Природа любви

Sweetness Sweetness, I was only joking when I said I'd like to smash every tooth in your head

Oh sweetness Sweetness, I was only joking when I said By rights you should be bludgeoned in your bed

And now I know how Joan of Arc felt Now I know how Joan of Arc felt As the flames rose to her Roman nose And her Walkman started to melt Bigmouth strikes again And I've got no right to take my place with the human race

Bigmouth Strikes Again, The Smiths

***

Она двигалась, как серебряная луна, плавно и загадочно: её тело блестело в полумраке, словно туман обволакивал его присутствие. Её мягкая, едва заметно светящаяся кожа поддавалась его пальцам, словно лепестки свежих цветов, а полные, тугие груди податливо встречали его ладони, вызывая всплеск страсти. Он сомкнул пальцы на её сосках, превращая их в упругие жемчужные бусины, и, сжав сильнее, вырвал из её горла продолжительный стон. Её тело дрогнуло, отозвавшись на неожиданную резкость прикосновения, но даже это не остановило мышцы её влажного нутра от того, чтобы плотно охватить его член. И всё же она не любила, когда её вели таким образом. Ласково коснувшись его рук, блондинка направила их в привычное русло, и он поддался, ощущая одновременную страсть и неприятное осознание, что контроль ускользает. Когда она с нарастающей скоростью заскользила по нему сверху, их движения слились в единый танец, её тело переливалось в его объятиях, будто она воплощение самой ночи, манящей и непредсказуемой. Но, несмотря на захлестывающую страсть, каждый её настойчивый толчок, каждое прикосновение хотя и дарили ему наслаждение, но не приносили глубокого удовлетворения, словно он смотрел на неё сквозь плотную вуаль, которая мешала прочувствовать этот момент до конца. Как только кульминация накатила жаркой волной, его тело содрогнулось, мышцы вытолкнули семя, и он почувствовал боль внизу живота, словно она вытянула из него все соки, оставив лишу пустоту внутри. Оргазм, вместо ожидаемого освобождения, стал мучительным разочарованием. Вдохнув резко, он ощутил, как внутри всё сжалось и сгорело, но не разрядилось, а лишь усилило тусклое чувство неудовлетворённости. Девушка легко встала, её обнажённое тело скользнуло в тени, как призрак, и она начала прохаживаться по комнате. В её движениях было что-то кошачье и завораживающее, как в танце зверя, который охотится на своих жертв по ночам. — Знаешь, эта комната... — заговорила она глубоким едва насмешливым тоном. — Она похожа на логово отшельника. Иронично, не находишь? Она остановилась у двери, устремив взгляд в никуда, пальцы осторожно коснулись холодной деревянной поверхности. Он наблюдал за ней, не в силах отвести глаза, чувствуя, как напряжение нарастает в его теле снова, как магнетическая сила, которую она неосознанно использовала. Он поднялся с кровати, тяжёлым шагом приблизившись к ней, его руки потянулись обнять её сзади, окунуться в тепло её тела, которое казалось ему сейчас единственным спасением. — Ты знаешь, — продолжала она тихо, не оборачиваясь, — другие говорят, что ты пугаешь их. Они шепчутся, что ты жесток. Что тебе нравится наблюдать, как они страдают. Это правда? Её слова, словно иглы, впились в его разум. Он усмехнулся, хотя внутри его распирала тёмная злость. Эта женщина, это лунное создание… она всегда оставалась неуловимой, играла с ним в свои игры, где он, казалось, был всего лишь пешкой. Ему это не нравилось, но его речь струилась мягко, как шёлк: — А тебе не нравится, когда я жесток? Она слегка повернула голову, и её профиль подсветил тусклый искусственный свет. — Скажи мне, что с тобой происходит? — прошептала она холодно, словно морозный ветер пытался опалить его кожу. — Я будто стучусь в закрытую дверь. Её слова резонировали в голове, как взрывы, пробуждая в нём безумие. Он, не колеблясь, обхватил её голову, прижимая лицом к двери. С жестокой точностью и холодным безразличием он ударил её лбом о твёрдую поверхность, потом ещё и ещё, как будто пытался вырвать её душу из плоти. Каждый удар эхом отзывался в его сознании, проникая вглубь, но не принося облегчения. Кровь струилась по лицу, окрашивая дверь багровыми следами. Но её голос оставался тихим, будто из другой реальности: — Хисока... Её шёпот терзал его сознание, пока не растворился в тишине. Стук резко прекратился, и он проснулся. Знакомый силуэт, уже бодрой и полной сил женщины, пронёсся мимо: она распахнула дверь и впустила работника отеля с завтраком, а потом спросила, так же мягко, как и во сне: — Хисока, позавтракаешь со мной? Завтрак? Внутри него зловеще разрасталась пустота, требующая наполнения, но поможет ли пища справиться с этим ощущением? Если и не избавит от него, то уж точно не навредит. Он окинул взглядом комнату, заставив себя отвлечься. Пространство вокруг было залито мягким светом: сквозь полупрозрачные занавески на окне с балконом проникали лучи январского солнца, нежно касаясь светлых обоев, отражая их мягким перламутром. Комната казалась лёгкой, невесомой, почти как сон — чуждым и отталкивающим. Всё это уютное, почти умиротворяющее великолепие контрастировало с тем, что он ощущал внутри. Мягкость и ясность вызывали у него раздражение, словно это — чуждый элемент, проникающий в его сознание, не способный растворить внутренний хаос. Хисока уткнулся в ворох мягких подушек, пытаясь хотя бы на миг забыть о тревожных мыслях и удержаться в зыбком состоянии покоя. Но это было лишь краткое отвлечение. Плед, который ещё мгновение назад дарил тепло и уют, вдруг показался ненужной тяжестью. Он сбросил его с себя с усилием, медленно потянулся, как будто пробуждаясь не только физически, но и внутренне. Его взгляд остановился на Хане. Она сидела в велюровом кресле, закинув ногу на ногу. Свободные джинсы подчёркивали её стройность, а футболка с логотипом любимой группы небрежно свисала с плеч. Высокий хвост, завязанный в пучок, слегка покачивался при движении. Её внимание было приковано к бумагам, пальцы машинально листали страницы — она выглядела сосредоточенной и невозмутимой, словно его присутствие вообще не имело значения. Почему она так погружена в свои дела, будто я здесь всего лишь часть интерьера? Хисока ощущал нарастающее раздражение. Её полное отсутствие интереса к его присутствию бросало вызов его эго. Но с другой стороны, если она настолько погружена в свои бумаги и не замечает его, то зачем вообще приехала? Зачем была вся эта игра с письмами и разговорами? Да и остаться с ней на завтрак... Эта мысль царапнула его, оставив неприятный осадок. Вчера он был с ней жесток, как всегда — подавлял её, угрожал, щетинился, словно зверь, загнанный в угол. В порыве гнева даже сорвался, сжал её горло в руках, проверяя её на прочность. Но она не выгнала меня. Ни слова упрёка, ни страха в глазах. Неужели её это устраивает? Что она за человек, если способна выдерживать такую грубость? Или она просто играет? Эта мысль заскользила в сознании, задевая его любопытство. Внутри нарастала странная смесь злости и восхищения. И эта её новая способность… Она буквально на мгновение отключила его мозг, оставив его в состоянии полного ступора. Он, привыкший к тому, что всегда контролирует каждую ситуацию, вдруг оказался без власти над собой. Лишь доля секунды — и всё изменилось. Как это было странно. Потерять контроль вот так неожиданно, словно кто-то вырвал у него руль из рук и на мгновение его мир рухнул. Это ощущение было одновременно и пугающим, и возбуждающим. Значит, касаться её было опасно. Её сила явно не была простой: она умудрилась придумать что-то, что давало ей временное преимущество. Но что было ещё более удивительным — она не попыталась нанести ему вред. Она могла бы воспользоваться этой слабостью, сделать всё, что угодно, пока он был беспомощен. Но вместо этого, как только он пришёл в себя, не ощутил никаких изменений, никаких угроз. Это была защита, но не атака. Придумала, как защититься, но не навредить. Она смогла поставить невидимую границу, сохранив при этом контроль над ситуацией, но не пытаясь его уничтожить. Это... играло на нервах. И оставляло много вопросов. Хана протянула руку к круассану, откусила кусочек, и крошки лениво осыпались прямо на ковёр. Хисока поморщился, внутренне содрогнувшись. Беспорядок, даже мельчайшие детали, такие как крошки на полу, всегда будили в нём едва заметную, но жгучую досаду. Эта беспечность… она словно плевала на всё, что его раздражало. Старые привычки… — мысль, как ядовитое жало, пронзила его сознание. Можно вывезти девушку с помойки, но вывезти помойку из девушки... это уже другое дело. Но он знал: хаос и порядок — это две стороны одной медали. В каждом беспорядке скрывался потаённый порядок. Как и наоборот. Хисока закинул голову назад, закрыв глаза, но в глубине почувствовал, как внутри него нарастает тихий, подспудный гнев, который так и не нашёл выхода. Наконец, он поднялся с постели и попытался эффектно рухнуть в кресло напротив неё, но план провалился — узкие чёрные джинсы с треском протестовали. Он раздражённо дёрнул ткань на бедре, пытаясь ослабить давление. Внешний вид этих джинс, подчёркивающих бесподобный рельеф его фигуры, был бесспорно эффектным, но удобство явно не входило в их комплект. Каждый шов, казалось, стягивал его всё сильнее с каждым движением, и он нервно ёрзал, ища хотя бы немного удобства. Кто вообще придумал эту пытку? Люди, любящие узкие джинсы, — настоящие мазохисты. Даже его любовь к боли не оправдывала эту жертву во имя стиля. — Бедный, — протянула она насмешливо. — Не понимаю, зачем ты так страдаешь. Хисока бросил на неё взгляд, но её внимание по-прежнему было сосредоточено на бумагах. Это раздражало. Улыбнувшись, он не без сарказма спросил: — Может, мне просто снять их, чтобы прекратить свои страдания? Хана лишь равнодушно пожала плечами, даже не удосужившись взглянуть на него. Отсутствие зрителя обжигало, словно невидимая пощёчина. Что ж, рано или поздно она оторвётся от своих бумажек и тогда... Хисока уже потянулся к пуговице, готовый разыграть свой мини-спектакль, как вдруг Хана, резко вздохнув, отбросила документы в сторону. — Всё, закончила! Прости, я просто привыкла читать по утрам для дисциплины, если бы не закончила сейчас, то потом бы и вовсе забыла, — она наконец встретилась с его взглядом, на мгновение замерев, но быстро продолжила: — Можем сходить к тебе, переоденешься, чтобы тебе было удобнее. Хочешь? Хисока прищурился, сбитый с толку её реакцией. Вместо неловкости или замешательства она предложила ему... комфорт? Он ожидал чего угодно, но не этого. Он неохотно сдался и потянулся к своей чашке кофе, но вдруг замер. — Не бойся, он не отравлен, — усмехнулась Хана. — Разве похоже, что я боюсь? — бросил он в ответ. — Не знаю, но если хочешь, то я могу сделать первый глоток, — её кривоватая ухмылка и лукавый взгляд подсказали, что она не серьёзно. — Максимум, что я теперь могу туда подсыпать — это слабительное, — добавила она с легким смешком. Хисока не был в этом так уверен, но всё же решил рискнуть и, взяв чашку, добавил, чтобы отвлечь от себя её пристальный взгляд: — Я просто не был уверен, что хочу кофе. Он, как всегда, закинул туда шесть ложек сахара, надеясь, что сладость поможет ему сосредоточиться. Однако после первого глотка понял — и этого было недостаточно. Его губы опустились в молчаливом разочаровании. Внезапно, будто по волшебству, крышка с блюда исчезла, и перед ним возникли его любимые пирожные, лежащие на тарелке, как миниатюрные произведения искусства. — Та-дам! — весело воскликнула Хана, выдвигаясь вперёд с искорками в глазах. — Пирожное-сюрприз! Ты ведь их обожаешь! Хисока подозрительно сощурился, внимательно разглядывая угощение. Да, он действительно любил эти пирожные, но был уверен: в Кангории их точно не продавали. А здесь, в Ангакуу, где в окружении Небесной Арены можно найти разве что бесконечный мерч и сувениры, такие деликатесы были просто невозможны. Это означало лишь одно: она привезла их из своего нового места проживания. Но почему их подали таким образом? Неужели специально попросила работников отеля распаковать их и разложить на блюде, чтобы он не догадался, откуда именно они прибыли? Зачем она это сделала? Что-то скрывает? Что-то хочет от него утаить? — Не переживай, они не отравлены, — с лукавым смешком пробормотала она, перебив череду его закручивающихся, словно спираль, подозрений. Хисока резко метнул в неё взгляд, холодный и острый, как лезвие кинжала, встретившись с её распахнутым и лучистым. Не отводя глаз, он поднял одно из пирожных и поднёс к губам. Яркая глазурь на поверхности напомнила ему о его цирковом прошлом, переливаясь в свете, словно праздничные огни, что освещали арену. Под хрустящей оболочкой из миндального бисквита скрывалось удивительное наполнение — разноцветное, словно палитра хаоса, нежное жевательное суфле. Каждый кусочек раскрывался неожиданным вкусом: сначала резкий, кисло-лимонный, а за ним сладость экзотической маракуйи, будто пирожное играло с ним, заставляя каждый раз гадать, какой сюрприз преподнесёт следующий укус. Это была игра — из тех, что ему всегда нравились, где каждый шаг был новым испытанием. Великолепно! — Ну как? — неожиданно нарушил тишину её любопытный голос. Хисока прикончил последний кусочек десерта, затем со всем возможным презрением сморщил лицо и пожал плечами, имитируя её недавнюю реакцию на его вопрос. Его демонстративная небрежность словно подчеркивала, что он не намерен открывать свои настоящие чувства. — Ой, да брось, я же знаю, что ты в восторге! — с вызовом улыбнулась Хана. — Может, и в восторге, а может, и нет, — он чуть склонил голову набок, его губы искривились в ухмылке, которая больше скрывала, чем открывала. — Кто знает? — Господи, не нравится — не ешь! Я их просто заберу с собой! — Хана с досадой взмахнула рукой и уже потянулась к блюду, но он, быстрый, как молния, легонько ударил её по руке, вынудив отдёрнуть её обратно. — Я ещё не распробовал, — сдержанно ответил он, моментально схватив ещё одно пирожное. — И вообще, одного понять не могу: везла это ради меня через весь свет. С чего бы вдруг? — Просто захотела тебя порадовать, — её голос прозвучал неожиданно мягко, и эти слова вонзились в его сознание, как острые клыки. Он внутренне напрягся, будто вместо привычной пустоты в груди разлилось нечто тягучее и цепкое, чувство, которое до этого момента оставалось ему чуждым. Пугающе приятное, тёплое. Оно росло, клубилось, вытесняя привычные мысли, словно хотело захватить контроль над его сознанием и действиями. Нужно было что-то сделать, чтобы заглушить это ощущение, этот опасный соблазн. — А зачем тебе меня радовать? — резко спросил он, пристально глядя ей в глаза, как будто надеялся в этом взгляде найти ответ на все свои вопросы. Хана медленно наклонилась вперёд, её пронзительный взгляд не отрывался от него, а шёпот обрёл странную, почти мистическую интонацию, словно она готовилась раскрыть древнюю и мрачную тайну: — Просто так, потому что я тоже рада, когда ты рад. Хисока задержал дыхание, будто этот мгновенный вздох был единственной преградой между ним и бушующей внутри бурей. Её шепот, проникший в его сознание, словно мягкий ветер, открыл перед ним нечто неизведанное, но в то же время увлёк в омут глубоких сомнений. Этот тон... такой тихий, такой мягкий. Он уже слышал его раньше, давным-давно. Это напоминало голос, который шептал ему в темноте: «Ты ведь мой хороший мальчик, правда?» И потом требовал. Всегда требовал. Волна недоверия, поднимаясь из глубины, начала разрушать его внутренние бастионы, заполняя сознание тревожным шумом. Словно пробуя на вкус что-то одновременно сладкое и опасное, он ощущал её искренность, но не решался позволить себе полностью довериться этой иллюзии. Как леденец, тающий на языке, её слова манили, но Хисока, хоть и тянулся к ним, старался отвернуться от этой тягучей сладости, опасаясь, что, если погрузится слишком глубоко, то его затянет в бездну. Внутренний хаос бурлил, наполняя разум тысячей вопросов, но один из них, самый простой, раз за разом бился о стенки его сознания: зачем ты играешь со мной? И в этот миг осознание нахлынуло на него с такой силой, что стало даже легче дышать: да, они по-прежнему в игре, лишь правила претерпели изменения. Неизвестность, которая несколько мгновений назад подавляла его, теперь отступила, словно туман, рассеявшийся под первыми лучами утреннего солнца. Это всего лишь игра! Она наверняка умирала от скуки без него — вот почему вернулась, притащив с собой пирожные, как некую взятку, попытку выкупить его внимание. Как иначе? Конечно, именно так всё и было! Хисока ощутил, как его губы снова растягиваются в улыбке, но на этот раз — искренней. Он уже не пытался подавить её, напротив, позволил ей расцвести на лице, мысленно погружаясь в сцену, в которой Хана страдала без него, искажённая агонизирующей мукой, она металась по комнате, разбиваясь о стены своего собственного отчаяния. Он видел её облик в этом болезненном танце самобичевания, как она корчится, одержимая внутренними демонами, и это зрелище доставляло ему непередаваемое удовольствие. Вот этому он был по-настоящему рад. Но его искренняя радость — этот короткий миг наслаждения — быстро поглотилась привычной маской. Он словно моментально упаковал реальность в искаженную виртуальность, снова облачившись в образ игрока, который контролирует ситуацию. Ничто не должно было выдать, что он на самом деле чувствовал. Да, она здесь ради него одного! Приползла повиниться, потому и писем накатала столько. Либо это, либо ей просто что-то было от него нужно… — Что ж, — наконец, произнёс он не без иронии, — как трогательно. Приятно, когда в мире есть кто-то, кто так заботится обо мне. Внезапно тишину комнаты нарушил резкий сигнал её телефона, и Хана, бросив быстрый взгляд на экран, извинилась. Поглощённая разговором, она с лёгкостью вернула себе привычную холодность, словно на мгновение отключившись от его мира, переключившись на что-то куда более важное. Хисока оставался на месте, наблюдая за её реакцией, пока она погружалась в деловые переговоры, безмолвно наблюдая за каждым жестом, выжидая. Её голос пронёсся по комнате, наполненный сдержанным раздражением: — Перенесли? — интонация её потускнела, окрасилась в глухие, недовольные оттенки. — Но как такое возможно? Она же подала апелляцию… Хисока, словно невидимый наблюдатель, ловил в её речи оттенки, раньше ему неведомые: рассудительная теплота и сосредоточенная деловитость, рождавшие ощущение странной отстранённости. Любопытство нарастало в нём, как скрытая боль: что кроется за этой неожиданной теплотой? «Так ты можешь быть такой, — мелькнуло в его голове, — но только не для меня?» Взгляд её, устремлённый вдаль, свидетельствовал о погружении в новый мир — мир, где его роль растворялась. Лёгкий стук пальцев по колену в такт её словам казался ещё одной преградой между ними. Хисока напряжённо следил, чувствуя разрастающееся раздражение, ведь он не мог получить даже крупицы этого искреннего внимания. Она говорила о своих отчётах, результатах, работе, и её слова текли свободно — для кого-то другого, кого она считала достойным. На миг ему показалось, что в её интонациях был тот трепет и интерес, который она так редко дарила их общению. «Проклятье, она совсем потеряла меня в этом мире,» — подумал он, ощущая, как пустота и непроницаемая тишина вытесняют его присутствие. Это её погружение в нечто большее заставляло его почувствовать себя ненужным, ненавистно чужим. — Ладно, я поняла… — голос Ханы снова зазвучал, но теперь спокойнее, мягче. В нём больше не чувствовалось того неистовства, с которым она только что разбирала каждый этап своей работы. — Я съезжу, пока мой пропуск действует. Ухуру здесь недалеко, — продолжила она, а её лицо на мгновение озарилось улыбкой, которую она даже не замечала. Казалось, одно лишь упоминание о предстоящей поездке в это место заставило её мысли унестись куда-то вдаль, за пределы комнаты. Когда она, наконец, отложила телефон, на её лице ещё мерцала тихая, почти невесомая радость — словно они всё ещё существовали в параллельных мирах. Но стоило ей взглянуть на него, как свет в глазах мгновенно потух, и в её выражении промелькнуло что-то тягостное, как будто перед ней было нечто, вызывающее глубокое разочарование. Раньше он ощущал себя пустым местом рядом с ней, но теперь, на фоне её влюблённости в работу, эта пустота стала острее и болезненней, словно обретя вес. — Знаешь... — она слегка усмехнулась, нервно потупившись. — У нас на работе вышла ужасная нестыковка, и мне срочно нужно уехать в другой город. Но он близко, поэтому я вернусь послезавтра. Мы сможем... продолжить, если ты не против? Продолжить что? Этот вопрос молча застыл в воздухе. Она хотела, чтобы он участвовал в её игре? Эксперименте? Читал эти покаяния вслух? Словно она исповедуется ему, но через его же рот. Это всё, чего она жаждала? Или ожидала, что он будет подстраиваться под её ритм, как бесчувственный элемент её жизни? Это изматывающее представление уже держалось на последних нитях, и он внутренне усмехнулся: с глаз долой — из сердца вон. — К сожалению, послезавтра у меня уже будут дела, и я покину Ангакуу, — соврал он, его интонация была тихой и почти печальной, хотя на самом деле он испытывал злорадное облегчение от того, что всё так быстро разрешилось. Она опустила плечи, словно её что-то тяжело ударило. Чёрная аура, что окружала её тело, делала картину только ещё более печальной. Скрестив руки на груди, она обвила себя, создавая невольную картину уязвимости. Этот жест доставил ему тайное, едва уловимое удовольствие. Хана открыла рот, собираясь что-то сказать, но её взгляд вдруг застыл, и слова, едва успев возникнуть, застряли у неё в горле. В этом молчании было что-то до боли тяжёлое, почти трагичное. Вид её несказанных слов, которые она словно бы давила в себе, вмиг породил тревогу, как будто в самой тишине скрывался бесформенный страх. И он, обычно непроницаемый, вдруг ощутил, как холодок коварным змеем проскользнул вдоль спины, щекоча сознание мыслью о том, что это молчание говорило о чём-то большем, чем могли бы любые слова. Но прежде чем он успел осознать это, что-то инстинктивное, не подконтрольное ему самому, сорвалось с его губ: — Или... Он сам не понял, зачем это сказал, но Хана моментально встрепенулась, как будто этот простой звук в её ушах прозвенел сигналом к радости. — Или? — её глаза заблестели. — О! Или ты можешь поехать со мной! Хочешь? Я покажу тебе, над чем сейчас работаю. Могу подкинуть тебя в аэропорт потом. Ну, если тебе интересно, конечно. Хисока на мгновение ощутил странный покой. Вся та лавина кипящих чувств внутри него ослабила свой напор, словно её частично поглотила возможность движения — простого выхода из застоя. Ему дали повод уйти, дать себе новый путь, что-то новое. — Мне интересно, — произнёс он, давая согласие на новую игру.

***

Оказывается, прилетев в Ангакуу, Хана не сидела без дела в отеле, томясь в ожидании встречи с ним. Впрочем, это его не особо удивляло, хотя какой-то части его всё же хотелось верить, что её мысли были заняты только им. Пока они возвращались на арену, чтобы он смог переодеться и взять кое-какие вещи, она оживлённо рассказывала, как взяла машину напрокат и проехалась по окрестностям. Её голос звенел от восторга, когда она описывала, как посетила несколько культурных фестивалей, полных красок, музыки и веселья. Это, конечно, не было чем-то новым для него — такие мероприятия давно утратили свою свежесть в его глазах, но её энтузиазм привносил в это что-то необычное. Она продолжала с ещё большей страстью описывать экскурсию на дирижабле, словно это был её личный маленький триумф — парить над городом, вдыхая воздух на высоте и наслаждаясь панорамами, которые он, живя на двухсотом этаже, уже давно воспринимал как привычные. Но её яркие эмоции заставили его на мгновение задуматься. Она не теряла времени даром и, очевидно, жила своей жизнью. — У отеля не было свободной парковки, поэтому я припарковала автомобиль недалеко от арены, — её слова вернули его в реальность. Он взглянул на неё с лёгкой усмешкой, которая скрывала его истинные намерения. Идея мелькнула, как острое лезвие — заманить её в своё логово, играя с ней так, как кошка играет с мышью, притворяясь дружелюбной. — Хочешь подняться ко мне? — спросил он, очаровательно улыбнувшись, словно искренне приглашал её провести время. — А что, можно? Я думала, двухсотый этаж только для бойцов. — Ну почему же: для бойцов и их гостей. Хочешь побыть моей гостьей? — произнёс он мягко, словно шёлком обвивая слова, но под этой бархатистой оболочкой скрывался холодный расчёт. Хана на мгновение замялась, её глаза отразили сомнение. — Можно попробовать, — сказала она, нервно посмеиваясь, — но я бы не хотела тебя обременять. Хисока тихо усмехнулся, её сдержанность была комичной, особенно после того, что произошло накануне. Обременять? После всего? Поздновато она об этом задумалась. — Ну что ты, разве ты можешь меня обременить, дорогая? У Хисоки была своя маленькая «запаска», тщательно подготовленная, чтобы вызвать в Хане те же чувства, что испытывал и он. Он знал, как играть на этих тонких струнах, и был уверен, что сможет использовать это против неё, чтобы ощутить то самое сладкое чувство, когда другой человек спотыкается под тяжестью собственного сожаления. Когда они приблизились к арене, Хисока заметил их. Горсточка фанатов стояла у входа, перегородив его, словно статуи на своём вечном посту, готовые к атаке. Он усмехнулся: что ж, эти декорации тоже вполне подходили для его внеочередного перформанса. Резко остановившись, он схватил Хану за руку. — Стой, — произнёс он жёстко, с едва заметной насмешкой. — Ты что творишь? — недоуменно спросила она, когда он начал снимать рубашку прямо на ходу. Впрочем, из-за дурацких узких джинс, карманы которых вмещали разве что колоду карт да телефон, ничего другого у него припрятано и не было. — Видишь, стоят, — он кивнул в сторону фанатов, пока расстегивал пуговицы. — Ты так приветствуешь своих фанатов? — усмехнулась Хана. — Решил порадовать их утренним стриптизом? — Закрой лицо, — он в мгновение накинул свою рубашку ей на голову. Хана вскрикнула, не веря своим глазам. — Ой, да ладно! — воскликнула она раздраженно, но не стала сопротивляться. — Я тут не живу, приехала-уехала, в чём проблема? — Поверь мне, — говорил он серьёзно, — видишь ту на шпильках? — Хисока взглядом указал на одну из девушек, которая с явной подозрительностью уже присматривалась к ним. — Это дочка какого-то богатого папаши, у которого на Арене вес. Увидит тебя со мной хоть один раз — не отстанет никогда. Всё о тебе выяснит. Он лгал, понятия не имея, кто она такая. Для него почти все эти мушки одинаковы — просто шумные тени. — Что?! — она не могла поверить, что всё так серьёзно. — О, господи, ну ладно, поверю тебе на слово, — наконец сдалась она, её раздражение сменилось лёгким шоком. Тем временем особенно агрессивная фанатка заметила их и, не теряя времени, рванула вперёд, словно хищник, готовый к прыжку. — Вот он! — закричала девчонка, её крик прорезал пространство, привлекая внимание остальных. — Смотрите! О боже, он снял рубашку! Её глаза горели, как у зверя, нацеленного на добычу, а Хисока лишь криво ухмыльнулся. Он обвил руку вокруг Ханы и повёл её в толпу. Девчонка приблизилась к ним, но вела себя пока сдержанно. Его они никогда не трогали — боялись, наверно, но он не был уверен, что они не накинутся на Хану как стервятники. — Кто эта сука?! — фанатка выкрикивала, её голос срывался на хриплый визг, привлекая всё больше внимания. — Это твоя девушка? Отвечай! Это стерва, с которой ты вчера ушёл? Она шла за ними, не отставая ни на шаг, и, наконец, осмелилась схватить Хану за рубашку, рванув её с такой силой, что ткань натянулась и затрещала. И держала она её так, словно ей принадлежала не только эта рубашка, но и сама Хана, которую она видела не как человека, а как препятствие. — Сейчас я узнаю, кто эта шлюха! — с яростью и жаждой разоблачения выпалила она. Внезапно Хана выскользнула у него из-под плеча, и Хисока ощутил странное сжатие в груди, как будто некая невидимая сила сжала его сердце, и холодные мурашки, пробежавшие по коже, что заставило его напрячься. Это было нечто, что он не мог точно описать — смесь волнения и предвкушения. Резкий поворот головы в сторону Ханы открыл перед ним неожиданную картину. Она двигалась с такой быстротой и точностью, что Хисока, несмотря на свою проницательность, был застигнут врасплох. Хана с холодным спокойствием схватила фанатку за запястье — так уверенно и точно, словно её движения были отточены долгими годами тренировок. Одним резким рывком она выкрутила руку девушки, подтянув её к себе, и теперь их лица были на пугающе близком расстоянии. Девчонка, которая ещё секунду назад буквально кипела от ярости и жажды обладания, вдруг осунулась, и её уверенность мгновенно испарилась. Хана наклонилась к ней и прошептала что-то на ухо: слова были слишком тихи для того, чтобы Хисока их полностью разобрал, но достаточно громки для того, чтобы девчонка резко вздрогнула, а её лицо исказилось от ужаса. В панике она начала дёргаться, пытаясь вырваться, но хватка Ханы лишь усилилась. В воздухе раздался неприятный хруст суставов, когда девушка дернулась слишком сильно, и мгновенно раздался её визг, пронзающий тишину. — Да, да, я поняла! Поняла! — выкрикнула она, и её слова сорвались в истерику, вместе с которой рухнуло всё её сопротивление. Хана медленно разжала пальцы, и девушка осела на землю, прижимая руку к груди, словно раненный зверёк, рыдая и тяжело дыша. Толпа застыла в гробовом молчании, которое можно услышать лишь в партере театра на особо шокирующей сцене. Лишь Хисока смотрел на происходящее с насмешкой, явно наслаждаясь зрелищем. — Ну, помогите же ей, — резко нарушила тишину Хана, повысив голос. — У неё, возможно, перелом! Только тогда люди зашевелились и столпились вокруг плачущей девушки. — Что же ты ей такого сказала? — спросил Хисока, в его интонациях звучало нескрываемое веселье. — Просто поговорила с ней по-женски, — она звучала так спокойно, будто ничего особенного не произошло. — Я наверняка знаю, чего боятся все девочки на свете, даже если они делают вид, что не боятся. Вот она, эта устрашающая женщина. Он понимал: Хана не просто играла, она и правда знала. Она и сама этого боялась. Он тоже знал, чего они боятся. Все до единой. Этот страх, глубоко сидящий в каждом женском взгляде, этот тихий ужас, который они носят в себе. И быть может не так явно, но в ней он сидел до сих пор. Дверь за ними захлопнулась, и они беспрепятственно вошли в лифт. Замкнутое пространство сразу наполнилось её присутствием, и воздух будто стал гуще. Лифт мягко тронулся, но его тело гудело так, словно внутри дрожал неумолимый мотор. Он не мог точно понять, что являлось причиной — то ли впечатляющее зрелище, которое развернулось перед его глазами минуту назад, то ли сама Хана, стоящая так близко. Может быть, было что-то ещё — что-то более глубокое, не поддающееся рациональному объяснению. Хисока задумался: перед ним раскрылась новая возможность. Он всегда наслаждался её силой, её хладнокровием, её умением манипулировать ситуацией, и это притягивало его к ней, как магнит. Возможно, сейчас не стоит её отпугивать. Возможно, он мог бы позволить всему развиваться по-другому. Без привычной жестокости, без маски игры, которую они оба носили. Быть может, они смогли бы сделать это, как в том сне, который иногда мелькал у него в голове, но только без боли и страха. Просто один раз, хотя бы ещё один раз — позволить себе что-то более... человеческое. Перед глазами вдруг появилась картинка о том, какой нежностью и лаской могла бы одарить его Хана, особенно на фоне того, что недавно произошло, — её хладнокровного акта насилия по отношению к другой женщине, — в нём что-то закипело. Вопреки его поистине человеческому желанию, внутри разгоралось что-то совсем бесчеловечное: странное возбуждение, тёмное и опасное, отравленное смесью насилия и страсти. Его тело, всегда реагирующее на такие острые контрасты, не оставило это без внимания. Эрекция начала давить в ужасно узких джинсах. Жесткая ткань неприятно сковывала, придавая его мыслям ещё больше накала. Сочетание боли и возбуждения растекалось по телу, заставляя его мучительно искать способ избавиться от этой неожиданной реакции. Хана вдруг тихо произнесла: — Глупый поступок, — но Хисока не обратил внимания, слишком поглощённый своими мыслями и телесными ощущениями. Слова проскользнули мимо. — Я испугалась и вышла из себя, — добавила она, в её голосе звучали горечь и разочарование, словно сдавленный вздох, — не нужно было этого делать. Они вышли из лифта, и Хисока, уже настроенный на реализацию фантазии, аккуратно и осторожно, взял её за руку. Это движение было исполнено такой нежности, что он сам удивился, сколько усилий ему стоило сохранить это прикосновение мягким. В его голове уже созревала идея: плавный переход, чтобы постепенно настроить её на нужную волну. — У меня в номере жуткий бардак, — соврал он, ласково, почти искренне. — Может, ты постоишь пока за дверью, а я потом позову тебя? Он пытался звучать непринуждённо, но на самом деле готовил себя к тому моменту, который мог быть таким... особенным. Глубокий, тонкий намёк на что-то большее. Но её ответ, как лезвие ножа, беспощадно рассёк его ожидания: — Извини, — сказала она, нахмурившись, и отдёрнула руку, как будто это прикосновение обжигало её. — Я думаю, я пока не готова так глубоко проникать на твою территорию. Мне нужно время. Её слова эхом отдавались в его сознании, каждое — удар по его самолюбию. Внутри всё закипело — это не просто отказ, это почти насмешка, тонкая издёвка, словно она осознанно решила поставить его на место. Её холодный, спокойный взгляд и этот ледяной тон... Она точно играла с ним. — Ах, так ты не готова, Хана, — он усмехнулся, стараясь скрыть свою раздражённость и возвратиться к привычному саркастичному самообладанию. — С твоей точки зрения, время, конечно, решает всё. А вдруг оно уже давно нас догнало, и ты просто боишься оказаться слишком близко? — Хисока, ты несправедлив, — её взгляд стал твёрже, в голосе проскользнула горечь, словно он обесценил что-то значимое. — Да, я боюсь. Боюсь снова окунуться в омут с головой и потерять ту себя, которую так долго искала. Понимаешь? Но он не понимал. Её страхи казались ему чем-то чужим, её поиски — бесполезными. Кого она искала в этом, кого нашла? И почему та, кто была ему так близка, теперь словно отдалялась, почти что отталкивала его? Хана медленно вернула рубашку на его плечи и, осторожно прикасаясь, обхватила лицо тёплыми ладонями. Её длинные пальцы мягко легли на его кожу, пробуждая воспоминания, проникая сквозь маску, за которую он привык прятаться. Его слабость к её прикосновениям была слишком знакома, чтобы не отозваться мгновенным, неожиданным откликом. Он поднял глаза — она смотрела на него, уязвимая, словно ожидая чего-то, затаив дыхание. — Прости, — прошептала она, отводя взгляд, и её тон стал мягче. — Тот момент внизу... я просто… мне сложно контролировать такие импульсы. Но я не хочу, чтобы это определяло нас. Чтобы это был единственный оттенок нашего общения. Понимаешь? Он кивнул, хотя её слова оставались для него пустыми звуками. В чём проблема, если этот момент будет единственным оттенком их общения? Почему она так цеплялась за эту зыбкую идею исправления? Всё казалось таким бессмысленным. — Тогда иди. Я подожду у ресепшена, — сказала она спокойно, уже разворачиваясь. Он двинулся вдоль коридора, и через несколько шагов погрузился в Зецу, надеясь, что она не последует за ним и не узнает, где он останавливался. Он шагал по коридору, ощущая, как мысли накатывают, словно прилив. Их короткий разговор в лифте оставил странное послевкусие — она, как всегда, уходила из-под его контроля. Её слова о страхе потерять себя зацепились в его голове, как заноза. Она боялась близости, но не такой, какую привык навязывать он. Она боялась утратить ту зыбкую независимость, которую, казалось, так тщательно оберегала. Эта мысль его одновременно забавляла и раздражала. Чего она могла бояться, находясь рядом с ним? Он был её антиподом, её отражением, но уж точно не врагом. «Ближе... Ты не знаешь, каково это быть действительно близко, Хана,» — размышлял он, беззвучно передразнивая её слова. В её страхах было что-то знакомое, но он не мог понять, что именно. Может, это было то же чувство, которое заставляло его скрываться за масками? Та же осторожность, та же неприкосновенность? И тут же он осознал — её мягкость всегда сбивала его с толку. Эти её игры с нежностью... Она не играла по правилам, которые он мог бы понять или даже принять. Она заставляла его теряться, путаться в мыслях. Как она делала это так органично, так легко? Каждый раз, когда он думал, что приближается к ней, она разрывала их связь своей мягкой, но железной волей. «Это не моя игра,» — мелькнуло у него в голове. Он всегда был мастером манипуляции, но эти правила ему казались чуждыми. Он даже не знал, какую цепочку мыслей построить, чтобы на равных участвовать в её игре. Всё это напоминало ему шахматную партию, в которой он внезапно оказался без ферзя, окружённый противником, чья стратегия была незнакомой и сбивающей с толку. Воспоминания о её прикосновении вновь вспыхнули в его сознании. Этот жест был слишком мягким, слишком интимным. Но вместо того, чтобы сблизить их, он словно ещё сильнее подчеркнул пропасть между ними. Он шагал дальше, чувствуя, как внутри нарастает раздражение — не на неё, а на самого себя. На то, что он не мог понять её до конца, не мог пробиться через эту её тщательно выстроенную броню, созданную из хрупкости и силы. Оказавшись в номере, Хисока одним резким движением сорвал с себя рваную рубашку и джинсы, бросив их в мусорную корзину, как нечто омерзительное, что больше не должно касаться его жизни. Эти вещи навечно остались в прошлом, пропитанные событиями, к которым не хотелось возвращаться. Хисока направился в душ, где, подставив тело горячим струям, он позволил воде унести последние следы прошедшего дня. Стоя под потоком горячей воды, он напряжённо прикрыл глаза. Жестокое сознание снова и снова возвращало его в момент её отказа: этот холодный голос, отрезающий, как лезвие, взгляд, который, казалось, полностью его оттолкнул, оставив с этим глухим, ноющим раздражением внутри. Она смотрела так, будто он не имел никакого значения, и это поднимало в нём боль, как нарастающую волну, накрывающую его безжалостно и полностью. Но вскоре его разум упрямо переключился на другую картину — её собственную ярость, когда она столкнулась с фанаткой, когда холодный блеск в её глазах вдруг обострился до предела, превратив её в подобие идеально настроенного механизма. Её движения были отточены, и это завораживало: лёгкий поворот её запястья, под которым хрустнула рука той женщины, экономный, почти машинальный. Она словно отключила эмоции и позволила телу сделать то, что нужно, без единого лишнего движения. Эти мышцы, натянувшиеся под кожей, точно управлялись только ей одной, как если бы она находилась на тренировке, и это было почти искусством. Она двигалась легко, как змея, контролируя силу, но сжимая хватку так, чтобы вызывать боль у противницы ровно столько, сколько было нужно, не больше. В её стойке, в напряжении плеч, в сжатии пальцев сквозила дисциплина, которую он видел лишь у лучших бойцов. Это не было случайным всплеском агрессии — это был слаженный акт, почти изящный в своей жестокости. Его дыхание сбилось; он ощутил это странное возбуждение, захлёстывающее его, но не дающее покоя. Он видел эту сцену так, как видел бы бой, наблюдая за её техникой, за выверенными, точными движениями. Непроизвольно он снова прокручивал этот момент в голове, снова и снова, наслаждаясь её чёткими, точными действиями, тем, как она осаждала страх в глазах той девушки, словно художник, прорисовывающий каждый штрих, каждый мельчайший штрих её реакции. Её дыхание оставалось ровным, движения — без лишнего напряжения. Это был контроль, абсолютный, безупречный. Она знала, что делает, и это захватывало его, как никакой другой момент их общения. Она была невероятной, почти сверхчеловеческой, управляя этим актом до мельчайшей детали, как если бы это был её собственный танец — грация, сила и жестокость в одном движении. Но, в отличие от него, её действия не были игрой. Они не служили зрелищу, не стремились восхищать, и от этого становились пугающе честными. Эта разница поражала его — его собственная театральность казалась ему маской, а её суровая простота выглядела обнажающей правду. И это было пугающе… красиво. Горячая вода скользила по его телу, и он чувствовал, как возбуждение росло, давя на него изнутри, но он не собирался расслабляться. Это воспоминание, её технически хладнокровный танец насилия, — он хотел оставить его в себе, как нечто совершенное, как некий идеал, к которому ему бы хотелось прикасаться снова и снова. Мастурбировать сейчас казалось чем-то низким, бессмысленным. Её движения, её контроль над ситуацией — это было чем-то большим, и он хотел сохранить это в памяти, не омрачая тем, что могло разрушить его восхищение. Пусть это останется идеальным. Пусть это будет чем-то, что нельзя нарушить. Возвращаясь из мира своих фантазий, взгляд сфокусировался на воде, струившейся по стеклянной стенке душа, превращая его отражение в зыбкое, неясное пятно, искажённый силуэт, который невозможно было узнать. Лицо, обычно такое чёткое, уверенное, превратилось в расплывчатую тень, в призрак, лишённый формы и характера. Хисока смотрел на это смазанное изображение, позволив горячей струе безжалостно бить по коже, и неотрывно пытался понять: это действительно он? Или всё же кто-то другой — тот, кем он всегда старался казаться? Тот, кто существовал в его тщательно созданной роли, но растворялся здесь, в одиночестве, среди пара и воды. Он встрепенулся, резко отогнав эту мысль, словно сбросив с себя ненужный груз. Хисока провёл рукой по лицу, стирая капли воды вместе с остатками сомнений, и шагнул прочь, растворяясь в облаке густого пара. Высушившись, он натянул на тело более удобную, но непременно соответствующую его стилю одежду: малиновые объёмные джинсы, небрежно свисающие с его талии, и розовый кроп-топ с надписью, которую он любил за её дерзость и иронию. Взяв ещё пару вещей для своего привычного сценического вида, он вышел, мягко закрыв за собой дверь. Передвигаясь по коридорам в состоянии Зецу, Хисока исчезал, словно тень, невидимый и неощутимый для окружающих. Когда он внезапно появился у ресепшена, для работницы стойки это стало шоком — девушка вскрикнула и отпрыгнула от Ханы, едва заметив его появление. Однако Хана, стоявшая рядом, не проявила и капли удивления. Её спокойствие сразу насторожило его. Возможно, всё это время она держала развёрнутым Ен-поле, наблюдая за ним? Но он не почувствовал когда и как она развернула его, неужели она это сделала ещё пока он спал? Откинув эту мысль, он решил не думать об этом пока, но копилка причин для будущей атаки уже медленно пополнялась. — Ой, да не бойтесь вы его, — махнула она на испуганную работницу небрежно, словно это было не важно. Хисока, тем не менее, оставался спокойным, не выказывая никакой реакции. Но Хана, как ни в чём не бывало, полезла в сумочку, доставая какую-то безделушку. — Вот, держите, — с улыбкой протянула она девушке. — Ой! Это же заколка с сакурой из Яппонии? — голос ресепшионистки дрожал от восторга. — Да! Была там недавно, там очень красиво осенью. Девушка тут же воткнула заколку в волосы и, не стесняясь, любовалась собой в карманное зеркальце. Хисока наблюдал за этим сценарием, ощущая, как что-то внутри щелкает. Они ведь шептались, когда он подходил? Ему точно не показалось. Она, возможно, даже не поняла, что её купили. Или что-то купили у неё. Но что? Он внимательно следил за тонкой игрой, которая разворачивалась перед его глазами. Ему оставалось только гадать. Она следила за ним? И почему Яппония? «Недавно была», сказала она. Эти слова отпечатались в его сознании. — Ну что, пойдём? — Хана, наконец, повернулась к нему, и её лицо озарилось мягким смехом, когда взгляд остановился на его футболке. Она прикрыла рот ладонью, едва сдерживая смешок. — Классная надпись! — она прищурилась, читая строки: — «Не ненавидь меня… хотя ненавидь, это меня заводит». Где ты её взял? — Один фанат подарил, — отозвался Хисока небрежно, уставившись куда-то в сторону. — Похоже, этот фанат понимает тебя, — ответила Хана, на её лице мелькнула лёгкая тень любопытства, но не ревности, как он ожидал. Она продолжила, немного растерянно, словно пытаясь подобрать слова: — Я рада, что у тебя есть люди, которые хоть чуть-чуть стремятся понять тебя, а не просто слепо боготворят или ненавидят. Он лишь пожал плечами. Странное замечание. Опять она находит что-то смешное и вдохновляющее там, где он и внимания бы не обратил. Хисока не стал отвечать, не видя смысла, и, молча развернувшись, шагнул к лифту. Они вышли на улицу, и, пока свежий воздух приятно охлаждал его разгорячённое лицо, Хана начала объяснять, куда они направляются. Она говорила, что Кангория давно носит мрачное звание одной из самых криминализованных стран мира. Хана делилась с ним исследовательскими находками, своими особенными, выверенными словами объясняя, что согласно последним данным, люди, регулярно сталкивающиеся с изображениями насилия, постепенно утрачивают естественную эмоциональную реакцию. Она назвала это «эмоциональной десенсибилизацией». Культура Кангории, построенная вокруг арены и её хищных забав, выстраивала культ насилия, и, как она считала, это лишь усугубляло агрессивность остальных жителей, которые привыкают решать всё силой, «кулалаками». Она рассказала, что тюрьма выделила грант на её исследования — посмотреть, сможет ли её теория стать основой для реабилитации заключённых Кангории, чтобы некоторых из них можно было безопасно выпустить, так как некуда сажать новых. Хана согласилась участвовать с одним условием: она сама будет выбирать подопытных. — И как ты их выбираешь? — усмехнулся он, чуть прищурившись. — У тебя для них критерии какие-то есть? — Конечно. Я ищу тех, у кого «поры» уже раскрыты из-за особых обстоятельств. Сначала изучаю их биографии и дела, — ответила она, выдерживая лёгкую паузу, — ищу те редкие, жестокие случаи, когда, например, шея сломана одним движением или череп пробит одним ударом. Усилители мне подходят больше всего. А потом провожу встречи, чтобы увидеть, есть ли у них подходящая аура. — Ах, так Хана у нас ищет острых ощущений, да? — Хисока усмехнулся. — Что дальше, турнир по армрестлингу с каждым? — Глупый, — засмеялась она, легко ткнув его в плечо. — Но мы почти пришли. Увидишь мою работу, и всё станет ясно. — Я уже заинтригован, — он улыбнулся, но внутри ощущал пламя того же рвения, что и у неё. Её взгляд светился, и он невольно поддался этому огню. Само слово «десенсибилизация» оказалось ему выгодно — чем больше людей теряют страх, тем интереснее становится его арена, тем более разнообразны его «игрушки». Однако их путь лежал в республиканскую тюрьму Ухуру, что с иронией переводилось как «свобода». Самая крупная тюрьма Кангории — и при этом последнее место, куда ему хотелось идти. Мысль о том, что он вновь увидит эти коридоры, стерильные и холодные под резким белым светом, разгоралась в нём напряжением. Они оказались на парковке, и вот он увидел его — алый, сверкающий на солнце кабриолет. Эта машина внезапным ярким всполохом врезалась ему в сознание. — Красный кабриолет? — переспросил он больше для себя, чем для неё, осматривая машину с удивлением. — Да! — воскликнула Хана, вдруг оживившись. Она начала прыгать вокруг машины, почти с детским восторгом проводя по капоту ладонями. — Триста с лишним лошадок! Домчу нас с ветерком! Он продолжал смотреть на неё ошарашенно. Кабриолет был совершенно не тем, что он ожидал увидеть. Особенно, учитывая их направление. — Ой, да ладно! — засмеялась она, заметив его реакцию. — Я дома вожу внедорожник, поэтому захотелось разнообразия. Разве девушка не может хоть иногда себя порадовать? — в её тоне звучала лёгкая доля вызова. Хисока молча закинул свою сумку на заднее сиденье и сел на пассажирское место, позволяя ей привычно занять место за рулём. Он так и не нашёл время и желание освоить вождение. К тому же, всё это было частью игры, но в этой партии появились новые, раздражающие детали. «Дома?» — мысль застряла у него в голове, словно заноза. Ещё минуту назад он был так рад послушать о её исследованиях, а теперь это. Да и само слово прозвучало из её уст с такой лёгкостью и радостью, будто означало что-то важное, что-то, о чём он никогда не слышал от неё раньше. Когда они были вместе, это понятие казалось пустым и ненужным. Теперь же оно будто обрело для неё особое значение, от которого у него по коже пробежал холодок. Это не та Хана, которую он знал. Тот человек, с которым он когда-то разделял своё время, исчез, растворился где-то на границе их прошлого. А перед ним теперь сидела незнакомка, имитатор, искусно наделяющий её тело новыми чертами, управляя её словами и жестами. Всё выглядело настолько реально, что он невольно вздрогнул, — это не просто изменение, это полная подмена. Он не мог не думать о том, что это — продолжение её игры, что она в этот раз играла не только против него, но и против самой себя, создавая новую версию Ханы, которую он не мог предсказать. Они быстро заехали в отель за её багажом, и уже вскоре красный кабриолет мчался по магистрали, оставляя позади Ангакуу. Хана, сидя за рулём, надела чёрные солнцезащитные очки, но крышу автомобиля не подняла, позволяя ветру неистово трепать её серебристые пряди. Картина впечатляла: волосы, словно размытые линии на полотне художника, развевались за ней, создавая вокруг её силуэта почти эпическое зрелище. Но Хисока не воспринимал это, как что-то важное или значительное. Это просто визуальный эффект, красивая картинка, но лишённая настоящего смысла или значимости в контексте его привычных целей. Всё происходящее сейчас казалось ему только внешней оболочкой, пустым фоном, который не менял ничего. — В бардачке, — вдруг сказала она, подвинув очки на макушку и подняв крышу кабриолета. — Что там? — Хисока едва заметно повернул голову, не отрывая взгляда от дороги. — Моя магистерская диссертация! — с лёгкой улыбкой отозвалась Хана. Хисока замер на миг, его рука уже потянулась к бардачку. Как быстро… и уже магистр. Он аккуратно извлёк сложенные бумаги, по которым пробежал взглядом, точно просеивая сложные слова, будто они казались чужими и далекими от его мира. — Разве не шесть лет нужно, чтобы стать магистром? — спросил он, слегка приподнимая бровь, словно не веря своим глазам. — Пока это только черновик, — пожала плечами Хана, — но я включила туда наработки с бакалавриата. Работа идёт. Он прищурился, быстро пробегаясь глазами по заголовку её труда, и даже не попытался скрыть лёгкой иронии в голосе. — Интенсивные когнитивные и эмоциональные нагрузки как катализатор нейропластичности и нейрогенеза: биомеханизмы и аномальные проявления, — пробормотал он, возвращая ей взгляд. — Как много сложных слов. И что же это всё значит? Хана ухмыльнулась так, словно ей удалось уловить его недоумение. — Знаешь, — начала она тихо, но с ноткой задора, — я подумала, что нам стоит сыграть в небольшую игру. И в процессе я всё тебе расскажу. Хисока удивлённо приподнял бровь: его скептический взгляд метнулся к ней, сминая раздражение с каплей интереса — игра. Его не покидала мысль, что это всего лишь ещё одна очередная попытка просунуть липкие пальцы под его фарфоровую кожу. Однако в её интонации ощущалось что-то настоящее, лишённое привычного фальшивого блеска. — Игра? — лениво протянул он. — С правилами, манипуляциями и всем этим? Хана покачала головой, и в её движении было что-то неуловимое, как будто его слова попали прямо в цель. — Не совсем. Я говорю о другой игре. Её манера говорить притягивала — он чувствовал это — и интерес медленно, но настойчиво крепчал. — Хорошо, — вымолвил он, слегка склонив голову. — В чём суть этой игры? Хана загадочно улыбнулась, продолжая смотреть на дорогу. Как же хорошо она смотрелась за рулём этого автомобиля, впрочем, она всегда была очень уверенным водителем, — особенно в их взаимодействии, — что только добавляло остроты. — Ты будешь задавать мне вопросы по моей работе, а за полученные ответы я предложу тебе загадки. Идёт? Хисока прищурился, сдерживая усмешку, и в его тоне мелькнуло лукавство. — Звучит любопытно. Тогда первый вопрос: что такое нейропластичность? — Если проще, это способность мозга изменяться и адаптироваться, как бы перестраивать нейронные связи, — небрежно пояснила Хана, и он едва удержался от насмешки, услышав её ответ, который прозвучал слишком поверхностно. Но за этим улавливалось нечто большее, заделавшее его любопытство: простота её слов таила непостижимое — он знал это. — А, значит, мозг, как игрок, готовый подстроиться под новый сценарий, если старый ему наскучил? Перепрошивает себя, чтобы не сдохнуть от скуки. Пожалуй, это весьма удобно… — он прищурился, наблюдая за Ханой. — Может, ты расскажешь, как быстро можно сменить «настройки» и запомнить то, что нужно? — Примерно так. Не спеши, теперь моя очередь, — сказала она тёплым тоном, словно обволакивая его. — Представь себе силу, которая позволит тебе контролировать чужие чувства, но за каждое её использование ты будешь переживать эмоции жертвы в полной мере. Согласишься ли ты использовать такую силу, даже если придётся испытывать чужой страх, слабость или отчаяние? — Ах, Хана, ты же и так знаешь, что я с превеликим удовольствием готов поменяться с тобой местами. Ведь сила, что приходит с болью, — прорычал он с тихим наслаждением,— это всё равно что добавить перца в еду: боль лишь обогатит вкус. Так почему бы не попробовать, если чужие страх и слабость только усилят мои ощущения? — в его улыбке мелькнуло едва заметное, мрачное предвкушение. Хана кивнула, прищурив глаза, и её взгляд стал задумчивым, как будто она увидела нечто, о чём ему пока не догадаться. — Возможно и так, но будь осторожен. Эта «сладость» всегда оставляет свои метки. Поглощённый чужой болью, можно потерять себя быстрее, чем обрести, — предостерегающе добавила она, и он услышал в её словах нотку таинственного совета. Он нахмурился, чувствуя её тревожный оттенок. Может быть, Хана видела в этой игре больше, чем он сам был готов признать. — Ладно, теперь объясни мне, что такое нейрогенез? — сухо перебил он, будто стряхивая с себя её слова, которые всё же оставили легкий след. — Нейрогенез, — начала она сдержанно, — это процесс, который помогает мозгу обновлять и перестраивать нейронные сети. Неотъемлемая часть нейропластичности. Очередная лекция? Он усмехнулся, и её слова, как эхо, проникли в его сознание, внося неясное желание разобраться, что же она скрывает. Эти её подопытные… всего лишь попытка управлять собственной жизнью? Нелепо. — Скажи, если бы однажды ты больше не смог сражаться и потерял бы возможность получать от этого удовольствие, — её голос стал тише, как будто загадывая непростую загадку, — ты бы выбрал обучать других, делясь своим опытом, или ушёл бы в тень, чтобы наблюдать, как новички ошибаются и падают без твоей помощи? — Учить? Для меня это было бы наказанием. Я выбрал бы тень, чтобы видеть их падения — снова и снова. Это, Хана, куда заманчивее, — ответил он быстро, почти с презрением, но он почувствовал странное возбуждение. Она тихо засмеялась, мягко остановив взгляд на его лице. — Наблюдая из тени за чужими падениями, ты словно становишься проекцией их судьбы, — пробормотала она задумчиво. — Кто знает, может быть, найдётся игрок, который станет для тебя тем, кем ты был для других… возможно, ты увидишь в нём нечто большее. Её взгляд вновь устремился к дороге, холодный и проницательный, как у наблюдателя. Хисока откинулся на спинку сиденья, позволяя словам Ханы повиснуть в тишине, будто они специально были произнесены, чтобы зародить в нем легкое, но изящное раздражение. Она, казалось, намекала на возможность появления игрока, способного его увлечь, — мысль, которой он едва уловимо усмехнулся, принимая приглашение в её игру. Вряд ли она говорила о Куроро. Хисока был увлечен им уже слишком давно, так давно, что хотелось бы уже отвлечься, но на кого? Уж не себя ли она имела в виду? На что она всем этим намекала? — Завуалировано, — лениво заметил он, ощутив вспыхнувшее желание разгадать её намерения. — Интенсивные нагрузки, нейрогенез… но начнем с простого. Зачем тебе подопытные с… аурой? Хана откинулась на сиденье. Её поза расслабилась, но в глазах всё еще мерцал азарт. — А ты уже пытаешься проникнуть в мои планы, да? Хорошо, вернёмся к основам, как всегда. — Конечно, очередная лекция для «глупого» меня, — усмехнулся он, слегка закатив глаза, но все же слушая. — Ой, потерпишь, — хмыкнула она, весело блеснув глазами. — Ведь хочешь стать умнее и сильнее? Это связано. Так вот, что такое Нэн? Ты ведь знаешь, что этот иероглиф значит на яппонском? — Мысль, чувство, идея, намерение, — ответил он, не скрывая лёгкого любопытства к её дальнейшим словам и пытаясь разгадать скрытый подтекст. — Верно, — кивнула она, — ведь аура — это отражение этой самой энергии. Но здесь дело не только в ней. Я исследую, как экстремальные условия влияют на психику и мозг. Ведь мы получаем возможность использовать аурическую энергию только благодаря нагрузкам и тренировкам, включая когнитивные и эмоциональные. Аура дает нам возможность быстрее как восстанавливаться, так и обучаться. То, что у обычного человека занимает годы, мы можем сделать за месяцы. А эти люди, преступники — они не просто злодеи с Нэн, а носители особых паттернов, выработанных на основе предельных эмоций. Хочу понять, можно ли изменить их сознание так же быстро, научив мыслить иначе. Он чуть усмехнулся, ощутив скрытый азарт в её словах. Изменить их сознание — это звучало как нечто тёмное, что ей, похоже, хотелось раскрыть и переделать. — Значит, ты хочешь перепрограммировать их сознание? Она улыбнулась, словно скрывая что-то за этой мягкой маской. — В каком-то смысле, да. Но сначала я хочу задать тебе вопрос. Что, по-твоему, заставляет человека усваивать как хорошие, так и разрушительные паттерны? Его взгляд скользнул по её черновикам, и он задумался, прежде чем ответить: — Влияние эмоций? Чем сильнее эмоция, тем глубже она впечатывается в сознание, так ведь? Она кивнула, и её взгляд на миг смягчился, словно одобрение её мыслям было подтверждено. — Угадал. Теперь загадка. Представь, что ты встретил врага, который смог пробудить в тебе силу, но её использование лишит тебя одной из любимых игр. Сила или игра? Хисока прищурился, лениво усмехнувшись: — Всё зависит от врага. Если он достаточно интересен, возможно, риск оправдает себя, я готов на всё ради новых ощущений, — он на мгновение прищурился, словно пытаясь уловить её замысел. Её взгляд задержался на нем дольше обычного, как будто пыталась прочесть, насколько искренен был его ответ. Её глаза на миг затуманились пониманием, и она отвела взгляд, словно сохранив свои мысли при себе. — Новые ощущения, значит? Тогда у меня к тебе ещё один вопрос на понимание, — произнесла она мягче, но с остротой в интонации. Он выпрямился, интуитивно предчувствуя подвох, а Хана добавила: — Как думаешь, стресс ускоряет изменение мозга? Он взглянул на неё серьёзно, желая уловить что-то большее за её очередным вопросом. — Стресс подталкивает мозг к адаптации. Если человек постоянно под давлением, ему ничего не остается, кроме как измениться или сломаться. Она мягко кивнула, её взгляд скользнул в сторону, словно отвечая на скрытый внутренний вопрос: — Меняйся или сдохни, так ведь говорят? Я это вижу у своих подопытных. Те, кого я выбираю, как правило, люди, прошедшие через ад. Им пришлось выработать определенные стратегии выживания. Я работаю в основном с теми, кого приговорили к смерти, у них остается только один шанс — я. А ты? Ты бы предпочёл измениться или сломаться? Его взгляд потемнел, а ответ был предельно ясен и бескомпромиссен: — Никто не хочет ломаться, Хана, — он бросил взгляд на её сжатые руки. — Даже ты, верно? Её глаза снова замерли, становясь холодными, словно возвращаясь в место, где его уже не существовало. — И еще одна загадка, — её голос приобрел оттенок загадочности. — Кто-то предлагает тебе испытать полное доверие к другому человеку, но для этого ты должен открыть себя полностью, снять все маски. Ты согласишься, зная, что потеряешь контроль над тем, что он узнает? Он нахмурился, но его усмешка стала ледяной: — Снять маску и открыться? Захватывающий вызов. Если кому-то хватит смелости заглянуть так глубоко, возможно, этот кто-то заслужит уважение. Но не тебе ли знать, что это за риск? Её бровь чуть приподнялась, уголок губ дрогнул от едва уловимой улыбки. — Сохранить маску — это тоже выбор, Хисока. Но, может, когда-нибудь кто-то сможет увидеть тебя настоящего, и, возможно, это будет не так страшно, как тебе кажется. Её слова повисли в воздухе, и он ощутил укол раздражения от её уверенности. Он провёл кончиком языка по зубам, едва сдерживая нервный смешок, его глаза сузились, и в них мелькнула холодная насмешка, опасная, затягивающая, будто он обдумывал, как далеко готов зайти, чтобы доказать обратное. Именно в этот момент он заметил, как вдалеке по встречной полосе несётся целая колонна тяжёлых, ревущих фур, будто стадо механических монстров, готовых разорвать всё на своём пути. Он почувствовал адреналин, скользящий по венам, когда его рука протянулась к её, будто случайно, мягко, но решительно опускаясь на её запястье, которое чуть дрогнуло под его пальцами. Её глаза отразили проблеск ужаса, но она даже не пыталась отдёрнуть руку. Он сжал, заставив её пальцы чуть напрячься на руле. — Хисока, — прошептала она, и её голос едва дрожал, словно из тьмы поднимался невыносимый ужас. Снять маску? Он мысленно усмехнулся, чувствуя, как раздражение и странное трепетное предвкушение смешиваются в опасный коктейль. Что она вообще об этом знает? Какая наивная вера, что за этой игрой есть что-то истинное, что-то, что можно понять и принять. Если бы всё было так просто… — Хисока… — её почти беззвучные слова утонули в грохоте пролетающих машин. Что она увидит, если заглянет глубже? В голове мелькнула холодная, обжигающая мысль: без маски он — набор первичных инстинктов, смесь бесцельных желаний и ненасытной жажды ощущений. Вряд ли ей понравится эта истина, вряд ли она выдержит, если вдруг поймёт, что там ничего, кроме пустоты. Или того, что он сам не может объяснить... Но раздражение от её уверенности пересиливало. Он не любил, когда его границы прощупывали так, слишком близко. Каждый её взгляд, каждое слово вызывали отклик, который его самого пугал и притягивал одновременно. Она видела в нём что-то большее, чем просто монстра, и это было для него едва выносимо, почти мучительно. Сохранить контроль… сохранить этот чёртов контроль. Словно это хоть что-то меняет, нужно доказать, что она ошибается. Или же… именно эта самая уверенность заставляет его так неистово протестовать? Его пальцы сжали её руку ещё крепче, как будто желая ощутить её дрожь до самых кончиков, впитывая её страх, делая его своим. Она попыталась вырваться, но его хватка была как стальные цепи, крепко удерживавшие её, словно он был не намерен отпускать, пока не насытится этим моментом полностью. — Хисока, хватит! — она сорвалась на крик — командный и резкий, в нём был металл, который она берегла для крайних случаев. — Достаточно, я поняла тебя! Словно очнувшись, он резко отпустил её и отвернулся к окну, его лицо застыло, как будто ничего не произошло. Снаружи фуры с грохотом пронеслись мимо, оставляя за собой размытые силуэты. Тишина в машине повисла, как натянутая струна. — Ну зачем ты так? — спросила она мягко, приглушённо, словно всё, что произошло, унесло её силу. — Просто так. Потому что могу, — ответил он равнодушно, не отрывая взгляда от мелькающего пейзажа за окном. Он даже не повернулся, не хотел встретить её взгляд, пронзающий насквозь. Чего она испугалась в тот момент? Сама идея улететь под фуру казалась им обоим абсурдной — даже если бы они встретились лоб в лоб с поездом, оба бы вышли целыми. Или, возможно, дело было вовсе не в этом. Конечно же, её напугал он. Её научные труды всё ещё лежали у него на коленях, их вес, казалось, давил на него тяжёлым грузом. Его ладонь машинально прижимала их к ногам, не давая разлететься от лёгкого сквозняка в салоне. Папка с её работой казалась лишней — ненужной, но в ней была её жизнь, её идеи, её истинное лицо, которое, как ему казалось, он только что частично увидел. В любой момент он мог бы стиснуть её ещё крепче или выкинуть в окно, стереть следы её упорства, но он аккуратно держал её…

***

Так, в гнетущем молчании, под завывающие ноты заунывного инди-рока, они добрались до Ухуру. Странно, что с таким музыкальным вкусом она умудрялась оставаться столь живой, как будто даже меланхолия и резкость мелодий служили лишь оболочкой для её огненного темперамента. Хисока, сидя рядом, время от времени скользил взглядом по её исследованиям, где аккуратно выведенные формулы и гипотезы наполняли страницы. Её работа была подлинным научным произведением, продуманной и уверенной, и в её строках угадывался бесконечный труд, что словно светился сквозь листы. Она вывела собственную теорию, тщательно рассчитала формулы, способные предсказать скорость нейрогенеза в зависимости от степени «эмоциональных и когнитивных нагрузок». При этом она учитывала особенности личности, структуру мозга и даже мельчайшие параметры, такие как глубина и характер травм. Её работа, несомненно, поражала глубиной и расчётливостью, но всё это безжалостное обилие формул и логических выкладок меркло перед тем фактом, что ей не хватало самого главного — реальных доказательств, которые можно было бы считать бесспорными. На страницах мелькали примеры — исследования на основе личных историй, анализа характеров и психологических срывов людей, сломленных и испепелённых своими переживаниями. Однако в каждом из этих фрагментов он ощущал какую-то зыбкость. Слишком мало, чтобы это стало настоящей прорывной теорией, и слишком много, чтобы быть просто наблюдением. Они остановились у входа в небольшой отель, обрамлённый низкими, неярко подсвеченными фонарями. Хана взяла свой багаж и двинулась к двери, и только теперь, когда напряжение между ними немного утихло, она заговорила. — Здесь есть одно интересное место — Парк гематотропных бабочек Кипепео-я-Даму. Ты был там? Он бросил взгляд на неё, едва заметно нахмурившись. Из-за не самых тёплых воспоминаний о тюрьмах он Ухуру обходил стороной, а потому о парке даже не слышал. — Нет, — ответил он сухо. Она кивнула, поднимаясь по ступеням. — После того как я оставлю вещи в номере и приведу себя в порядок, я хочу сходить туда. Давно мечтала увидеть Бабочек тьмы. Они живут только здесь, появляются после заката, — она посмотрела на него поверх плеча. — Хочешь, сходим вместе? Вместе. Словно ничего не произошло, словно между ними не возникало напряжения, а её слова лились с лёгкостью, не оставлявшей ему возможности для иного ответа. — Хорошо.

***

Хисока двигался за Ханой, словно хищник, лениво преследующий жертву, с небрежной грацией, будто наслаждаясь самой сутью этой забавы. Вокруг них кружились гематотропные бабочки, привлечённые следами крови, которые здесь повсюду оставляли работники парка. Их крылья мерцали багровыми всполохами в последних лучах солнца, и ему это напоминало рой крохотных вампиров, пировавших на исходящей от них энергии. Он подмечал каждый нюанс: тропинка из красного песка, извивавшаяся подобно дорожке, ведущей к центру искусно спланированной западни; тягучий аромат цветов, заполнявший воздух сладковатой терпкостью. Здесь каждый элемент словно являлся частью постановки, словно сам парк был живой декорацией для финальной сцены. От его внимания не ускользнула ни одна, даже самая незначительная деталь — ведь для него мир был ареной, даже когда внешне казался мирным и статичным. Хана шла впереди, спокойно шагая, но Хисока ловил в её движениях ту особенную уверенность, которая словно намекала на затаённую силу. Ему нравилось наблюдать за её грацией, немного коварной, за тем, как её фигура сливалась с сумбуром окружающей реальности. Он бросал взгляд на бабочек, чувствуя, как азарт разливается внутри него, вспыхивая лёгким щекотанием. Эти существа вызывали в нём смутные ассоциации — что-то потаённое, разрушительное и манящее. — Красота с примесью крови, — пробормотал он с ленивой усмешкой, не сводя взгляда с её глаз. В них отражался рой алых крыльев, и он видел в этом незримую игру, которую они вечно разыгрывали. Хана спокойно посмотрела на него и мягко произнесла: — Быстрые, свободные, но жаждущие, как и… мы, — сказала она, указывая на бабочку, замершую в воздухе, словно осознавшую свою мимолётность. Хисока тихо рассмеялся, его смех напоминал тёмное эхо, зловещий шёпот тайных мыслей. Её слова были ему удивительно знакомы, как карты, что выпадают при идеальной раздаче. Всё это — разрушение, жажда, страсть — описывало его самого. Ему нравился этот парадокс: спокойствие, скрывающее глубокое напряжение, едва уловимо ощущаемое под тонкой оболочкой. Когда они подошли к реке Думу, Хисока наклонился ближе, изучая бурлящую алую воду. Река казалась живой, насыщенной энергией, которая притягивала бабочек, кружившихся над ней, словно души, стремящиеся к последнему пиру. Он улыбнулся, ощущая, как предвкушение охватывает его. Этот момент был пропитан неуловимой красотой, как обещание новой партии. — Странное место. Оно будто живое, не находишь? — произнёс он тихо, но в его голосе уже звучала предвкушающая нота. Он уже и думать забыл о том, что произошло чуть больше часа назад, ведь рядом с ней всё превращалось либо в театр, либо в охоту. — Так и есть, — отозвалась Хана, не отрывая взгляда от бабочек с полупрозрачными крыльями, покрытыми кроваво-красными каплями. — Смотри, это Kipepeo ya Damu, или Кровавые бабочки. Видишь, как их крылья поблёскивают на солнце, словно капли крови стекают по ним? Хисока бросил короткий взгляд на бабочек, но вскоре перевёл внимание обратно на неё. Ему всегда было интереснее наблюдать, как её мысли приобретали форму слов, чем любоваться мимолётной красотой этих существ. Она продолжала с тихой задумчивостью, которая будоражила его интерес: — Эти бабочки символизируют круговорот жизни, наполненный и прелестью, и жестокостью. Они появляются здесь, у этой реки, что местные зовут «Кровавой». Вода пропитана красными пигментами, которые выделяют растения, гниющие на её берегах. Эта река насыщает их мир и дарит жизнь новым поколениям. Хисока слушал, чуть приподняв бровь, улавливая каждый оттенок её речи. Она наблюдала за бабочкой, плавно взмахнувшей крыльями и исчезнувшей, на миг её взгляд стал задумчивым, уносящимся куда-то далеко. Но вскоре она вернулась к рассказу, её слова были спокойны, но проникнуты смыслом: — Весь их жизненный цикл тесно связан с этой рекой, Хисока, — прошептала она, словно раскрывая ему тайну. — Яйца откладываются у побережья, личинки питаются местными растениями, а куколки поглощают пигменты и нутриенты, накопившиеся в воде. Поэтому у взрослых бабочек крылья алые, как кровь. Когда они расправляются, создаётся иллюзия, будто сама река поднялась в воздух. Хисока позволил себе лёгкую усмешку, наблюдая за её рассказом, впитывая каждое слово, словно перехватывая вытянутые козыри. Она продолжала, и её интонация становилась всё мягче, будто затихая перед бурей. — А самое любопытное — это то, что цикл не щадит никого: бабочки живут, сияют, а затем блекнут. Умирая, они возвращаются в реку, снова становясь её частью, чтобы заново возродить жизнь. Это вечный круг — красота, омрачённая болью и жертвой. Бабочки пируют на жизненной силе реки, но сами уходят в её глубину, чтобы продолжить цикл. Хисока встретил её взгляд, пронизывающий и полный невысказанных смыслов. В её словах было что-то, отзывающееся в нём глубокой вибрацией, как тихий звук, что отдаётся эхом в пустоте. — Как тебе такая игра природы? — спросила она с лёгким вызовом. — Разве это не напоминает нашу жизнь? Вечная борьба, жертвы и рождение заново. В его глазах вспыхнул азарт, пробуждённый её словами. Она вновь затронула тему, что всколыхнула в нём глубокую, тёмную волну восторга. Их жизнь была сплетена из нитей силы и жертвы, запутанного круговорота, в котором охота никогда не заканчивалась, а роли легко менялись местами, превращаясь в вечно движущийся танец. Сначала он преследует, потом она — или это лишь его иллюзия, его представление о том, как устроен их странный, завораживающий мир? — О! — воскликнула она, указывая пальцем в темноту. — Они должны быть там! — И, едва произнеся эти слова, сорвалась с места с неожиданной скоростью. — Кто? — крикнул он ей вслед, не сдержав удивления. — Kipepeo ya Giza, Бабочки тьмы! Они сливаются с мраком, пока солнце не скроется полностью, прячась в тенях и становясь почти невидимыми, — ответила она, её голос звучал на грани восторга и безумия. — Укус одной способен вызывать страх, и так целая стая потом подкрадывается к жертве незамеченной, пока та в агонии, — бормотала она с блеском в глазах, словно затеяла рискованную игру. — И что ты планируешь? — спросил он, ускоряя шаг, чтобы не отставать. — Конечно, приманить их! — ответила она, её тон был лёгким, но в нём ощущалось напряжение. С усилием ауры она проколола ногтем палец, и на коже засияла капля свежей крови, алым отблеском контрастируя с окружающим полумраком. Хисока следил за каждым её движением, не скрывая интереса, на его губах играла медленная, лениво-задумчивая улыбка. Когда капля её крови упала на землю, ощущение лёгкого азарта пронеслось по его венам, словно шелест таинственного предостережения, обещающего нечто восхитительно опасное. — Ах, приманка, — протянул он, чуть склонив голову, делая ещё один плавный, неторопливый шаг вперёд. — Ты умеешь играть с тенями, Хана. И даже задеваешь за живое… всех, кто питает этот парк страхом. Сцена вокруг захватывала его: ночной парк, напоённый секретами, казался ему живой ареной, где каждый уголок скрывал призрачную красоту. Он перевёл взгляд на Хану. Её капля крови притягивала не только этих ночных бабочек; она словно приманивала и его, рождая в нём тот самый любопытный голод охотника, который спал где-то глубоко и теперь был готов пробудиться. — А что, если они подкрадутся раньше, чем ты успеешь почувствовать их дыхание? — спросил он с лукавой интонацией, но глаза его были серьёзны, с пристальным вниманием следя за её реакцией. Хана обернулась, её взгляд блеснул в полумраке, а на губах мелькнула лёгкая, немного вызывающая усмешка. Она была здесь в своей стихии, как будто сливалась с этим ландшафтом загадок и дразнящей опасности, внося в него нотку смелой загадки. — Тогда надеюсь, рядом окажется кто-то, кто сможет удержать их от нападения, — ответила она сдержанно, но уверенно. В её тоне сквозил неявный вызов, но чувствовалось и доверие — она знала, что с ним рядом всё будет иначе, что вместе они превратят этот вечер в нечто незабываемое. — Ну что ж, стоит быть наготове, — усмехнулся он, шагнув к ней ближе, его движения были изящны и неторопливы, но сосредоточены, как у хищника. Он ощущал невидимую ауру её смелости и решимости. Моменты, когда роли жертвы и охотника менялись местами, всегда пленяли его, создавая иллюзию, что развязка приближается, но всё ещё под вопросом. Тьма медленно обволакивала их, словно зловещий прилив, захлестывающий парк и утопляющий последние проблески заката. Хисока, затаив дыхание, вслушивался в тишину, в которой, казалось, витало нечто неведомое, притаившееся в густом сумраке вокруг. Эти мрачные тени скрывали созданий, о которых говорила Хана. И вот, словно откликаясь на их присутствие, они явились — Kipepeo ya Giza. Их крылья, бархатисто-чёрные, словно отнимали свет из самой сути окружающего пространства, будто бабочки были выкованы из ночи. Они едва касались воздуха, их движения походили на колыхание теней, танцующих на границе мира живых, нарушающих лишь хрупкий баланс между светом и тьмой. Хисока на миг затаил дыхание, но затем его сердце взволнованно забилось. Бабочки, растворяясь в окружающем мраке, словно играли в прятки с реальностью, их присутствие — словно туманное наваждение, от которого пробегал холодок по коже. Но в их пугающей красоте ощущалось нечто безумно привлекательное и манящее. — Вот и наши гости, — прошептал он, едва сдерживаемый восторг дрожал в его тихих словах. Он смотрел на бабочек с нескрываемым восхищением, будто на воплощение тёмных снов. Ему нравилось наблюдать, как они выплывают из теней, каждая из которых хранила свою загадку. Одна из бабочек, выскользнув из темноты, застыла напротив Ханы, её крылья словно колыхались в невидимом дыхании, несущем потаённые тайны. Хисока, с абсолютным интересом и странным восторгом, наблюдал, как бабочка приблизилась к Хане. Этот момент завораживал его, как и весь процесс опасной игры, где неопределённость порождала возбуждение, подстёгивая кровь бурлить сильнее. Вдруг, другая бабочка, чуть шевельнув крыльями, метнулась к Хисоке. Её движение было незаметным, слитым с густой тьмой, но он уловил это, и уголки его губ приподнялись, словно в знак одобрения. На мгновение он поднёс руку, будто приглашая бабочку подлететь ближе, играя с ней, словно с теневым партнёром. — У этой малышки определённо утончённый вкус, — усмехнулся он, его слова были наполнены искренним восторгом, когда бабочка зависла перед его пальцами, словно оценивая его предложение. Тем временем Хана не сводила с него пристального, чуть отстранённого взгляда, словно через невидимую линзу она изучала каждое его движение, вглядываясь в детали. Её глаза светились странной, почти научной дотошностью, как у наблюдателя, который следит за важным экспериментом, вникая в мельчайшие нюансы и предвкушая развитие событий. — Осторожно, — прошептала она чуть теплее, чем обычно. — Они куда опаснее, чем кажутся на первый взгляд. Но Хисока лишь усмехнулся, никуда не торопясь. Он смаковал каждый момент, играя с тенями, поглощённый этой странной тьмой, которая манила его всё глубже, словно завораживающее наваждение, каждое мгновение которого он жадно впитывал. Бабочка тьмы, словно услышав его молчаливый вызов, взмахнула бархатистыми крыльями и прильнула к коже на его шее. Её яд оказался неожиданно острым, холодным, как лезвие, вонзённое в самое сердце. Мир вокруг замер, но внутри Хисоки всё захлебнулось паникой: по венам, как обжигающий лед, растекался парализующий ужас, сковывая лёгкие, дробя воздух в легких на болезненные осколки. Грудь сдавило, и дыхание прервалось в звуке собственного биения — слишком громкого, слишком дикого, как колокол в тишине, отзывающийся тревожным эхом в пустоте. Он, опытный игрок, привыкший к страсти риска, на мгновение потерял себя в вязкой тьме. Страх не был обычным — он был тёмным, липким, примитивным, словно сама бездна распахнула перед ним свою пасть, заглядывая в душу и превращая её в заледеневший крик. Руки предательски дрожали, зрение помутнело, а сердце так рванулось, что эхом отдалось в ушах. Казалось, невидимые когти сжали его тело, медленно, но неотвратимо, как удав, сжимающий свою добычу до последнего выдоха. В этом миге он ощутил настоящую слабость. Лишённый масок, привычного контроля, он был просто уязвим, потерян и, как ни странно, пугливо обнажён перед собственным страхом, который зацепился за него, не отпуская. Он был в плену своих глубинных кошмаров, и из этого плена не было спасения. Хана, заметив перемену в его лице, не смогла остаться в стороне. Её пальцы почти машинально сомкнулись на его плечах, словно она пыталась вытащить его из тьмы, как путеводный свет в кошмаре. — Хисока, — сказала она мягко, но с холодком тревоги, стремясь прорваться к нему. Он попытался усмехнуться, пошутить, сорвать с себя это наваждение, но страх держал его крепче всех оков, заставляя его пройти через каждое мучительное мгновение в полной беззащитности. Мир вокруг обрушивался, привычные образы превращались в зыбкие тени, и ощущение контроля, столь важное для него, исчезало, затапливая его сознание безжалостной, давящей тьмой. Хисока крепко зажмурился, отчаянно пытаясь вытеснить липкий, всепоглощающий страх, который, словно яд, проникал в каждую клетку его разума, растекаясь по нему холодными волнами. Но кошмары прошлого неумолимо вырвались на свободу, как дьявольские тени, распахнувшие затворы запертой памяти. Перед его внутренним взором вспыхивали болезненные образы, с пугающей ясностью возрождая сцены кромешного одиночества и парализующего отчаяния. Всплывали мрачные переулки, залитые неестественным светом коридоры, грязные клетки, пропитанные страданием, пронзительный хохот, отдающийся в ушах, и алые потоки крови, струящиеся по полу. Тьма, тягучая и вязкая, поглощала его сознание, будто затягивая в бездну, из которой не было спасения. Пальцы нервно дрожали, кулаки сжались до побелевших костяшек, в то время как дыхание становилось рваным и прерывистым. Слабость затопила его, будто он впервые в жизни по-настоящему ощутил беззащитность. Сердце колотилось в груди, и вокруг будто всё замедлилось, угрожая поглотить его целиком. — Хисока… это… — голос Ханы прозвучал, нарушая эту пугающую тишину. Стиснув зубы, он открыл глаза. Паника разрывала его изнутри, но он начал подавлять её привычным холодным усилием воли. Улыбка, вымученная, с тенями боли и вызова, дрогнула на его губах. — Какой… восхитительный опыт, — хрипло произнёс он, но его смех надломился, а уверенность треснула, оставив обнажённую уязвимость. Хана следила за ним с холодной внимательностью, не упуская ни одной детали. Её взгляд был острым, почти проникающим, как если бы она видела намного больше, чем показывала. Казалось, она знала, что в нём что-то надломилось, и ожидала этого момента. Бабочки тьмы, мелькавшие до этого вокруг них, теперь тихо исчезли в густой тени деревьев, оставив после себя ощущение зловещей пустоты. — Ты в порядке? — осторожно спросила она, казалось бы спокойным тоном, но её изучающий взгляд выдавал скрытые намерения. Будто она привела его сюда не просто так. Хисока, выдавив горькую усмешку, коснулся своей шеи. — Прекрасно, великолепно! — произнёс он с надрывом. Хана, не отводя взгляда, протянула руку и крепко сжала его запястье, ощупывая пульс. Её пальцы, холодные и твёрдые, ощущались на его коже как что-то странно отстранённое, почти механическое. — Хорошо, — произнесла она с ровным, профессиональным тоном, словно комментировала результаты эксперимента. — Твой пульс приходит в норму быстро. Это хороший знак. Внутри него вспыхнуло подозрение: неужели она проверяла, способен ли он испытывать страх? Её действия казались слишком точными, как будто за этим стоял тщательно продуманный план. Мысль, что он — лишь подопытный в её руках, отозвалась болезненным уколом в груди. Он усмехнулся, натянув на себя привычную маску легкомысленного паяца, и с нарочитой беззаботностью произнёс: — Значит, у меня здоровое сердце? Это радует. Хана коротко кивнула и предложила уходить, пока парк не закрылся. Но что-то в её голосе звучало по-другому, словно за этим кивком скрывалось нечто большее. Бабочки тьмы, его смятение, её странный, холодный интерес… Всё это складывалось в зловещую картину, наводящую на мысль, что Хана знала заранее, что произойдёт. Будто она специально спровоцировала эту ситуацию, чтобы пробудить в нём давно забытые чувства — и стала свидетелем их возвращения. На короткий миг, когда эта мысль озарила его, он ощутил себя униженным, будто его раздели догола и уложили на холодный металлический стол, липкий и ледяной на ощупь, который неприятно прижимался к его влажной от страха коже. Как она могла так с ним поступить? Как с вещью… Но затем что-то внутри него щёлкнуло, словно переключатель, и в следующее мгновение он уже проникся к ней странным уважением, почти обожанием за её смелость, за решительность, с которой она сделала этот дерзкий шаг. Неужели это была её месть за тот случай на трассе? А он и не возражал. Произошёл обоюдный обмен информацией. В тот момент, пока он держал пальцы на её пульсе, ощущая её страх и давя на него, она оставалась беззащитной. Это означало, что её способность не срабатывает, пока ей не угрожает реальная опасность. — М-м-м, — довольно промычал он, — какая прелесть. — В чём именно? — спросила она, не оборачиваясь к нему, пока они шли обратно к машине. — Да во всём. Прекрасный вечер, прекрасный парк. — Рада, что тебе понравилось. Парк и правда хорош. Но настоящая «прелесть» то, что произошло между ними. Она снова задела его, хитро и неожиданно, уколола так, что он не успел среагировать. Но в следующий раз он будет готов. Он научится, адаптируется и больше не позволит себе оказаться в таком положении. Всё как всегда: удар, мгновенная боль, затем осмысление и подготовка. Прекрасная схема! Он даже улыбнулся, предвкушая, как в следующий раз обойдёт её очередную махинацию. Хана никогда не была простой — в ней всегда скрывалось что-то непредсказуемое, словно она постоянно придумывала новые ловушки, чтобы поддразнить его. Ну и пожалуйста, пусть играет дальше. Лишь бы не было скучно… ведь жизнь такая тоскливая без этих маленьких вспышек, без этих интеллектуальных поединков, которые оживляют серые будни. Люди ведь вечно разыгрывают собственные мелкие драмы, прячась за формами и сценами, которые сами же и выстраивают. Всё это можно свести к единой маске, натянутой на пустоту. Их обыденные ритуалы, привычные правила — они нужны, чтобы они не боялись, чтобы не потерялись, чтобы не видели этой зияющей пустоты в себе и друг в друге. Например, вся эта церемониальность приветствий и прощаний — бесконечные кивки, пустые слова, однообразные улыбки. Зачем люди тратят столько времени на вежливое переливание из пустого в порожнее, когда каждое движение, каждый взгляд могли бы передавать нечто реальное? Вместо этого они застревают в однообразных сценариях. Или, скажем, застольные ритуалы. Не то чтобы он не ценил удовольствие от еды, но все эти бесконечные правила поведения, будто только от манеры держать бокал зависит успех мероприятия. Как будто нужно больше заботиться о форме, чем о содержании. А ещё привычка останавливать себя, подавлять настоящие эмоции ради «приличия» — бесконечный самоконтроль, сокрытие истинного в пользу условного «правильного». Слишком много людей тратят жизнь на исполнение чужих правил, и это самое скучное, что только может быть. Это уже не говоря о вещах совсем за гранью. В детстве, как ни странно, его тянуло ко всем этим «таинственным» вещам — вещам, которые, как ему казалось, скрывали в себе что-то необъяснимое, изящное или даже пугающее. Одним из таких объектов были зеркала. С самого юного возраста ему чудилось, что зеркало — это окно в иной мир, что оно — не просто гладкая поверхность, отражающая его лицо, но что-то куда более глубокое. Ему нравилось думать, что там, по ту сторону, есть другая реальность, может быть, даже другой «он», и что, если бы только удалось его разбудить, он смог бы выйти из зеркала, словно отражение, сошедшее с поверхности. Но однажды он понял, что люди используют зеркала исключительно, чтобы поправить прическу, проверить свою одежду или накрасить губы. Их интерес был направлен лишь на отражение того, что они хотят видеть, а не на то, что могло бы быть скрыто. Это казалось ему таким... убогим и приземленным. Люди умудрились опошлить и это и с тех пор зеркало стало не загадочным объектом, а просто стеклом, которое отражает их тщеславие. Тогда он осознал, насколько скучно большинство людей смотрят на мир, — и даже зеркала потеряли для него свою мистику. Как и многое другое. Что это, если не бесконечные человеческие игры? Наборы пустых, однообразных правил, которые лишь делают жизнь предсказуемой и серой. Но Хана… она сумела создать нечто большее. Она задала правила и превратила его в своего зрителя, может быть даже на миг — в участника её собственной постановки. И это будоражило его, потому что с каждой новой интригой, с каждым шагом она поднимала ставки. Она играла — но не только за себя, она давала ему увидеть это несовершенство, этот проблеск истинного под маской. Он был её идеальным противником, именно потому что никогда не потеряет бдительности, и в этом был их общий контракт. Ему отчаянно захотелось продолжить этот вечер по его собственным правилам — по тем правилам, что позволяли ему двигаться свободно, без оглядки на чьи-то ожидания. Но сперва следовало добраться до отеля. Хисока открыл дверцу ярко-красного кабриолета и, не отрывая взгляда от спутницы, плавно сел на пассажирское место. Хана, спокойная и собранная, сидела за рулём, едва касаясь его тонкими пальцами. Её лицо было слегка отстранённым, как всегда, когда она уходила в свои мысли, и в этой молчаливой уверенности ощущалась почти холодная отрешённость. Он уловил в её позе тень самодовольства, будто весь мир — сцена под её контролем. Это одновременно притягивало и раздражало его: восхищаясь её внутренней силой, он не терпел, когда её власть задевала его собственную свободу. Мотор заурчал, нарушив тишину. Хана бросила на него короткий взгляд — изучающий, осторожный, в котором, однако, сквозила едва уловимая забота. — Ты точно хочешь завтра пойти со мной в тюрьму? — спросила она тихим и ровным голосом, но скрытая в интонациях тревога заставила его вскинуть бровь. — Там тебе будет… комфортно? Он едва ощутимо усмехнулся. В его сознании мелькнуло знакомое чувство протеста, бунт против всякой замкнутости, против стен, ограничивающих пространство. Но он тут же подавил это, с небрежной уверенностью отозвавшись: — Конечно. С чего бы мне испытывать там дискомфорт? Хана ничего не ответила, вновь сосредоточившись на дороге. Несколько минут они ехали в молчании. Он, слегка откинувшись на спинку, лениво поигрывал прядью своих волос, ощущая, как в нём просыпается неясное предвкушение, отзываясь лёгким пульсом — предчувствие предстоящего, словно ожидание перед финальным раундом в игре. Но вскоре Хана снова заговорила. — Наверное, стоит рассказать, к кому мы завтра идём. Её тон оставался ровным, но движения стали чуть резче, будто воспоминания, пробуждённые её речью, тревожили сильнее, чем она хотела показать. На мгновение её взгляд ушёл вдаль, в тени воспоминаний, куда ему не было доступа. Затем она снова заговорила, с едва заметной настороженностью, тщательно подбирая слова, чтобы приоткрыть завесу над историей, полной боли и тайн. — Елена… — Хана замерла на мгновение, словно проверяя его реакцию. — Она — интересный случай. Я долго не могла понять, почему она выбрала такой путь, но, кажется, начинаю видеть картину яснее. Хисока наблюдал за ней, едва заметная усмешка тронула его губы. Её профессиональный тон, холодный и отстранённый, лишь подчёркивал её увлечённость. Он видел, как она, сама того не замечая, погружается в роль аналитика, исследующего чужую тьму. — Елена прожила трудную жизнь, — продолжала Хана задумчиво, словно она размышляла вслух, больше для себя, чем для него. — Она согласилась участвовать в моей работе добровольно, без какого-либо принуждения. Всем моим подопечным дают один час в неделю для разговора со мной по телефону — в специально отведённой комнате, под наблюдением. Именно так мы и общаемся, обмениваемся её историями и моими вопросами. Она рассказала о детстве, наполненном болью и холодом, об отсутствии тепла, о ранах, которые остаются открытыми, даже когда кажется, что давно пора было бы зажить. Но жизнь сложная штука, которая не всегда даёт нам время, чтобы подумать. Ей приходилось продавать себя, чтобы как-то сводить концы с концами… Хисока слушал молча, почти не дыша, стараясь не упустить ни одного оттенка её голоса, в котором слышалась отстранённая профессиональная заинтересованность, но в то же время — что-то более личное, скрытое под слоем спокойного равнодушия. Хана продолжала, её взгляд был направлен вдаль, будто она снова проживала услышанное от Елены, пропуская её слова через себя. — Ей было чуть больше двадцати, когда, казалось бы, всё изменилось, — тихо сказала Хана. — Она встретила мужчину, вышла замуж. Она действительно верила, что это станет началом новой жизни, светлым поворотом после долгих лет мрака. Она надеялась на будущее, в котором можно будет забыть о прошлом. Но, как часто бывает… всё пошло совсем по-другому. Его внимание скользило по словам, но он вглядывался в её интонации, ловя скрытые оттенки, которые она тщетно пыталась удержать за маской профессионализма. Хана продолжила, её тон смягчился, почти переходя в задумчивость: — Знаешь, через несколько лет они потеряли ребёнка. Роды и так были для неё настоящим испытанием, тяжёлым и изматывающим, но эта утрата просто добила её. Она словно погасла, утратила тот свет, который раньше притягивал к ней людей. Муж всё чаще исчезал по ночам, а она оставалась одна со своими мыслями, терзаясь догадками и воспоминаниями, которые, казалось, отравляли каждый её день. Одиночество захлестнуло её с новой силой, словно погружая в бездну, из которой не было видно выхода. Однажды, в одну из таких пустых ночей, она пошла в бар — будто надеялась чем-то заполнить эту пустоту внутри. Там она встретила мужчину. Пара фраз, и, охваченная смесью безразличия и отчаяния, она просто позволила ему увезти её. Они занялись сексом, но вместо облегчения она почувствовала ужасающее чувство вины, что-то почти физически болезненное. В какой-то момент ей захотелось вырваться, уйти, но он удержал её, не отпускал. Всё это казалось ей грязным, чужим. А потом, в каком-то приступе ярости, она начала душить его. И в тот момент, когда жизнь в его глазах начала угасать, она почувствовала нечто странное — первый за долгое время всплеск чувств, который она описала как освобождение, почти как блаженство. Она говорила, что именно в тот миг испытала что-то вроде «божественного оргазма», будто жизнь, наконец, вернулась к ней. Хана замолчала, её взгляд стал каким-то острым, сосредоточенным, будто она пыталась заглянуть в самую суть этой темноты, выудить оттуда ещё один кусочек её бесконечной истории. — В этот миг, — произнесла она почти шёпотом, — она вновь ощутила власть. Так и началась её история, как серийной убийцы. Хисока усмехнулся шире, в его взгляде вспыхнула искра интереса. История Елены сама по себе не трогала его глубоко — он воспринимал её лишь как декорацию, чужую драму, далёкий фон. Но то, как Елена искала контроль, как находила в каждом убийстве миг торжества… в этом было что-то мучительно знакомое, до боли понятное. — Помимо звонков, мы переписываемся и её письма полны эмоций, — продолжила Хана. — Её мысли о контроле — это как её способ выживания, её последняя линия защиты. Словно в этих ритуалах она находит своеобразное спасение от безумия, словно это её единственный щит. Хисока смотрел на неё, наслаждаясь тем, как, рассказывая о другой женщине, Хана невольно открывалась ему сама. В её словах, в её тоне сквозило что-то личное, уязвимое, словно она не столько исследовала Елену, сколько пыталась оправдать собственные тайные ритуалы, собственное стремление к власти над миром, к контролю над каждым шагом. Хана встретила его взгляд, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то тёмное, глубокое, как дальняя вспышка молнии в ночном небе. Она почти шептала, но её слова отзывались в его душе ясным эхом. — Иногда, чтобы выжить, люди выбирают такие стратегии, которые, в конце концов, начинают их разрушать. Их ритуалы становятся чересчур важными, они поглощают их, отнимая всё. Хисока продолжал смотреть на неё, ни на миг не отворачиваясь. Он понимал: за её словами стоял не только интерес к судьбе Елены, а нечто большее. Она словно раскрывала собственные слабости, признавалась в собственных страхах. Это стремление к контролю, эта жажда играть свои роли до конца — они обоим были знакомы до боли. И он знал, что однажды это хладнокровие даст трещину, а он на эту трещину надавит. Они подъехали к отелю, и Хисока, не торопясь выходить, остался сидеть, задумчиво разглядывая её отражение в окне. В его взгляде промелькнула легкая тень — он вспомнил её недавний отказ заходить на его территорию, её осторожное уклонение от сближения. На мгновение он прищурился, обдумывая это, но вместо того, чтобы давить, решил попробовать иной подход. Он попробует поиграть на её поле нежности. — Знаешь, я всё думаю… — негромко начал он, не отрывая взгляда от её лица, поймав его бледный силуэт в отражении. — Все эти трещины, о которых мы упоминали, барьеры, которые мы оба так упорно поддерживаем… В чисто научных целях, как думаешь, если на них не давить, они станут крепче? Или, напротив, превратятся в пропасть, которая со временем разорвёт нас окончательно? Он сделал паузу, словно обдумывая свои слова, потом медленно провел пальцем по подлокотнику, будто чертя некий невидимый знак. — Давай так, — продолжил он с легкой, почти беспечной усмешкой. — Вечер, пара бокалов — я обещаю не ставить тебя в положение, где тебе придётся защищаться. Просто посмотрим, как эти трещины, — он усмехнулся, — проявляются у других. Может, найдем что-то интересное. Он чуть выпрямился, его голос обрел тёплую ироничную нотку: — Не хочу рисковать твоими границами, Хана. Но иногда кажется, что за этими барьерами мы можем упустить что-то… бесценное. Хана, повернувшись к нему, внимательно всмотрелась в его лицо. На её лице мелькнуло что-то похожее на сожаление, но она быстро спрятала это, отвернувшись к окну. — Я не знаю, Хисока, — тихо произнесла она, почти извиняясь. — Завтра рано вставать, и я весь день за рулём… Я очень устала. Её слова звучали как вежливый отказ, но в глубине её интонаций, в той мягкости, с которой она произнесла «я очень устала», Хисока уловил слабый оттенок неуверенности, возможно, даже колебания. Ну что ж, это лёгкое колебание всего лишь нужно было умело расшатать. Хисока позволил себе едва заметную улыбку, словно этот отказ был для него лишь приглашением на более сложную игру. Он понимал, что Хана держится из последних сил, цепляется за свою броню под усталостью и деланной сдержанностью. Но её глаза, пусть даже на миг, выдали нечто иное — слабую трещинку, тонкую, но уже заложенную в её намеренно холодной решимости. Он откинулся на сиденье, делая вид, что сдался, что её ответ его вполне удовлетворил. Но в паузе, которую он выдержал, ощущалась нарочитая лёгкость, почти дразнящая. — Конечно, — спокойно ответил он, с легкой ноткой разочарования, искусно скрытой под улыбкой. — Ты права. Усталость — уважительная причина. Завтра трудный день. Едва уловимая пауза, словно в нерешительности, а затем он добавил, чуть тише, с лёгкой теплотой: — Но, знаешь, порой лучшие разговоры случаются именно тогда, когда мы немного устали. Когда сил на защиту почти не остаётся… и остаётся только правда. Быть может мы бы открылись друг другу с иной стороны. Он повернул к ней голову, встречая её взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то обволакивающее, тёплое, как вечерний огонь в камине. Ему не нужно было давить — он знал, что сила его слов сама по себе может проникнуть за её барьеры, если он скажет их достаточно мягко, достаточно терпеливо. — Но если нет, — продолжил он с лёгким вздохом, опуская взгляд, как будто его слова не значили ничего особенного, — мы всегда можем поговорить в другой раз. Правда, не уверен, когда это случится. Не думаю, что буду доступен для откровенных разговоров в ближайшие месяцы. Слова прозвучали почти небрежно, как случайное замечание, но с тонким намёком. Хисока знал, что Хана уловит эту едва заметную угрозу — мысль о том, что этот вечер может стать их последним шансом поговорить наедине. Он откинулся на спинку, будто смирившись с её молчанием, но в его взгляде таилось напряжённое ожидание. Без лишних слов, одной только уверенной паузой и лёгкой усмешкой, он создавал вокруг неё тонкую сеть, в которую Хана могла легко угодить. Она слегка нахмурилась, и по лицу скользнула тень напряжения. Его намёк задел её сильнее, чем она хотела показать. Возможно, именно этого он и добивался — увидеть, как её защита чуть ослабевает, и дать ей ощутить тонкую грань между уходом и возможностью остаться. — Но, конечно, решать тебе, — добавил он, выдерживая безупречно ровный тон, будто от этого решения не зависело ничего важного. Однако его взгляд, всё же поймавший её глаза, говорил об обратном. В нём была та непрямая уверенность, с которой охотник наблюдает за жертвой, знающий, что она уже поймана, что решение — лишь формальность. Хисока знал: если она откажется, он оставит её с этим несбывшимся моментом, который станет для неё недосказанной тайной, не дающей покоя. Но если она рискнёт остаться, если сделает этот шаг вперёд… Тогда начнётся настоящая игра, и он будет готов. — Может, отложим на завтра? Я правда устала сегодня, и мне ещё нужно подготовить бумаги для встречи, — мягко сказала она, но в её тоне звучала твёрдость, за которой пряталась усталость. Она на мгновение встретилась с его взглядом, словно ожидая понимания. — Ты ведь не против, да? Хисока выдержал паузу, словно взвешивая её слова, но не отводил глаз, разглядывая её лицо с той пристальной внимательностью, которая заставляла Хану слегка напрячься. Он мог бы легко согласиться, сделать вид, что её усталость и дела для него действительно значимы, но он был слишком искушён в подобных играх, чтобы так просто отпустить момент. — Конечно, понимаю, — ответил он наконец, позволив мягкой, успокаивающей улыбке коснуться его губ. Голос звучал с почти убаюкивающей теплотой. — Тебе действительно нужно отдохнуть, и завтрашний день важен… Он чуть приподнял бровь и, выдержав паузу, добавил с лёгким оттенком разочарования, который, казалось, пытался скрыть: — Просто жаль, что мы упускаем этот момент. Ты ведь сама утром хотела что-то продолжить, так вот давай и продолжим. А завтра, боюсь, может быть уже не так… легко говорить. Хана вздохнула, ненадолго отводя взгляд, будто обдумывая его слова, и наконец произнесла: — Думаю, завтра появится что-то ещё, что мы сможем обсудить. Разве нет? — Возможно, — протянул он, чуть склонив голову, его речь стала тише, словно он размышлял вслух. — Но, знаешь, Хана, такие моменты редко повторяются. Завтра могут быть другие темы, другие барьеры... — он усмехнулся, сдержанно и чуть печально. — А может, и завтра ты снова скажешь, что слишком устала, чтобы позволить себе… эту близость. Слова повисли в воздухе, как ненавязчивая, но точная провокация, попавшая прямо в цель. Он видел, как Хана на мгновение замерла, её лицо оставалось спокойным, но в глазах вспыхнула искорка — то ли раздражение, то ли интерес. Возможно, и то и другое. — Но если завтра, то завтра, — сказал он, откинувшись на спинку сиденья с деланным равнодушием. — Хотя, признаюсь, мне бы хотелось, чтобы мы могли поговорить по-настоящему… сегодня. Он совершенно точно не хотел упустить этот миг, когда в её броне появилась крохотная, едва заметная трещина. Он знал — завтра всё это могло исчезнуть, захлопнуться, как капкан, оставив лишь холодную, отстранённую Хану, чья сила заключалась в умении отгородиться от мира. Сейчас же она была «горяченькой», как он мысленно усмехнулся про себя. Тёплой, уязвимой, не совсем готовой к бою, возможно, даже немного неуверенной в своём отказе. Ведь если бы это было не так, зачем тогда оставлять этот рассказ на самый последний момент? Хана взяла короткую паузу, но потом подняла на него твёрдый взгляд, в котором всё ещё таилась лёгкая тень её внутренней борьбы. — Всё-таки завтра, Хисока, — сказала она твёрдо и, не дожидаясь его ответа, решительно открыла дверь и вышла из машины, оставив его одного, глядящего на своё мрачное отражение в тёмном лобовом стекле. Дверь с глухим звуком захлопнулась, и в этот миг Хисока едва заметно вздрогнул, словно от неожиданного удара. Он зажмурился на секунду, пытаясь собраться, но его отражение, холодное и отстранённое, ничуть не изменилось. Безучастный хищный взгляд, застывший в глубине стекла, словно наблюдал за ним со стороны, как некий чужой двойник, от которого уже невозможно укрыться. Его пальцы, дрогнув, коснулись стекла, словно могли стереть этот взгляд. Медленно провёл по гладкой поверхности, оставляя за собой еле различимый след. Отражение оставалось неподвижным, будто издеваясь над его попыткой стереть нечто, что не принадлежит миру физическому. Вот оно, это и есть то, что люди видят в своих зеркалах, — подумал он, ощущая странное, тягучее чувство разочарования, которое наполнило грудь. Отведя руку, он посмотрел на влажный отпечаток пальца, а затем снова поднял взгляд. Отражение вернулось к нему, такое же безжалостное и холодное, как было прежде.