоянно. В противном случае они растворялись в её сознании, становясь одним расплывчатым пятном. Будто каждый встреченный человек превращался в фигуру без лица, как силуэт, лишённый индивидуальности и истории. Потягивая виски, она вспоминала взгляд цвета крепкого напитка — тот, который сейчас блекнет и теряет силу. Макото? Маки? Разве это имело значение? Метеор-Сити — вот что по-настоящему имело значение. Рёдан совершили немыслимое, сея страх вокруг, но даже их жестокие действия не смогли остановить похищений полностью. Сердце Ханы сжималось от бессилия: сколько бы жизней чужаков ни принесли в жертву ради безопасности своих, это не работало до конца. Одна спасённая душа — и десятки затерявшихся в темноте. После теракта Хана встретилась с Люцифером лишь однажды — для получения своих контрактов. Она не удержалась от резкой критики, обвиняя его в неправильности методов. Мало того, что он загубил десятки людей, так ещё отобрал возможность наладить жизнь у тысяч других. Но он моментально осадил её, напомнив, что они делают всё возможное, а она, по его мнению, предаёт город, раз горюет по утраченным благам. Этот обмен был их последним. Хана больше не осмеливалась переступать черту города, но и здесь, в изгнании, ей было так же противно, как и там, в этом потерянном месте. Хотя она сама изгнала себя… Сделав глоток крепкого алкоголя, Хана пыталась приглушить боль, но горечь только нарастала, как будто алкоголь лишь усиливал пламя отчаяния, пылавшее внутри. А слёзы всё не текли, но она уже ощущала их тяжесть за веками. Кто-то сжал плечо Ханы, заставив её вздрогнуть. Рука дёрнулась, и бокал выпал из пальцев, ударившись об стол с глухим стуком. Спиртное разлилось, затекая на её платье. — Чёрт, — тихо выругалась она. — Ой, Ханочка, прости! — Мими схватила охапку салфеток, торопливо промакивая пятно, быстрыми и нервными движениями. — Да ничего страшного, мне и так это платье не особо нравилось, — успокаивающе улыбнулась Хана, такая суетливость напрягала, хоть её глаза оставались спокойными, почти безразличными. Мими остановилась и, взглянув на подругу, вдруг, как будто осенённая мыслью, спросила: — Ну, как ты? — Всё так же, Мими, — пожала плечами Хана, ощущая, как привычная холодная пустота внутри снова окутывает её. — Я не… — Ой-ой-ой, подожди, — внезапно перебила Мими, её взгляд упал на сцену, где свет начал постепенно угасать, погружая зал в таинственный полумрак. — Потом поговорим! Сейчас начнётся представление! Это наша новая звёздочка, ты будешь в восторге! Хана кивнула, чуть сдержанно улыбаясь. Вообще-то она только что опоила человека и совершенно не планировала задерживаться надолго, но, чувствуя себя виноватой перед подругой, решила уделить ей хоть немного времени… Да и Мими, возбужденная до предела, казалась живым воплощением бурной энергии. Хана инстинктивно положила руку на её плечо, стараясь смягчить суетливость. Свет полностью погас, окутав сцену кромешной темнотой. Одинокий прожектор вспыхнул, выхватив из темноты фигуру гимнаста на трапеции. Заиграла гипнотическая музыка и он, держась легко, будто поддерживаемый самим небом, начал раскачиваться, как ребёнок, смеющийся в лицо опасности. Алый костюм, словно языки пламени, ласкал его тело, и казалось, что он — не человек, а воплощённая огненная стихия, созданная, чтобы сгорать и возрождаться с каждым взмахом. Эту визуальную метафору усилил второй прожектор, осветивший сцену, усеянную танцорами, облачёнными в схожие костюмы. Они оставались внизу и тянулись к гимнасту, как жрецы к огненному божеству. Музыка набрала темп, зазвучав динамичнее, и они задвигались, как язычки пламени, разгорающегося всё сильнее. Их движения были подобны опасному танцу гимнаста, который будто сбежал от своей цирковой, огненной семьи, но всё ещё нес в себе её пылающую сущность. Каждый взмах тела, каждый изгиб был словно вспышка, добавляющая интенсивности в общий ритм, создавая ощущение, что сцена вот-вот воспламенится, поглотив всё вокруг своим неистовством. Наконец, танцоры ловко собрались в пирамиду, напоминающую язык гигантского пламени: они попытались поймать беглеца, но гимнаст, словно огненное дитя, раскачиваясь на снаряде с непринуждённой лёгкостью, ускользал от них из раза в раз. Внезапно взлетев вверх, он отпустил перекладину, делая трюк со вздорным азартом, словно знал, что точно вновь ухватится за неё. Будто искра, он с каждым взлётом стремительно захватывал внимание толпы. Его тело, ловкое и сильное, плавно скользило по трапеции, подчиняя себе каждый её взмах. Казалось, что не его жизнь стояла на кону, а чья-то чужая. Он обращался с ней так играючи, что зрителям было трудно поверить в смертельную опасность происходящего. Сидя в полумраке, она могла видеть лишь его силуэт, вспыхивающий в свете прожекторов. Лицо скрывалось в тени, но его движения — каждая мышца, каждое напряжение — были ясны, как дневной свет. Хана прищурилась, пытаясь разглядеть страховку, но её не было… Он взлетал высоко, парил, отталкиваясь от снаряда, как пламя перескакивает с одной ветки на другую. Сначала его руки крепко сжимали перекладину, и в тот же миг он совершил смертельное сальто назад, будто поддразнивая закон притяжения. Вращаясь в воздухе, его тело замедлилось на мгновение, и показалось, что он завис в бесконечности, прежде чем снова ухватиться за трапецию, точно и уверенно. Каждый трюк был совершенством. Парень вытянул руки, отпуская трапецию и делая свободный полёт, словно парящий в огненной спирали. Он вновь поймал её, свет так упал на его лицо, что Хане показалось, будто на нём мелькнула улыбка, словно он знал, что покорил мир. Его тело изогнулось в воздухе, как гибкий язычок пламени, обвивая перекладину. Ожидание зала нагнеталось с каждым новым акробатическим пируэтом. Его движения были точными, но в то же время грациозными, как у пантеры, готовящейся к прыжку. Было в этой грации нечто уже знакомое… Судя по смыслу лирики, блудное дитя должно было вернуться в объятия семьи, будто завершив круг своего путешествия. И теперь, стоя на грани финального акта, он готовился к последнему прыжку — свободному падению. Хана, чувствуя напряжение в собственных пальцах, с трепетом следила за каждым его манёвром. Она с силой сжала плечо Мими и та взвизгнула, стряхивая её руку. Наконец, он взметнулся ввысь, отпустил перекладину и полетел вниз, тело закрутилось, словно огненный смерч, опускаясь к земле. Толпа затаила дыхание, а танцоры вытянули руки, чтобы не дать ему разбиться. Лишь в нескольких сантиметрах от них он замер, чудесным образом оставаясь в подвешенном состоянии на мгновение дольше, чем позволяла реальность. Он создал вокруг себя вакуум, не решаясь на воссоединение. Неужели он не доверял своей семье? Сердце Ханы сжалось в этот миг, казалось, время остановилось. Но вот он мягко лёг в ласковые объятья домашнего очага, невредимый, словно танцор, завершивший свою партию. Зал взорвался аплодисментами, но Хана лишь тихо выдохнула, чувствуя, как напряжение покидает её тело вместе с последним аккордом этого огненного спектакля. — О боже! Он великолепен! — Мими буквально светилась от восхищения, её глаза засверкали, и Хана на мгновение ощутила, как этот свет отразился в ней, будто в зеркале. — Я придумала! Сейчас вас познакомлю! Ты ведь не торопишься? Торопилась, и сильно, но... — Нет, — сквозь натянутую улыбку солгала она, не желая расстраивать Мими. — Ну всё, сейчас приведу его! Стой здесь и не сбегай! А то знаю я тебя! — бросила Мими, игриво подмигнув и растворилась в толпе. Хана смущённо улыбнулась, понимая, что её репутация «исчезающей» опережала её. Она воспользовалась этим кратким моментом тишины, чтобы заказать ещё один бокал виски. Поднося холодное стекло к губам, она медленно окидывала взглядом колышущееся море людей. Чем больше она наблюдала за танцующей массой, тем яснее осознавала, насколько все они были разными. В этом многообразии её взгляд внезапно задержался на одной фигуре. Высокий и тонкий, человек в длинном чёрном платье был словно чужд этому миру, но одновременно гармонично вписывался в него. Его движения были плавными и отрешёнными, длинные волосы, чёрные как ночь, струились по плечам, словно водопад. Он танцевал один, с закрытыми глазами, погружённый в собственный внутренний ритм, абсолютно отстранённый от реальности, и казалось, ему было прекрасно в этом одиночестве. Хана на миг потерялась, наблюдая за этим чарующим зрелищем. Его грация, лёгкость и уверенность были почти гипнотическими, но стоило ей чуть расслабиться, как она снова вздрогнула — в толпе появилась Мими, волоча кого-то за собой. Кого-то... Она прищурилась, стараясь сфокусировать взгляд. — Какого хрена? — тихо пробормотала она, чувствуя, как что-то тревожно кольнуло внутри. Чем ближе они подходили, тем быстрее билось её сердце, отстукивая ритм тревоги. Этого не должно было случиться. Она стерла все контакты, заблокировала его номер, оставив прошлое в закрытой главе своей жизни. Всё было кончено, исчезло в дымке воспоминаний. И вдруг — вот он, перед ней. — Вот! — радостно выкрикнула Мими, указывая на блондина с янтарными глазами, и Хана на мгновение понадеялась на нелепую издёвку судьбы. Может, это просто брат-близнец? Но как только он улыбнулся, всё стало ясно. — Это Хисока, наша новая звёздочка. Её охватила ледяная дрожь, пробежавшая по телу, а пальцы онемели. И вот, уже второй бокал выскользнул из рук, разбиваясь о пол. Кристаллический звон отразился эхом в сознании, точно её собственная хрупкость разлетелась вдребезги. Хисока, прикрыв рот рукой, сдерживал смех, который выдавал трепет плеч. — А это Хана, — Мими представила её так, будто вводила в свет легенду, — она блистала здесь, ещё когда старый владелец был… ну, пока сама всё тут не разрушила! Каждое слово её подруги резало по живому. Хана пыталась собраться с силами, чтобы прервать это унижение, но голос застрял где-то глубоко в горле, язык казался свинцовым. Она скривила натянутую улыбку, пытаясь скрыть волну стыда, которая вскипела внутри. Прошлое навалилось грузом, напомнив о не самом лучшем моменте, когда она утратила контроль. — Так это ты та самая разрушительница прежнего Гедониста? Убийца хрустальной люстры? — Хисока весело протянул руку. Она машинально ответила, но он резко притянул её ближе, шепнув, так что мурашки пробежали по коже: — Очень рад снова видеть тебя, не-снежинка. Он отстранился, его глаза мерцали ехидством, губы выгнулись в лукавой улыбке. — Кстати говоря, интересный выбор цвета волос, заставляет задуматься. Хана, вскинув бровь, прищурилась, стараясь не выдать тревоги, обволакивающей её мысли. — У тебя тоже, звёздочка, — саркастически бросила она, подстраиваясь под его игру, хотя внутри всё дрожало от натяжения. — Скучал по мне? — Вы знакомы? — спросила Мими, глядя на них с явным интересом. — О-о-о, да-а-а, пересеклись совсем недавно, — Хана попыталась изобразить беспечность, но натянутость в её голосе была очевидна. Мими сжала губы и, прищурившись, окинула их взглядом, будто что-то заподозрила. — Ну и ладно, — махнула наконец рукой подруга, сбрасывая напряжение, и уселась на ближайший барный стул. — Так! Хана, рассказывай, что новенького? — Да нечего рассказывать, — ответила Хана, чувствуя, как на спине загорается жгучий взгляд Хисоки. Он уселся рядом и заказал себе что-то крепкое, наблюдая за ней сквозь янтарную пелену своих глаз. — Всё как обычно. Работа, рутина... ничего нового. — Но ты же собиралась поступить в университет, найти новую работу... Почему ничего не изменилось? — удивлённо спросила Мими. Хана открыла рот, готовая ответить, но слова застряли. Да и запала для того, чтобы говорить правду, особенно в такой компании, у неё совершенно не было. К тому же, какое ей дело? Наконец она выдохнула и выдала самое нелепое и неправдоподобное объяснение, которое только могла придумать: — Я... просто слишком люблю свою работу! — воскликнула она почти истерически, нервно усмехнувшись. — Как я могла бы без неё жить?! Она театрально раскинула руки, будто пытаясь убедить саму себя, но реакция Мими была далека от доверчивой. Её милая, наивная подруга вдруг посерьезнела, нахмурившись так, что её лицо резко стало соответствовать реальному возрасту. — Что ты несёшь? — строго спросила она. — Ты же сама громче всех кричала, как тебя это всё достало. Ты что, спятила? Хана чувствовала, как её внутренний мир расползается, словно хрупкий лед. И тут Хисока с едва скрываемым удовольствием вошёл в её личную драму, чтобы с издевкой пройтись по этим трещинам. — Она просто врёт тебе, — заявил он со своей фирменной улыбочкой. — Сегодня у нас было свидание, всё было прекрасно, пока она не начала умолять меня помочь ей покончить с собой, — состроил он невинное лицо, пожимая плечами. — Я конечно же не смог этого сделать, я же джентельмен! Отчасти он не врал и, услышав его слова, Хана почувствовала, как внутри что-то оборвалось, и волосы буквально встали дыбом. А чего она ожидала? Поддержки? Она бросила в его сторону взгляд, исполненный ненавистью, как кипящей лавой, бурлящей в груди. И если ещё недавно её отношение к нему металось между презрением и туманной смесью симпатии и страха, то теперь всё стало кристально ясно — в одно мгновение она возненавидела его целиком и без остатка — начиная с этих двух отвратительных глаз, цвета застойной мочи, и заканчивая синтетическим париком с челкой, неудачно свисающей на бок, словно пародия на шутовской колпак. Этот алый костюм — нелепый, как с детского утренника, его перекаченные, явно выставленные напоказ мышцы, его самодовольное лицо, которое внушало лишь отвращение. «Паяц! Клоун!» — думала она, не отрывая взгляда. Её презрение было яростным, оно словно струилось между ними, натягивая воздух до предела. И только этот человек, этот шут, мог усмехаться в ответ, с такой радостью принимая её ненависть, будто дар. Сначала этот паразит прокрался в её сознание, а теперь отравлял своими токсичными ядами и остальные сферы её жизни, разрушая всё на своём пути. Он был омерзителен. Пародия на человека — и всё же не отступал, не испугался её злобного взгляда. Он наслаждался им, словно упивался. Хана же запрещала себе проявлять настоящую слабость перед теми, кто был частью «внешнего мира». Эти люди, к которым поначалу она относилась без какого-либо предубеждения, однажды отвергшие её и таких, как она, были чужими и с прошлогоднего сентября сама мысль о принятии их помощи казалась омерзительной. Это было бы сродни предательству себя — как признание их права подвергать сомнению её право на существование. Она прекрасно судила себя сама. Да, она продолжала брать у них деньги, продавая своё тело, своё время, используя их так же, как они используют её — для потребления, но это было совсем другое. Это был поверхностный вещественный обмен. А вот бескорыстная помощь разрушила бы её фундаментально, подтверждая глубинный страх — что она и правда всего лишь ничтожество, бесполезный мусор. И чтобы выбраться из ямы, ей нужна была поддержка «человека», и скорее всего, такого, как он. — Это ложь! — выпалила она, выпрямившись и гордо подняв подбородок, пытаясь показать своей сильной позой, что даже мысль о реальности её слабости — смехотворна. — Ты не говоришь всей правды, и ты это знаешь! — Хана... — прошептала Мими, полная сомнений. В её голосе была искренняя боль, но это только усилило чувство предательства. — Ты что? Ты веришь этому проходимцу? — спросила Хана, её голос дрожал от гнева и обиды. — Как можно поверить ему?! Это же нелепо! Я бы никогда... — Прости, — перебила её Мими, покачав головой. — Но я знаю его дольше, чем тебя. И мы работаем вместе. А ты... ты не звонила мне почти три года, Хана. И тут резко появилась с просьбой… Что мне думать? Эти слова были как удар под дых, оставивший Хану без воздуха. Щёки заалели от смущения, но в груди бушевала ярость, пробуждённая с такой внезапностью, что мысли мгновенно исказились в одно простое желание: нанести ответный удар, причинить боль. Воспоминания о встрече с гнилым алкашом в подземке ещё звенели в голове, но тогда она смогла удержаться физического насилия с целью возмездия. Сейчас же никакие остатки разума не могли унять нарастающую злобу — перед ней был тот, чью маску она совсем недавно пыталась разорвать на куски, и его присутствие вызывало у неё неконтролируемую бурю эмоций. Ярость застилала глаза, как плотный туман, в котором не было ни смысла, ни сомнений. В её голове вспыхнула сцена в парке — картина, как он, в попытке усмирить своих демонов, резал свою плоть. Хана поняла, что ей нужно надавить на эту рану, не заботясь о том, что он сразу догадается о слежке. Это был момент его слабости, и, даже если физически она ему не навредит, то хотя бы намекнёт, что видела его таким жалким… даже если это было бесчестно. Её больше это не волновало. Теперь была только одна мысль — ударить туда, где больнее всего. Её спина напряглась, словно инстинктивно готовясь к атаке, а руки судорожно сжали край сумочки. Она достала купюру и прекрасный инкрустированный рубинами серебренный нож для жертво-приношений, нажала на кнопку, выпустив лезвие. Бесшумно швырнув деньги на стойку, Хана встала и сделала шаг к Хисоке, который, как всегда, сиял самодовольной ухмылкой, поддразнивая. Её ненависть закипала, достигая точки невозврата. Её взгляд скользил по его лицу, пронзая, словно нож, а в груди билось одно желание: разорвать этот рот, изуродовать его так, чтобы он больше никогда не смог смеяться. Нет. Наконец, убрав лезвие, она сконцентрировала весь гнев, копившийся так долго, в одном ударе кулаком, обрушенном прямо в его свежие раны. И хоть она не могла использовать против него Нэн, она всё ещё была физически сильнее большинства людей. Гримаса боли и унижения на его лице на мгновение потянула губы вниз, но затем он снова расплылся в своём привычном удовлетворённом выражении, наслаждаясь моментом, словно он всё это время ждал именно этого исхода. Поймав её удар с гордостью, он превратил поражение в свою собственную игру. Казалось, он уже разрушил последнее, что Хана так отчаянно пыталась сохранить — фасад спокойной, доброжелательной и сильной женщины. — Хана… Что ты сделала?… — голос Мими пронзил её сознание, как тонкая трещина в стекле, которая вскоре разорвётся на сотни осколков. Хисока всё не переставал усмехаться, и эта усмешка наконец стала последней каплей. Она зажмурилась, чувствуя, как слёзы набухают под веками, но отказывалась дать им волю. Горечь, накапливавшаяся в сердце, прорывалась наружу, заставляя тело дрожать от смеси унижения и бешенства. Быстрым шагом она направилась к выходу, не желая больше оставаться в этом помещении, чувствуя, как настоящие, солёные, горячие слёзы прокладывают путь по щекам, предательски вырываясь наружу. Каждый шаг давался тяжело, как будто воздух вокруг стал вязким, словно сгустившийся дым, удушающий, лишающий сил. Расталкивая людей, Хана пробиралась сквозь толпу, стремясь как можно скорее вырваться наружу, но внутри всё ещё звучали слова Мими — хлёсткие, словно кнут, оставляющий шрамы на душе. И что же она такого сделала? Почему именно она должна оправдываться? С каких пор лишить себя жизни — это преступление? Особенно, если она такая плохая подруга? Почему все всегда только упрекают? А где была Мими все эти три года? Была так занята своей охренительно-нормальной жизнью? И тут неожиданно кто-то крепко схватил её за талию. Её тело застыло. — Отвали от меня, уёбок! — грубо прорычала она, думая, что это снова он. — Поймал её, — сказал незнакомый низкий голос, и в этот момент её сердце остановилось. Паника пронзила её сознание, как молния. Охранник Макото? Его тело действительно могло так быстро справиться с ядом? Или же она, как всегда, совершила ошибку, не рассчитав точное время для побега? На её пути в последнее время встречались настоящие монстры, и она должна была давно привыкнуть к их силе. Но страх всё равно прокрадывался внутрь, цепляясь за мысли и порождая сомнения. Она резко дернулась, стараясь вырваться, но его руки, как стальные кольца, не отпускали её. Мускулы захватчика напряглись, и она с яростью вонзила усиленный Шу каблук в его ногу. Казалось, боль лишь прошла вскользь — он вздрогнул, но хватку не ослабил. Ритмы громкой клубной музыки заполняли пространство, погружая происходящее в хаотический танец, и никто вокруг даже не заметил их борьбы. Она билась, как пойманное в ловушку животное, её тело извивалось, а зажатый грубой ладонью рот не мог закричать. Охранник, с лёгкостью сдерживая её, словно хищник, играющий с жертвой, тащил её сквозь толпу, сливаясь с танцующими парами. Он тащил её под сцену обратно в VIP-зону. Моменты тянулись мучительно долго, и с каждым шагом отчаяние нарастало. Но вот, под нарастающий электронный стрёкот музыки, будто под стук кастаньет, перед ней появился ещё одни участник этого зловещего фламенко — он. Его фигура слилась с ними, словно он был частью этого безумия с самого начала. Лицо Ханы врезалось в груду мышц, пышущую очимскими пряностями, острыми и удушающими, словно смесь ванили и яда. Чёрт, как же он задолбал. Они все закружились, как на дикой карусели, втянутые в этот вихрь. Её ноги слабо пытались нащупать опору, но всё, что она чувствовала — это тело Хисоки, сковывающее её, и охранника, который давил сзади, не оставляя ни шанса на побег. Вокруг них хаотично двигалась толпа, и с каждым столкновением всё больше людей начинало напирать, создавая ощущение настоящей давки. — Мужик, ты чё творишь, блять?! — прорычал охранник, злобно сжав её сильнее. — Отъебись! — Ой, не надо так грубо, — с издевательской мягкостью ответил Хисока. — Я вообще-то первый её нашёл! Толпа продолжала их теснить, и Хана всё сильнее ощущала, как легкие будто заполняются гущей. Она беспомощно пыталась вдохнуть, но грудь Хисоки перекрывала доступ к воздуху. Всё внутри неё кричало, тело требовало хоть капли свежего воздуха. С каждой новой секундой, ей казалось, что смерть приближается — она не погибнет в схватке или от рук убийцы, а просто захлебнётся в танцующей толпе, раздавленная огромными сиськами двух тупых потных качков. — Иди на хуй, мужик! — ещё раз попытался резко вырваться охранник, грубо выругавшись. — Если на твой, то я, пожалуй, откажусь, — ухмыльнулся клоун. И тут охранник, явно взбешённый и потерявший терпение, резко ударил Хисоку лбом в лицо. Удар был сильным и внезапным — Хисока вздрогнул, его нос залился кровью, которая тут же брызнула на лицо Ханы, стекая по её лбу, смешиваясь с потом и слезами. Хана зажмурилась от неожиданности. Тёмно-красная жидкость залила ей лицо, затуманив зрение, словно завеса отчаяния легла на глаза. Мычание и слабые попытки освободиться лишь усиливали ощущение безысходности. Она задыхалась, боролась за каждый жалкий вдох, проклиная судьбу за такой нелепый конец. Но Хисока, как всегда, с издевательской грацией быстро пришёл в себя. Он облизал кровь с губ, тряхнул головой и, блестя глазами, тихо рассмеялся: — Хороший удар! — его голос был полон веселья. — А что, если и я попробую? В следующий момент, Хисока со свойственной ему непринуждённостью и точностью ударил охранника лбом в лицо. Глухой удар отозвался эхом в теле Ханы. Охранник пошатнулся, его глаза закатились, и он рухнул в толпу, как марионетка, чьи нити внезапно перерезали. Толпа тут же поглотила его, утянув вниз, словно он и не существовал. — Кажется, у меня получилось лучше, чем у него, не находишь? — Хисока, облизывая губы, склонился над Ханой, как будто только что исполнил блестящий номер на сцене. Наконец, ощутив приток воздуха, Хана судорожно вдохнула, её лёгкие наполнились затхлым воздухом клуба. Кровь всё ещё застилала глаза, но её разум был полон лишь одного: её раздавит не охранник, а этот самодовольный урод. Не физически, а морально. — Чего тебе нужно, придурок? — прохрипела она, сжимая зубы. — Эй, я спас тебе жизнь, ну и где моё «спасибо»? — Спас, говоришь? Насколько я помню, всё было прекрасно, пока я не начала умолять тебя помочь мне покончить с собой. Ты, конечно, отказался, ведь ты же джентльмен! — Хана с издёвкой передразнила его голос, придав лицу театральную гримасу. — Так вот, отъебись по-джентльменски, будь добр, и дай мне сдохнуть спокойно! — она грубо оттолкнула его. Хисока с неожиданной серьёзностью схватил её за плечи и втянул в свои полу-объятия, его лицо исказилось, будто она посягнула на его личную святыню: — Слушай, если тебе так хочется сдохнуть, то, ради бога, свали за пределы клуба и сдохни где-нибудь возле мусорки. Мне плевать. Поняла? Хана на миг замерла от того, насколько её повергло в шок, что весь его поверхностный шарм испарился. Но затем её лицо исказилось от гнева, она расслабилась и, поникнув, обмякла в его руках. — А мне так насрать на твои правила, что ты даже не представляешь. Понял? Он нахмурился, но прежде чем успел ответить, она с вызовом закрыла глаза, словно собиралась провалиться в бездну. — Ты чего творишь? — его голос утратил обычную издёвку, наполняясь тревогой. — Ничего. Ты так меня бесишь, что я решила приказать своему телу сдохнуть в твоём дебильном клубе. Так что заткнись и перестань донимать меня своими идиотскими вопросами. — Ты совсем поехавшая? — Может и да, а может и нет, — выдохнула Хана, слегка приоткрывая один глаз. — Я просто повздорила с кое-кем из твоих «важных» клиентов в VIP-комнате, и теперь его люди явно недовольны. Брось меня на пол, если меня не затопчут, то они добьют. Всё просто! Она подглядывала за его реакцией сквозь кровавую пелену. Это был чистой воды шантаж, но её голос звучал с такой усталостью, что невозможно было понять, действительно ли она хотела погибнуть здесь и сейчас. Вопреки сказанному, как только она приказала себе умереть, её запутанный разум вновь отказал ей в этом. Ей словно совершенно расхотелось умирать, а тем более быть растоптанной в этой чёртовой толпе — тонкие острые шпильки, мощные тракторные подошвы, да ещё и под гулкую музыку, топчут-топчут-топчут! Отвратительно, аж дрожь пробирает! Какая же она все-таки трусиха. Хотя, может, это совершенно нормально — бояться смерти? Быть может она потому так и бежала ей навстречу, что каждый раз надеялась, что хотя бы жизнь не отвергнет её? Нет, она точно не хотела умереть сейчас… Но Хисока-то этого не знал. Хисока сжал губы, его глаза беспокойно блуждали по залу. Хана же вдруг ощутила странное чувство злорадного триумфа: наконец-то он попался в собственную ловушку. Звуки клуба будто заглохли, лишь глухие басы сотрясали стены, и каждый удар болезненно отдавал в голову. Толпа продолжала двигаться, но казалось, что всё замедлилось — люди были как призраки, пляшущие на расстоянии. Хана поймала его взгляд. На миг её страх вспыхнул ярче, чем раньше. Хисока, сжимая её плечи, на мгновение напрягся, его брови сошлись на переносице, но тут же вновь поднялись в издёвке. — Ты правда думаешь, что я позволю тебе вот так взять и сдохнуть? — он склонился к ней, голос его был мягким, почти бархатным, но в этом тоне пряталось что-то холодное. — Ну уж нет, не-снежинка. Судорожный вздох вырвался из груди Ханы, её ресницы слиплись от тягучей, липкой крови. Глаза невольно прикрылись, когда она почувствовала, как его руки внезапно похолодели, словно стальная цепь, что сковала её тело. Хватка стала чуть крепче, вызывая у неё невольную дрожь. Уголки её губ дрогнули в слабой, но язвительной ухмылке, несмотря на то, как внутренне она съёжилась — сработало. На мгновение её тело расслабилось, как после долгого боя, но ненадолго. — Но знаешь что? — его голос разрезал напряжение, заставив её глаза метнуть кровавый, пронизывающий взгляд. — Я сделаю это не потому, что сказал, а… — его слова, пропитанные угрозой, вдруг стали казаться неожиданно мягкими, словно играя на контрасте: — по доброте душевной, от чистого сердца, бескорыстно. Её нутро всколыхнулось от этой лжи, словно ядовитая змея, пробудившаяся от долгого сна. Это «чистое» сердце ему лучше оставить себе, подавившись собственной «душевной добротой». А лживую приставку «бес» он может убрать, она не стоит того, чтобы быть в его лексиконе. Хана резко дёрнулась, пытаясь вырваться из его объятий, но её тело будто приросло к нему, цепко прилипло, как муха в паутине. Её конечности бессильно болтались, трепеща в воздухе, когда она судорожно пыталась найти выход. Хисока заливисто рассмеялся, наслаждаясь её беспомощностью, как охотник, созерцающий свою жертву в агонии. — Отпусти меня, урод! — её голос, пропитанный отчаянием и гневом, прорывался даже сквозь грохот музыки. — Мне не нужна твоя сраная помощь! Я отказываюсь! Хисока небрежно покачал головой, ухмыляясь лукавым выражением, что предшествовало его хитрым выходкам. — Не припомню, чтобы я давал тебе выбор, — произнёс он лениво, потянувшись к её голове. Его пальцы медленно коснулись парика и аккуратно, как будто это был его собственный трофей, снял его, распуская белоснежные пряди, что тут же рассыпались по её плечам. — Снежинка, — добавил он тихо, как будто лаская её этим прозвищем. — Как же ты меня достал, — Хана закатила глаза с раздражением. — Честно-честно, больше всего на свете мечтаю, чтобы ты исчез из моей жизни. — А вот за это, — он самодовольно снял свой собственный парик, обнажая пламенные пряди, будто завершал текущее представление и начинал новое, — я с тебя потребую плату, — его улыбка превратилась в хладнокровный оскал. — И ты знаешь какую. — Я уже сказала тебе: нет! — Как говорят? «Нет» — это тоже «да», просто чуть позже! — Хисока хохотнул, наслаждаясь своей же мудростью. Хана тяжело вздохнула и вновь закатила глаза, ощущая, как раздражение поднимается внутри, грозя захлестнуть волной. Эти его дурацкие пословицы! Кто вообще строит своё мировоззрение на банальных крылатых выражениях? Хотя, возможно, это он подгонял пословицы под своё извращённое восприятие реальности. Её руки, словно не по собственной воле, обвили его шею, чтобы случайно не ткнуть в глаз танцующим вокруг. Хисока чуть ослабил хватку своей ауры, давая ей возможность найти опору в ногах. Они продолжили медленное, почти гипнотическое качание в такт несуществующей мелодии. Музыка давно ушла на задний план, их движения не вписывались в ритм, но в этом было что-то спокойное, словно неостановимое течение Гераклитовой реки, которая уносила их куда-то вперёд, пока они оставались на месте. — Они ведь находят тебя по цвету волос? — внезапно спросил он, возвращая её к суровой реальности. — Думаю, да… — Значит, скоро у нас появится компания, — предвкушающе сказал он. — Не хочу я никакой компании… Просто хочу домой, — её голос дрогнул от усталости. Дом? Не было у неё никакого дома, а лишь отели и временные пристанища. В голове вспыхнули мысли о неоплаченном номер и о том, что вскоре ей снова придётся переезжать. Её тело сотряс тяжёлый вздох. — Какой тяжёлый вздох… будто на твоих плечах судьба всего мира, — Хисока бросил ей язвительный взгляд. — Это не судьба всего мира, а моя судьба, — отрезала Хана. — Люди, которые несут судьбу мира, как правило, не делают это в одиночку. У них есть деньги, власть, помощники. А мне приходится полагаться только на себя, хотя я бы предпочла опору покрепче. — Ну, вот конкретно сейчас ты висишь на мне, — ухмыльнулся он, но Хана лишь стиснула зубы. Внутри её всё кипело от злости — она ненавидела эту зависимость, ненавидела тот факт, что вынуждена опираться на него. Но что она могла сделать? В этот момент её собственные силы казались иллюзией, и осознание этого было невыносимым. — Ха, — она ответила с натянутой улыбкой. — Ну, ты же знаешь как сделать так, чтобы я на тебе не висла? Хисока приподнял брови, его любопытство разожглось. — Отпусти меня, придурок! Они замолчали, погружённые в мысли, пока он не решился заполнить молчаливую паузу. — Так как всё случилось? — Что именно? Будь поконкретнее, пожалуйста. — Как ты всё здесь спалила? Хана сжала губы, будто собиралась молчать до конца, но желание выговориться неожиданно пересилило. Её голос сначала был сдавленным, но постепенно, словно раздирая внутренний барьер, стал звучать всё более раскованно. — У меня был роман с одним парнем, — начала она, взгляд её метнулся в сторону, словно она видела всё это заново. — Он работал на хозяина клуба, торговал наркотой, а я… я просто была шлюхой. Мы встретились на вечеринке: сперва всё было безобидно — просто трахаемся, принимаем вместе… Он давал мне наркоту бесплатно, поэтому её было много, а я и раньше частенько ей баловалась, так что легко подсела. Потом мы поругались и я захотела от него уйти, тогда выяснилось, что он считал каждый грамм, который я занюхала. Прямо до последней крошки! Он предложил мне работать здесь, чтобы отработать долг. Это их стандартная схема. Я отказалась, сказала, что расплачусь так, но им нужны именно девочки, а не долги... И тогда он начал меня преследовать — отпугнул клиентов, оставил меня без дохода. Её голос дрожал, но глаза горели. Хисока слушал молча, но внезапно перебил. — И почему я до этого не додумался? — с усмешкой бросил он. — Вот! Мотай на ус! — Хана фыркнула, но смех оборвался, словно тетива лопнула, и её лицо вновь погрузилось в тень воспоминаний. — Пришлось работать здесь. Разумеется, всё было нелегально, они забирали себе почти всё, да и долг продолжал расти, потому что я не могла бросить. Это был порочный круг. Чем больше я пыталась, тем сильнее увязала. К тому же из-за наркоты я была настолько не в себе, что даже не могла использовать Хацу. А потом… был мой день рождения. Четверть века, кто бы поверил, что я так долго протянула… Я и до этого не отличалась приличным поведением, а тут оно просто достигло апогея. Я напилась в хлам и решила, что мне нечего терять, кричала что всё кончено, полезла на старую люстру — на спор, конечно. Её глаза сверкнули каким-то горьким весельем, она указала на железные стойки под потолком: — Я залезла туда, — пальцы указывали на крепления для прожекторов, — потом долго ползла… — Какая настойчивая! — рассмеялся Хисока, наслаждаясь рассказом. — Да! — выдавила она сквозь улыбку. — Но, представь, я не помню, как это произошло. Я взгромоздилась на люстру и начала раскачиваться, как дура. Крепление не выдержало. Люстра рухнула вниз, горячие лампочки накаливания полопались и всё вспыхнуло… — её голос замедлился, словно огонь внезапно затушил всё, кроме боли. — На сцене были синтетические декорации, масла, танцоры использовали их для выступлений — они горят на раз-два. Одна искра — и всё вокруг загорелось, как факел. Но я только сломала руку, а… Она замолчала, замерев в этом моменте. Хисока, насмешливо прищурив глаза, закончил за неё, словно этот рассказ не был для него новостью: — А сто пятьдесят шесть человек погибли. — Да… — почти шёпотом подтвердила Хана. Молчание повисло в воздухе. Лицо её потемнело, словно она возвращалась к тому моменту снова и снова. — Почему тебя не посадили? — спросил наконец он. Хана встрепенулась: — Во-первых, они погибли не сразу. Многие долго лежали в коме. Во-вторых, я испугалась и сбежала. Уехала в Метеор-Сити и пряталась там год, как трусливая крыса. А старый хозяин и так имел проблемы с законом, борьба за власть в Йорк-Нью никогда не прекращается. Так что мне повезло… и, наверное, потому я наконец-то смогла слезть с дури. — Как забавно! — Что в этом забавного? — нахмурилась Хана. — Получается, за всю жизнь я убил меньше людей, чем ты за один вечер! — с едва заметной усмешкой произнёс Хисока. Хана замерла. Сначала её глаза расширился от ужасающего осознания правды. И вновь внутри взметнулось желание защититься, напасть, вырваться из капкана этого жестокого утверждения. Ей хотелось крикнуть, что он не прав, что этот пожар был лишь вопросом времени, что если бы не случился тогда, то случился бы позже и не по её вине. Но слова застряли где-то в горле, не находя выхода. Она медленно осознавала, что нет смысла спорить с очевидным. Это уже касалось не только её хрупкого эго. Да и в сущности он был прав: та роковая искра вспыхнула именно по её вине, её действия стали катализатором трагедии. И даже он, такой хаотичный и с виду несдержанный, куда лучше управлял собой. Её плечи невольно поникли, тело словно сжалось в комок, под тяжестью собственного преступления, а глаза совсем потускнели, как угасшие звёзды, безжизненный свет которых теперь устремился в никуда. — Ты прав, — прошептала она, её голос дрожал, словно её слова были на грани исчезновения, — я потеряла контроль над собой, и из-за этого погибли люди. Страшно терять контроль над телом, чувствовать, как оно становится чужим. Но что ещё страшнее... — Хана вдруг подняла глаза и впилась взглядом в его лицо, — это потерять контроль над своим разумом. Не можешь больше доверять себе. Всё становится зыбким, даже реальность, если теряешь власть над собой. Она замолчала, наблюдая, как его усмешка чуть дрогнула. Было почти неуловимо, но на мгновение она почувствовала его лёгкое замешательство. Он знал, что она говорила не только о себе. Внезапно из толпы раздался резкий, пронзительный крик — кричала девушка. Звук прорезал шум музыки, как нож сквозь ткань, заставив толпу замереть на мгновение. — Я думал, что все нацелятся на меня, но, похоже, не только я люблю красный, — с насмешливой улыбкой прокомментировал Хисока, его глаза сверкнули, когда он легко повернулся к Хане. — Но ты же высокий и более мужественный, почему бы им нацелиться на тебя? — девушка нахмурилась, пытаясь уловить его странную логику. — А мне говорили, что личико у меня миленькое, как у девчонки, — лениво протянул он, поднимая идеальные брови с выражением показного удивления, будто это было откровение, способное перевернуть мир. — Неужели обманули? Хана уставилась на него, пытаясь понять, шутит ли он или действительно считает это важным. Черты его лица действительно могли показаться женственными, и пока она была на каблуках, а он нет, Хисока был всего на голову выше неё. Мысль о том, кто и зачем мог ему это сказать, показалась Хане абсурдной, но она не нашла слов, чтобы ответить, лишь тяжело вздохнула. В тот же миг он выпустил её из объятий, скользнув в толпу танцующих с лёгкостью, напоминающей тень, проскальзывающую меж светом и тьмой. Хана на мгновение почувствовала облегчение, надеясь, что он забудет о ней, но его аура словно невидимая нить потянула её следом. Она не могла отстать, как бы ни старалась. Сквозь хаос движущихся тел виднелось, как один из людей Макото сцепился с молодым парнем. В клубе стало ещё душнее, воздух, насыщенный смесью пота и алкоголя, давил на грудь. Люди вокруг беспокойно суетились, словно чувствовали приближающуюся бурю. Девушка с бордовыми волосами, явно в панике, пыталась разнять их, единственная, кто осмелился вмешаться. Парень проигрывал, его противник замахнулся для очередного удара, но вдруг исчез, утянутый когтистой белой лапой в толпу. Хлёсткий удар в горло раздался с неприятным хрустом — и головорез захрипел, сползая на пол, как сломанная кукла, его руки дрожали в конвульсиях. — Какие-то они все слабенькие, — Хисока недовольно надул губы, будто ему подсунули игрушки не по возрасту, его глаза вспыхнули раздражением, — я надеялся, что будет повеселее. Толпа вокруг них начала двигаться быстрее, ощущение паники нарастало, как волна перед штормом. Люди толкались, падали, спотыкаясь об оставленные стаканы и упавшие столы. Влажный пол, усыпанный битым стеклом, блестел под светом прожекторов. Хисока снова повёл Хану через толпу, его движения становились всё более целеустремлёнными. Он был, как охотник, выслеживающий добычу, а Хана — его незаметная тень, ведомая не своей волей, а его невидимым присутствием. Их внимание привлёк очередной женский крик, и напряжение в толпе достигло пика. В этот момент на пути Хисоки появился человек — огромный, мускулистый мужчина с самоуверенной улыбкой на лице. Казалось, он был рожден, чтобы держать под контролем таких, как Хисока. Он размахнул кулаком, стремясь впечатать его в лицо Хисоки, но тот с гибкостью и лёгкостью, напоминающей танец, уклонился, его тело изогнулось в изящном движении, словно тростник под порывом ветра. Охранник попытался нанести ещё один удар — снова мимо. Хисока, насмешливо покачивая головой, рванул вперёд. Его рука молниеносно пробила пространство между ними, вонзившись в горло охранника, перекрыв дыхание. Тот захрипел, хватаясь за горло, но Хисока не остановился. Его кулак с силой вонзился в грудную клетку, сокрушив рёбра с глухим треском. Охранник осел на пол, корчась в агонии. Паника в клубе нарастала. Шум толпы теперь был подобен громовому раскату, а Хисока, как ненасытный зверь, устремился к следующему противнику. Этот противник был другим. Его аура вспыхнула, формируя вокруг него защитное поле, мощное и угрожающее. Хисока прищурился, почувствовав лёгкий азарт. Он скользнул вперёд, изучая его движения, его шаги стали более смертоносными, как у ягуара, готовящегося к нападению. Противник атаковал, направив всю свою силу в кулак, покрытый Нэн. Толпа вокруг них сжалась, ограничивая пространство. Хисока уклонился, но пространство сзади подступило, он был вынужден быстро действовать. Левой ногой он описал полукруг, блокируя удар, но противник снова наступал. Внезапно Хисока схватил его за запястье, используя инерцию противника против него. Резкий удар коленом в живот согнул громилу пополам, а следом — сокрушительный удар по шее. Противник рухнул, его аура рассеялась. Хана, стоя неподалёку, увидела ещё одного нападающего, крадущегося за спиной Хисоки. Её сердце сжалось. Не раздумывая, она схватила металлическую лампу со стола и ударила его по голове. Противник осел на пол, как мешок с песком, едва успев развернуться. Хисока обернулся, его глаза сверкнули смесью удивления и восхищения. — Неужели ты решила защитить меня? — с ноткой восторга протянул он, приподнимая бровь. — Это так мило! «И ужасно глупо…» — ответила про себя Хана. Тем временем паника в зале достигла апогея. Люди начали давить друг друга, пытаясь выбраться. Белый, режущий глаза свет осветил клуб, словно прожектор допроса, обнажая хаос и страх. Музыка резко смолкла. Над головами раздался голос диджея, слабый на фоне всеобщего ужаса: — Народ, всё под контролем! Пожалуйста, оставайтесь на своих местах! Сейчас охрана поможет вам спокойно покинуть помещение! И охрана клуба действительно сработала чётко и слаженно. Несколько охранников, облачённых в чёрную униформу, быстро распределились по периметру зала. Они начали организовывать коридоры из людей, прокладывая путь к ближайшим выходам. — Пожалуйста, не толкайтесь, — громко и чётко произнёс один из них, вставая на пути разгорячённых посетителей, его руки подняты, чтобы направлять людей. — Спокойно выходим по рядам. Вон тот выход открыт. Каждый из охранников знал свою роль. Те, кто был ближе к сцене, аккуратно, но решительно помогали гостям, которые в панике пытались прорваться через толпу. Охранники формировали из людей группы и поочередно выводили их из зала, избегая давки. — Держитесь друг за друга! — один из охранников прикрикнул на взволнованную девушку, подталкивая её к двери. — Всё под контролем! Другие сотрудники держали руки на плечах самых беспокойных посетителей, успокаивая их мягкими, но твёрдыми жестами. Они создавали островки спокойствия среди бушующего хаоса. Толпа стала двигаться более упорядоченно, несмотря на тревогу. В это время один из старших охранников, видимо, командующий действиями, стоял на возвышении у выхода, размахивая руками, подавая сигналы своим коллегам. Они слаженно реагировали, блокируя опасные участки, где возникала давка, и направляя потоки людей в безопасные зоны. — Никто не пострадает, если вы будете слушаться указаний! — его голос был громким и успокаивающим. Хана была впечатлена, насколько искусно новый владелец наладил меры безопасности. Она даже почти готова была расцеловать его за это. Клуб уже опустел, оставаясь лишь площадкой для разворачивающегося сюжета, на сцене остались только те, кому предстояло разыграть финальную сцену. Среди них выделялся высокий, худощавый человек с длинными, струящимися чёрными волосами. Он двигался быстро, с угрозой на лице, его чёрные глаза, как бездонные омуты, излучали злобу и отчаяние. В его взгляде было что-то всепоглощающее, как будто он хотел стереть Хисоку с лица земли. — Какого хрена, Хисока?! — его крик был неожиданно звонким и девичьим. Это была стройная молодая девушка больше похожая на юношу, внешне невинная, но её голос был пропитан яростью. — Мы же обсуждали это тысячу раз! Где угодно, но не в моём клубе! — она указала на тела, разбросанные по полу, как куклы после детской игры. Хисока вскинул руки в жесте примирения, без следа искренности, как будто передразнивая её. — Только плохие люди, Абаки, — его голос сочился фальшивой ласковостью. — Я же обещал! Абаки подалась вперёд, её худые плечи тряслись от гнева, но прежде, чем она успела что-то сказать, один из побитых охранников застонал, приходя в себя. Едва успев открыть глаза, он сдавленно захрипел: — Плохие люди? Мудак, ты забыл, чьи деньги содержат это заведение? Охранник попытался подняться, но тут же был остановлен властным жестом Макото, его голос был холодным и спокойным: — Хватит! Хана, стоящая в тени, судорожно затаила дыхание, её сердце застучало быстрее, когда их взгляды встретились. Глаза цвета виски сверкнули на неё, она инстинктивно спряталась за спину своего пламенного компаньона, пытаясь не привлекать внимания. Макото выглядел ужасно, бледный, еле держался на ногах, хорошо, что она разделила с ним всего пару бокалов, выпей они бутылку, он был бы уже мёртв. Как и она, скорее всего. — Что здесь произошло? — вдруг донёсся голос Мими, тонкий, как стальная струна, протянутый через клуб. Она глянула на Хану, её глаза сузились в подозрении. — Эта сука... — прохрипел охранник, указывая дрожащей рукой на Хану. — Она опоила нашего шефа и пыталась его ограбить! — Я?! — Хана стояла уверенно, её руки были скрещены на груди. Голос был ровным, но внутри всё бушевало. — Он врёт! Мими нахмурилась, но по её лицу пробежала тень сомнения, как будто она уже знала, что это может быть правдой, но решила не вмешиваться, чтобы не ухудшать положение. Все взгляды теперь были устремлены на Хану, ей нужно было срочно что-то придумать. Но и говорить правду было нельзя, ситуация касалась не только её. — Я пришла оказать услугу и всего-то, — её голос прорезал воздух, как удар молота, вынося приговор. — Я никого не пыталась грабить, просто флиртовала и сделала фото! Проверьте его телефон! — Хана, быстро сплела правду с ложью, а затем добавила: — И вообще, на их столе было столько кокаина, что хватит на весь квартал, посмотрите сами! А я в завязке, Мими может подтвердить! Мими осторожно кивнула. — Это правда, — сказала она, её голос был спокойным, но в нём звучало напряжение. — И я тоже видела кокаин. Абаки, искавшая кого бы вновь атаковать, на мгновение замерла, её лицо побледнело. Её голос изменился, став ледяным, почти нечеловеческим: — Мы же договаривались! Никаких наркотиков в клубе! Макото поднял голову и медленно перевёл взгляд на Абаки, его лицо оставалось невозмутимым. — Договаривались о чём и с кем? — его голос был хриплым, почти угрожающим, но спокойным. — Ты забыла суть уговора? На своей половине клуба мафия может делать что угодно. Хана бросила испуганный взгляд на Хисоку, но он не был удивлён. Его губы растянулись в ленивой усмешке. — VIP-комнаты не принадлежат нам, снежинка, — прошептал он ей на ухо, как будто это была какая-то шутка. Хана посмотрела на него, её глаза расширились от шока. — Деньги ведь не падают с неба, как снег на голову, — добавил Хисока с весёлой издёвкой. — В любом случае, кокаин — не повод избивать моих людей, — твёрдо сказал Макото, его взгляд скользнул к телам на полу. — Хисока, — Абаки повернулась к нему, её голос дрожал от негодования. — Почему ты влез? Хисока резко обернувшись, окинул её ледяным взглядом. — Они напали на мою девушку, — говорил он голосом, лишённым эмоций. — Ты что, ждала, что я оставлю её на растерзание? Хана моргнула от удивления, её рот приоткрылся в немом вопросе. «Его девушка?» — эхом отозвалось у неё в голове. С каких это пор? Абаки казалась не менее ошеломлённой. — Твою... девушку? — голос Абаки был почти шепотом. — Да, — Хисока смотрел на неё с вызовом. — Или мне лучше быть одиноким и угрюмым как всегда? Ты только скажи, Абаки! — он нарочито положил руку на грудь. — Всё ради тебя! Абаки вдруг осунулась, её плечи опустились, как будто она не могла больше выносить тяжести этих слов. — Такому расфуфыренному пидору, как ты, только лживые шлюхи и дают, — прошипел Макото — его голос был полон отвращения. Хана невольно затаила дыхание, её глаза расширились от неожиданности. Шлюха? Это слово резануло глубже, чем она ожидала. Мужчины любят бросать его, как грязный камень, чтобы уязвить женщину, словно пытаясь указать ей место этим унизительным ярлыком. Хисока улыбнулся, но взгляд его оставался холодным, пропитанным презрением. — Спасибо за комплимент, пупсик, — проговорил он, каждое слово резкое и точное, как удар. — Во-первых, не всех нужно мерить по себе: не шлюха, а работница секс-индустрии! А во-вторых, тебе даже за деньги никто не даст. И дело тут вовсе не в твоём уродливом лице. Несмотря на резкость в его словах, Хана неожиданно ощутила странное облегчение. Впервые кто-то назвал её работу без привычного пренебрежения или осуждения. Впрочем, сейчас он сказал всё это не для того, чтобы защитить её честь, а чтобы сделать болезненный выпад в сторону своего собеседника, который стиснул челюсти и бросил долгий, пристальный взгляд на Хану. Его глаза застыли на её лице, словно он пытался проникнуть сквозь её маску, сломать ту непробиваемую стену, которая отгораживала её истинное «я». В его взгляде мелькало что-то странное, почти болезненное — смесь заинтересованности и странной, неестественной доброты. Он словно выискивал что-то невидимое за её голубыми глазами, пронизанными золотыми искорками, стремясь вытащить наружу. Вдруг уголки его губ едва заметно дрогнули, вытягиваясь в неуместную улыбку. Морщинки прорезали его лицо, собираясь у края уродливого шрама, и он медленно провёл языком по уголку рта, словно ощущал привкус странного удовлетворения от увиденного. — А знаешь, Абаки, — неожиданно жизнерадостно заговорил он, словно весь напряжённый момент исчез, как мыльный пузырь, — а давай забудем, а? Оставим всё как есть. Ну, погорячились — бывает. Вы погорячились, мы тоже, — он сделал шаг вперёд, протянув к ней руку, взгляд его стал почти дружелюбным. — Я ничего не скажу боссу. Улажено? Абаки застыла, будто она впервые видела этого человека. Её взгляд, полный недоумения и страха, метнулся к Мими, словно ища спасения, ответа. Мими, мгновенно уловив ситуацию, буквально вспорхнула с места, схватив протянутую руку Макото, словно мать, спасающая своего единственного ребёнка от опасности. — Да, конечно! — её голос звенел, наполненный нервным смехом и фальшивым оптимизмом. — Всё улажено, не беспокойтесь, пожалуйста! Больше такого не повторится, мы обещаем! — Ну, вы уж постарайтесь, — с весёлым звоном в голосе добавил Макото, крепко сжав плечо Мими. Наконец, бросив её руку, он развернулся на каблуках, не удостоив Хану больше ни взгляда, и покинул клуб с коротким, почти беззвучным смешком. Его подопечные, до этого неподвижные, молча подхватили своих товарищей, всё ещё лежащих без сознания, и бесшумно последовали за ним. Когда двери клуба наконец захлопнулись, отрезая их от этой напряжённой сцены, Абаки шумно выдохнула, её лицо на миг расслабилось. Она повернулась к артистам и танцорам, пытаясь выдавить улыбку. — Извините, ребята, но, боюсь, сегодня с чаевыми будет туго, — её голос прозвучал чуть надтреснуто, но она быстро взяла себя в руки, стараясь восстановить прежний настрой. — А я думала, вы друг друга терпеть не можете, — бросила Мими, глядя на Хану с прищуром. — Милые бранятся — только тешатся, так ведь говорят? — ответил вместо Ханы Хисока, заметив её замешательство. — Ой, да ну вас! Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало! — Мими махнула рукой и поспешила разобраться с бардаком. Ощутив на себе пристальный взгляд бездонных, как чернила, чёрных очей, Хана вновь погрузилась в бездну собственного чувства вины. Эта девушка, Абаки, действительно была на высоте. Несмотря на тёмные дела мафии, она отлично справлялась с клубом, поддерживая всё в порядке. Хана задержала на Абаки ответный взгляд и, решив хотя бы как-то смягчить свою вину, заговорила: — Приятно познакомиться, Абаки, я — Хана, — произнесла она, подходя ближе и протягивая руку. — Раньше я работала здесь, и, честно говоря, ты проделала потрясающую работу. Клуб выглядит великолепно, — добавила она с искренним восхищением. Абаки не ответила ни слова. Её лицо оставалось непроницаемым, словно вырезанным из камня. Молча, обойдя Хану, она направилась к Мими, помогать разбираться с персоналом, словно Хана была для неё призраком, недостойным внимания. — Прости меня, Абаки, — бросила Хана ей в спину, голос её едва дрогнул. — Ах, снежинка любит извиняться, — с язвительной насмешкой вмешался он. — Тебе бы тоже не мешало полюбить этот ритуал, — мгновенно парировала Хана, не поворачивая головы. — А зачем? — Хисока склонил голову, его взгляд стал тёмным и насмешливым, словно он готовился к словесной дуэли. — Какой в этом смысл? Слова... Люди так любят болтать! — он театрально взмахнул руками, словно разбрасывая их слова, как мусор на ветру. — А толку? Пшик! — Забавно слышать это от того, кто сам не прочь поболтать, сладкий, — Хана скептически изогнула бровь. Клуб, казалось, медленно приходил в порядок. Мимо пробегали сотрудники, подбирая осколки разбитого стекла, выравнивая перевёрнутые столы и стулья. Хана мельком заметила на стойке ту самую бутылку шампанского, которую, вероятно, забыла в пылу суматохи. — Я не бросаюсь словами просто так, — Хисока сделал шаг ближе, его голос стал мягким, но с ощутимой ноткой угрозы. — Я сказал, что помогу тебе бескорыстно, и я это сделал. Ты мне ничего не должна. Но и отпустить тебя я не могу, увы. Так что я с тебя теперь не слезу. — Не слезешь? Ну-ну... — Хана прищурилась, изучая его с интересом. — Что ж, посмотрим что тут у нас. Она подошла к нему вплотную, её движения вдруг стали плавными и чувственными, а взгляд затуманился, как у истинной соблазнительницы. Хана положила руку ему на бедро, затем скользнула ниже, но её лицо вдруг изменилось. Брови слегка сошлись на переносице, она нахмурилась. — Это бондаж, снежинка, — Хисока ухмыльнулся, его глаза блеснули насмешкой. — А? — Хана моргнула, сбитая с толку. — Ты никогда не спала с артистами балета? — Его ухмылка стала ещё шире. — Разгорячённые тела, интимные касания... Легко выбить глаз партнёрше, и далеко не всегда локтем! — он рассмеялся, наслаждаясь её замешательством. Хисока протянул руку и осторожно стёр кровь с её лба и под глазами, касаясь кожи так мягко, что прикосновение казалось почти мимолетным. Хана лишь хмыкнула, но на её лице промелькнула едва заметная трещина — маска роковой женщины дрогнула на долю секунды, прежде чем она вновь собрала себя, не позволяя ему увидеть её слабость. — Ты знаешь, мне кажется… — прошептала она, облизнув губы, как если бы собиралась сказать нечто запрещённое. — У тебя потенциал намного больше, чем у меня. Её пальцы медленно скользили по его тугому бондажу, чувствительно ощущая натяжение ткани под ладонью. Каждый едва ощутимый нажим отзывался в его лице тонким, но заметным напряжением, заставляя обычно насмешливые черты стать резкими, почти болезненно сосредоточенными. Хана не спешила, упиваясь его реакцией — взгляд, потемневший от сдерживаемой эмоции, чуть сжатые, едва дрожащие губы, говорившие о его попытке сохранить контроль. — Ну, не могу же я не отблагодарить своего спасителя, да и позволить такому вечеру уйти впустую, — её голос зазвучал глубже, почти мурлыкающе, и она сжала сильнее, заставляя его вдохнуть резко, ощутимо сглотнув. — Было бы кощунственно. Его взгляд блеснул, а затем он подался вперёд, бедра едва заметно двинулись навстречу её руке. — Может, возьмём бутылочку шампанского и поднимемся на крышу? Вид на ночной Йорк-Нью сейчас просто сказка, — её слова были мягкими, но движения — напротив, грубыми, провоцирующими, пробивающими сквозь его самоконтроль. — У меня, знаешь ли, нет иммунитета к нежным прикосновениям, — его голос сорвался на полутоне, когда он снова подался вперёд, едва заметно наклоняясь, чтобы взглянуть ей в глаза. Его губы дрогнули в хитрой улыбке, но глаза сосредоточено следили за каждым её жестом, словно ожидал чего-то большего. Заявление прозвучало неожиданно — ведь совсем недавно он отпрыгнул от неё, будто обжёгся, когда её тело на мгновение прижалось к нему в лифте. Но сейчас, казалось, всё это было уже неважно. — Вот и отлично, — произнесла она, быстро отпустив его и плавно отступив, оставив без касаний, как будто чего-то лишив. Она подскочила к стойке, ловко схватив бутылку своего смертоносного шампанского, и лукаво оглянулась на него через плечо. — Следуй за мной! Хана увлекала его за собой, словно белый кролик, ускользающий с легкостью от взгляда. Каждый её шаг был как обещание тайного путешествия в неизведанное. Ступая вверх по ступеням, она заманивала его в глубину кроличьей норы — туда, где исчезают границы реальности. Его взгляд был прикован к её движениям, и он следовал за ней, будто загипнотизированный, всё дальше погружаясь в нечто загадочное и опасно-притягательное. Впрочем, это было всего лишь иллюзией, странной игрой сознания, как и весь этот мир.