Природа любви

Sucker love is heaven sent You pucker up, our passion's spent My heart's a tart, your body's rent My body's broken, yours is bent

Carve your name into my arm Instead of stressed, I lie here charmed 'Cause there's nothing else to do Every me and every you

Every You Every Me, Placebo

***

Они вышли на крышу. Ночной Йорк-Нью простирался перед ними бескрайним океаном огней — манящий и опасный. Небоскрёбы вздымались над этим мерцающим морем, как острые скалы: с их окон падали ленты света, словно отблески маяков, теряясь где-то в густом, бархатном мраке. Тёплый ветер, поднимаясь с узких улиц и широких проспектов, рождался в лабиринте каменных джунглей и поднимался к ним наверх, ласково трепля волосы, словно бывалый любовник, знающий слабые места. В каждом порыве ощущалась живость этого ночного города — нескончаемое движение, скрытая суета и шёпот тысяч незаконченных историй. На крышах соседних зданий виднелись еле различимые тени — такие же искатели приключений или, возможно, опасные люди, как и они сами. Город жил, бурлил, и каждый миг в нём что-то происходило: кто-то нашёл спасение, кто-то потерял надежду, кто-то, как и Хана, пытался сбежать от своей судьбы. Внизу ревели сирены, далекие и едва слышные, словно эхо чужих бед, и на мгновение ей показалось, что в этом хаосе, среди тысяч и тысяч огней, она могла бы затеряться, исчезнуть, раствориться, став лишь одной из бесчисленных душ, блуждающих в каменном сердце Йорк-Нью. Держа в руках бутылку, она чувствовала её прохладу под пальцами, и быстро прикидывала варианты. Она бросила быстрый взгляд на Хисоку, который стоял напротив — спокойный, хищный, с этим лениво-опасным взглядом, от которого у неё мороз шёл по коже. Он сказал, что не отпустит её. И она верила ему — знала, что, как бы она ни пыталась улизнуть, он найдёт способ снова появиться в её жизни. Он сам сказал, что следил за ней. Его обещания — кандалы, только они не звенят, а тихо холодят запястья. Ей нужно было время. Время, чтобы исчезнуть по-настоящему, обрубить все концы, оставить за собой лишь пустоту. Эта случайная встреча одновременно была и проклятьем и благословеньем. Яд отравит его, и, пока он будет в отключке, у неё появится шанс. Она уже собрала вещи, осталось только покинуть отель, сменить адрес и, возможно, даже город. Но для этого Хисока должен хотя бы на время выйти из игры, хотя бы на несколько часов стать уязвимым, бессильным. Она вытянула руку, словно приглашая его начать, но затем сама поднесла бутылку к губам и сделала неторопливый глоток, чувствуя на себе его пристальный, пронизывающий взгляд. Слабо ощутимое послевкусие яда тонкой тенью скользнуло по её языку, чуть горьковатое, почти неуловимое, как слабый металлический привкус. Едва уловимый морок мелькнул в её глазах, но она тут же подавила его, облизнув губы с притворным наслаждением, будто этот напиток был вершиной винодельческого искусства. Хана бросила на него лукавый взгляд, подавая бутылку шампанского. Он принял её, а на его лице промелькнул тот же непроницаемый взгляд. Не отводя его, Хисока сделал глубокий глоток. В тот момент, когда жидкость коснулась его губ, Хана внутренне напряглась, ожидая — чего? Слабого покашливания? Едва заметного блеска боли в его взгляде? Но его лицо оставалось спокойным, даже довольным; он лишь слегка прищурился, словно уловив тончайший намёк на что-то необычное. — Ты права, — заметил Хисока низко и чуть насмешливо. — Сегодняшний вечер слишком хорош, чтобы не отметить его. Интересный выбор, Хана. Никогда не пробовал такого шампанского. — Неплохой вкус, правда? — с кошачьей улыбкой пробормотала она, отступив на шаг и скрестив руки на груди, скрывая за внешней уверенностью едва заметное волнение. Сердце её билось быстрее, а в ушах нарастал шум, словно там плескались волны тревоги, обрушиваясь на невидимые берега. — Да… весьма специфический, — протянул он, ещё раз взглянув на бутылку, словно пытался разгадать её тайну. На его лице промелькнуло что-то похожее на любопытство, приправленное долей озорства. Он был словно опытный фокусник, осознающий наличие подвоха, но не выдающий это, сдерживающий усмешку. — Знаешь, у меня вдруг возникла идея. Хисока посмотрел на неё пристально, прищурив глаза, и в следующую секунду поднял бутылку ко рту, обрушив оставшееся содержимое в один-единственный, отточенный глоток, словно был боксёром, готовым идти в последний бой. Хана едва успела подавить испуганный вдох, чувствуя, как внутри всё сжимается, пока он пил — нет, поглощал яд с каким-то безумным наслаждением. Когда бутылка опустела, он бросил её на асфальт крыши. Та звякнула и покатилась в сторону, вращаясь на краю парапета, как игрушка, балансирующая на грани. А он смотрел на неё — взгляд полупрезрительный, полуигривый, словно пытался прочесть её мысли и насладиться теми эмоциями, что наверняка плясали на её лице. Но Хана держала себя в руках, лишь её губы приоткрылись на миг, выдавая лёгкое потрясение. — Ну что, довольна? — усмехнулся Хисока, подходя ближе. — Или мне ещё что-то выпить? Может, ты припасла для меня ещё один… интересный напиток? Его рука скользнула к её лицу, мягко обрамляя его ладонью, пальцы осторожно коснулись её шеи, изучая её пульс, как будто он знал о тревоге, что бушевала внутри, но наслаждался этой игрой, этой уловимой, но такой остро ощутимой слабостью, которую он разглядел под её маской. Она вздрогнула, но быстро взяла себя в руки, ответив ему обезоруживающей улыбкой. — Ах, Хисока, — прошептала она, стараясь сохранить в голосе ту же дразнящую игривость. — Ты меня удивляешь. Ну, раз тебе так понравилось, может, в следующий раз я найду для тебя что-то… ещё более впечатляющее. Его лицо на мгновение застыло, и в глазах сверкнул острый, почти хищный блеск. Казалось, он увидел что-то большее за её словами, какой-то глубинный подтекст, который мог разгадать только один он. — Это приглашение? — спросил он, его слова прозвучали низко и опасно, как ночной зверь, притаившийся в темноте. Пальцы скользнули к её шее и чуть сильнее сжали кожу, словно испытывая её на прочность. Хана лишь приподняла подбородок, бросая ему вызов. — Возможно. Ну что за монстры ей попадались, а? Это был какой-то кошмар. Она вложила в ту чёртову бутылку столько яда, что хватило бы свалить быка, а он — хоть бы что! Стоял напротив неё, самодовольный, с этой ленивой ухмылкой на лице, и даже посмел протянуть к ней свои липкие пальцы. Прямо прилипала, насмешливо-непроницаемый, как будто её жалкие попытки сбежать его только забавляли. Что теперь? Столкнуть его с крыши? Нет, это глупо. Он скорее сам столкнёт её — не убьёт, конечно, но покалечит, как нечего делать. Сломает ей что-нибудь важное, превратит в инвалидку, привяжет к себе навсегда, чтобы она, беспомощная, могла жить только по его милости. А потом — бросит, оставит где-нибудь на окраине, в грязных, полутёмных трущобах, где она будет лежать на вонючем матрасе, ходить под себя и тихо стонать, забытая всеми, как ненужная вещь, не помнящая даже собственного имени. Картина вырисовывалась настолько ярко, что у неё по спине пробежал холодок. Глубина человеческой фантазии, конечно, воистину была бесконечна — как же это знание её сейчас не радовало. И словно почувствовав, как её мысли сгущаются в вязкий, тёмный комок, Хисока вдруг отреагировал на них с пугающей точностью, будто мог читать её страхи, её отчаяние. Но вместо того чтобы, как она ожидала, схватить её за плечи и подтолкнуть к краю, он неожиданно притянул её к себе, его руки легли на её талию, крепко, но почти нежно. Её сердце пропустило удар, а в следующий миг бешено заколотилось, как пойманная птица. Она почувствовала его дыхание у своего виска, горячее и ровное, так близко, что ей стало трудно дышать. В этом жесте была странная, непостижимая смесь угрозы и… чего-то ещё. Чего-то, от чего по коже пробежали мурашки. — О чём ты так задумалась, снежинка? Она с трудом проглотила подступивший комок в горле, стараясь подавить дрожь. Его пальцы, скользнув чуть ниже, словно прикипели к её телу, горячие и настойчивые. Казалось, что его прикосновения пропитываются под кожу, разливаясь в ней, заполняя каждый уголок её сознания — незримая цепь, которая держала её крепче, чем любые наручники. Хана заставила себя поднять голову и встретиться с его взглядом. В его глазах, как в глубоком омуте, плавало насмешливое, острое знание, но и что-то ещё — какой-то темный огонь, непредсказуемый и опасный. Её губы дрогнули, на них сама собой появилась язвительная усмешка, словно она хотела показать, что не боится. — Ну и где моя награда? — прошептал он, почти касаясь её уха. Ах, награда… Конечно, он ожидал её — награды за то, что позволил ей выжить, за то, что держит её в своих цепких руках, как игрушку. Она на миг представила, как по плану он уже должен был лежать на холодной крыше, бледный, с перекошенным лицом, корчась в конвульсиях. Ей даже казалось, что она слышит его удушливые хрипы и видит дрожащие веки. Она бы, разумеется, очень заботливо перевернула его на бок, чтобы он не захлебнулся собственной рвотой, и, глядя на это, с легкой улыбкой растворилась бы в ночи, оставив его медленно угасать в пустоте. Но реальность была другой — вместо беспомощного тела на земле перед ней стоял живой, напряжённый Хисока, и его тёмный, цепкий взгляд прожигал её насквозь. Хана тихо выдохнула, стараясь не выдать гнева, подступившего к горлу, и прикрыла глаза на мгновение, собираясь с силами. В её голове пробежали варианты — но один за другим они рушились, как карточный домик. И вдруг она подумала... “А почему бы и нет?” Хана впервые посмотрела на него иначе — с новой, неожиданной для себя глубиной, и ей показалось, будто она видит его в первый раз. Она долго и внимательно изучала его лицо, словно стараясь запечатлеть в памяти каждую черту, каждый изгиб, каждую мельчайшую линию, будто боялась, что этот момент ускользнёт. Возможно, она больше никогда не увидит его так — на расстоянии дыхания, без привычной маски холодного цинизма, без этой вечной, лёгкой, как дым, насмешливой полуулыбки, которую он носил, словно оружие, как будто весь мир для него был не более чем покерным столом. Её взгляд скользил по мелким морщинкам у его глаз — тонкие линии, как следы от частых прищуров и улыбок, рождающихся не от радости, а от сарказма. Пудра, нанесённая щедрым слоем, забивалась в эти бороздки, создавая странный контраст ухоженности и усталости. Грим подчёркивал его резкие скулы и холодную бледность, придавая лицу почти театральную выразительность. Лёгкие тени вокруг глаз и подчёркнутые веки добавляли взгляду мрачной глубины — как будто этот образ был для него не только защитной маской, но и оружием. А для неё — всего лишь лицо уставшего человека… На мгновение, поддавшись какому-то порыву, она протянула руку и легонько коснулась его щеки кончиками пальцев, почти неощутимо, словно боялась разрушить хрупкий момент близости. В её прикосновении была неожиданная мягкость, даже нежность, совершенно неуместная в их обычной жёсткой игре. Он слегка напрягся, удивлённый этим движением, но не отстранился, только чуть приподнял бровь, в глазах мелькнул проблеск неожиданного любопытства. — Ты всегда такой драматичный, — тихо произнесла она, и странная, невнятная тёплая нотка скользнула в её речи, удивив её саму. — Не представляю, сколько это требует усилий... Я бы уже давно сдалась. Её губы дрогнули в едва заметной, смущённой улыбке, словно признание ускользнуло от неё прежде, чем она успела осознать его. Затем, поддразнивая, она добавила: — В парке я уже заметила, как ты двигаешься… С какой точностью, с каким изяществом, будто каждый жест выверен до последней детали. Сложно представить, сколько сил ты на это тратишь. Но ты не позволяешь себе даже намёка на усталость. Её взгляд оставался прикован к его глазам, как будто она пыталась заглянуть за этот барьер, за привычное равнодушие и маску, за которыми он прятался. И вдруг ей показалось, что она видит нечто большее — едва заметную трещину в его броне, намёк на что-то сокровенное и, возможно, даже уязвимое. Пауза затянулась, и в этом молчании возникло лёгкое напряжение, ощутимое почти физически. Она осознанно позволяла этому напряжению расти, словно играя с ним, и когда он, казалось, чуть расслабился, привыкнув к её взгляду, она придвинулась ближе и осторожно коснулась уголка его губ. Её прикосновение было таким лёгким, что походило скорее на дыхание, чем на поцелуй. Хисока замер; его тело напряглось, но не отторгало её. В его взгляде было нечто сродни удивлению, будто эта мягкость, которую она ему предлагала, разрушала его привычный ритм. Он привык к её дерзости, к насмешкам и ядовитым уколам, но нежность, с которой она сейчас к нему прикоснулась, сбивала его с толку, пробуждая что-то непредвиденное. Она задержалась на этом мгновении, ощущая его дыхание, тепло его кожи, а затем игриво прикусила его нижнюю губу — чуть-чуть, с лёгким намёком на дерзость. Её губы изогнулись в лукавой улыбке. Она отстранилась, но её взгляд всё ещё цеплялся за его глаза, в которых светилось что-то новое — нечто, что невозможно было бы подделать, даже если бы она захотела. На миг ей показалось, что игра, которую она так умело контролировала, вдруг стала слишком реальной, слишком глубокой, словно отравленной её собственными чувствами. Роковая ошибка новичка, ужасная, непростительная слабость. Но Хана была далеко не новичком и, давно зная коварство подобных порывов, всегда держала наготове убийственные мысли — как холодный нож в рукаве. Они вспыхнули в сознании разом, без усилий, как защитный механизм, отточенный за годы. Перед её внутренним взором одна за другой разворачивались картины самых худших вариантов — все эти безжалостные, мрачные финалы, которые могли бы стать неизбежным итогом её слабости. Хотя… почему могли бы? Она знала: именно так всё и заканчивается. Симпатия, привязанность, надежда — всегда крахом, всегда разрушением. Нужно было убить этот момент. Её губы рванулись к его, словно внезапный порыв ветра, — горячие, дерзкие, они поглощали его с жадностью и отчаянной решимостью. Поцелуй был вовсе не нежным — он был резким, почти грубым, наполненным силой, в которой пряталось нечто большее, чем простое желание. Хана ловила его губы, тесно прижимаясь к нему, чувствуя, как её дыхание становится сбивчивым, как сердце гулко бьётся в груди, почти болезненно. Она словно пыталась утопить в этом поцелуе все свои страхи, заглушить нежность, которая слишком близко подступила к поверхности. Её пальцы впились в его плечи, сжали их с отчаянной силой, будто она пыталась удержать его, но в то же время — удержать и саму себя. Его губы были горячими, крепкими, отвечающими на её вызов с не меньшей страстью, но в этом поцелуе ощущалось что-то большее, что-то пугающее её. Хана отдавала всё, как будто вырывая из себя последние остатки контроля, словно огонь, сжигающий всё вокруг. Она впилась в него сильнее, впуская его язык, заставляя почувствовать её жёсткий, целеустремлённый темп, и, по мере того как их губы сталкивались, она ощущала, как внутри поднимается болезненная дрожь, пронзающая её, словно электрический разряд. Это не должно было быть таким. Это должно было быть просто движением — бесконечно резким, страстным, чтобы он понял, что здесь не место для нежности. Но в каждом их касании она теряла себя всё больше, чувствуя, как этот момент рушит её тщательно выстроенные стены. Её пальцы скользнули к его шее и сжались так, будто хотели впиться, оставить след, заставить его понять, что это был лишь акт, поверхностный, страстный, лишённый глубины. Но чем сильнее она пыталась утопить себя в этом физическом касании, тем отчётливее в голове звучало эхо её собственных слов. Этот момент был слишком близким, слишком истинным, и она чувствовала, как в этом горячем, безрассудном поцелуе прорывается всё то, что она пыталась похоронить глубоко внутри. Её губы дерзко, жадно целовали его, она старалась быть быстрой, переводя всё на язык инстинктов, без слов и мыслей. Но он отвечал ей, подстраивался под её темп, его губы двигались так, будто они знали её уязвимость, и каждый их поцелуй был отражением её собственной слабости, её желания. Она попыталась отстраниться, но не смогла, чувствуя, как этот момент захватывает её целиком, разрушает её намерения. Их поцелуй внезапно оборвался, когда Хисока резко отстранился, будто оттолкнутый невидимой силой. Его лицо перекосилось — озадаченное и, как ей показалось, даже с оттенком отвращения, словно он вдруг ощутил неприятное послевкусие. Хана изогнула бровь, её слова прозвучали с насмешливым удивлением: — Что, не понравилось? Он ответил не сразу. Выдохнул прерывисто, судорожно втягивая воздух, но вместо слов его лицо исказилось, и он вдруг прикрыл рот рукой. Хана вскинула брови ещё выше, поддразнивая: — Настолько мерзко? — Она с преувеличенным недоумением склонила голову, будто пытаясь угадать, что именно могло пойти не так. Но в следующее мгновение его тело скрутилось, и из горла вырвался сдавленный звук, превращаясь в короткий, рваный кашель. Едва успев шагнуть назад, она застыла в ужасе, когда он… освободил содержимое своего желудка прямо на её туфли, сияющие от тщательной полировки. Она застыла, потрясённая, её лицо дёрнулось, а на губах проступила тонкая тень раздражения. Это явно было не тем финалом, который она представляла. Хана вздохнула и, с трудом удерживая себя от того, чтобы не вытереть туфли о него, процедила с ядовитой вежливостью: — Ну что ж… это был неожиданный… поворот. Она наблюдала, как Хисока медленно выпрямляется, всё ещё пошатываясь, стараясь вернуть контроль над своим телом и взглядом. Ситуация становилась всё более абсурдной, и, несмотря на лёгкое отвращение, Хана позволила себе кривую усмешку. — В следующий раз, — протянула она, лукаво скрестив руки на груди, — попробуй сказать «нет» более… элегантно. Хисока сделал ещё один неуверенный шаг назад, но внезапно потерял равновесие. Его тело опасно качнулось, и, прежде чем он успел ухватиться за что-то, он рухнул назад, ударившись головой о железные перила с глухим стуком. Секунду он оставался неподвижен, а затем его дыхание стало прерывистым, резким, словно воздух рвался сквозь грудь с усилием. Хана, ошеломлённая, подалась вперёд, не сразу понимая, что происходит. Она заметила, как его лицо начало стремительно краснеть, будто кожа воспалялась изнутри, а вокруг глаз выступили болезненные багровые тени. Вены на висках и шее стали отчётливо видны, пульсируя в лихорадочном ритме, и его зрачки выглядели неестественно расширенными, как у загнанного зверя. Резкие судорожные движения охватили его тело, пальцы на руках непроизвольно сжались, а ноги чуть подёргивались, словно он пытался сбросить с себя невидимые путы. Хана сделала шаг назад, её сердце билось так громко, что казалось, будто весь мир замер, прислушиваясь к его грохоту. Она не могла отвести взгляд от Хисоки, корчащегося на холодной крыше. Её план обретал пугающе реальные формы, но совсем не так, как она рассчитывала. Его дыхание становилось всё более хриплым, грудная клетка вздымалась, как у рыбы, выброшенной на берег. Его губы начали принимать синюшный оттенок. Судороги, охватившие его тело, становились сильнее, как будто невидимый хищник сжимал его в своих когтях. Хана застыла, её мысли метались, разбиваясь о стену страха и шока. Но почему? Ведь на Макото яд подействовал мгновенно, почему же всё пошло вот так? Её взгляд выискивал хоть какой-то признак того, что он справится, что это всего лишь временная реакция. Но его тело не слушалось, глаза закатились, обнажив белки. Хана прикусила губу до крови, стараясь подавить нахлынувшую волну паники. Его тело снова выгнулось, и из горла вырвался мучительный стон, словно он из последних сил сопротивлялся боли, сжигающей его изнутри. Она ощутила холодок страха, пробегающий по спине. Это не похоже было на обычное отравление этим ядом. Это было похоже на передозировку. Но чем? Хана, тяжело дыша, на мгновение застыла, стиснув кулаки. Её взгляд метался между Хисокой, корчащимся на земле, и горизонтом ночного Йорк-Нью. Она ненавидела его. Ненавидела за то, что он так легко разрушил её планы. Ненавидела за его силу, за его насмешливое лицо, за всё. И всё же… она не могла просто уйти. Нужно было звонить в неотложку, но она не могла себя заставить. Это же всего лишь звонок. Они приедут, сделают своё дело. Я уйду раньше, чем они поймут, кто я. Наконец, она вытащила из сумочки телефон, пальцы заскользили по экрану, пока она вводила номер экстренной службы. Её руки дрожали, но она не позволила себе остановиться. — Госпиталь Йорк-Нью, что случилось? — прозвучал чёткий и отрывистый вопрос оператора. — Мужчина. Сильные судороги, тахикардия, гипертермия, подозрение на передозировку. Он умирает, — выпалила Хана быстрым, отрывистым тоном, стараясь не позволить эмоциям взять верх. — Местоположение? Она осмотрелась, прикидывая, как точнее описать их местоположение. — Крыша здания на углу 15-й улицы и Бледвин авеню. Срочно, — добавила она, понимая, что у них почти не осталось времени. — И поторопитесь, иначе он не доживёт. Оператор продолжала говорить, и её спокойный, профессиональный тон раздражал Хану своей бесстрастностью. — Что именно он принимал? — уточнила женщина на другом конце провода. Хана замерла на мгновение, затем сглотнула, собираясь с духом. Ложь была её вторым дыханием, но сейчас всё в ней кричало о том, что времени на ложь нет. — Мы пили шампанское… — начала она, голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — В нём был яд азиатской желтоголовой пустынной гадюки. Его называют Ботропсин. Он содержит природную лизергиновую кислоту. Я... — Хана сделала паузу, собираясь с духом, а затем резко выпалила: — Я сама добавила его. Он даже не знал. Это не его вина, понимаете?! На том конце наступило секундное молчание, но затем оператор заговорила более быстро и чётко: — Ботропсин? Вы уверены? Это запрещённое вещество. — Да! — почти выкрикнула она. — Я знаю, это тянет на срок, но, пожалуйста, просто спасите его! Он не должен за это отвечать. Это моя вина. Оператор не стала комментировать признание. Её речь оставалась профессиональной, даже слегка холодной: — Хорошо, информация принята. Бригада уже выехала. Не пытайтесь покидать место происшествия. Ожидайте прибытия медиков. Офицер допросит вас в госпитале. Повторяю: оставайтесь на месте. Линия разъединилась. Хана смотрела на экран телефона, чувствуя, как её сердце бешено колотится в груди. Полиция… Чёрт… Она знала, что это когда-нибудь произойдёт. Знала, что придётся отвечать за содеянное. Но, чёрт возьми, этот идиот умирал прямо у неё на глазах, и она ничего не могла с этим поделать. Обернувшись к Хисоке, она увидела, как его тело судорожно дёргается, а кожа на лице стала багровой, почти фиолетовой. — Ты не умрёшь, слышишь? Не смей умирать! — прошипела она, больше себе, чем ему. Его глаза на мгновение открылись, и в их затуманенном взгляде блеснуло нечто странное — смесь боли, недоверия и… насмешки. Казалось, даже умирая, он умудрялся издеваться над её слабостью. — Ты… просто... обожаешь… драму, — прохрипел он, прежде чем вновь закрыть глаза. — Заткнись, — резко ответила она, вытирая пот с его лица. — Если не выживешь, то я сама тебя убью. Понял? На её лице заиграла нервная полуулыбка, но руки продолжали дрожать. Как только свет мигалок отразился в окнах соседних зданий, а звук сирен стал громче, Хана почувствовала, как внутри у неё что-то ломается. Она не была готова потерять контроль, но ещё больше — не была готова потерять его. Как только врачи прибыли, они аккуратно, но решительно отодвинули её в сторону, чтобы приступить к спасению. Их команда работала слаженно, будто каждый уже знал свою роль. Один из них быстро измерял пульс и давление, другой вводил препараты через капельницу, а третий координировал действия. Всё происходило так быстро, что Хана лишь беспомощно наблюдала, её сердце колотилось с такой силой, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Когда его, наконец, погрузили на носилки и начали спускать с крыши, врач, бросив на неё беглый взгляд, спросил: — Вы с ним? — Да, я поеду с ним, — ответила Хана, собрав в кулак последние остатки своего хладнокровия. Внутри машины скорой помощи её взгляд был прикован к нему. Его лицо уже не было таким багровым, а дыхание стало чуть ровнее. Это давало надежду, но она понимала, что впереди ждёт новая волна проблем.

***

Коридоры госпиталя Йорк-Нью напоминали бесконечный лабиринт: ярко освещённые лампами дневного света, наполненные шумом шагов, обрывками разговоров и тихим гулом аппаратов. Запах антисептиков цеплялся за кожу, растворяясь в густом воздухе, пропитанном тревогой. Едва они добрались до отделения интенсивной терапии, их путь преградил мужчина в строгой униформе, будто выросший из воздуха. — Вас просят пройти со мной, — произнёс он ровно, без лишних интонаций, что делало его слова ещё холоднее. — Он в порядке? — спросила Хана, кивая в сторону двери, за которой скрылась каталка с телом Хисоки. — За его состояние отвечает медицинский персонал. Теперь ваш черёд, — мужчина жестом предложил ей следовать за ним. Хана послушно двинулась вслед, но её мысли были далеко. Страх за Хисоку толкался в груди с растущей паникой от того, что могло произойти дальше. Она чувствовала, как тревога постепенно заполняет всё её существо, мешая дышать ровно. Её привели в крошечное помещение с бледными стенами, которые отливали унылым серым под светом тусклой лампы. За столом уже сидел мужчина в форме офицера, его блокнот лежал на столе рядом с ручкой, а острый взгляд словно просвечивал её насквозь, холодный, внимательный, с намёком на нечто большее, чем просто профессиональный интерес. — Ваше имя? — коротко бросил он, даже не взглянув в блокнот. — Хана Ханами, — ответила она, почти машинально. Фамилию она придумала себе ещё давно, на случай таких вопросов. — У вас есть документы? — последовал новый вопрос. Она замерла, её взгляд упал на пустые руки, будто ответ мог внезапно материализоваться. — Я… я их потеряла, — проговорила она, заставляя себя не отводить глаз. Офицер нахмурился, но не удивился. Он задумчиво постучал пальцами по блокноту, прежде чем снова заговорить: — Судя по нашей информации, у вас нет легального статуса в стране. Хотите что-нибудь объяснить? Комок тревоги подкатил к горлу, мешая дышать. Она знала, что её прошлое — её происхождение из Метеор-Сити — это не та правда, которую можно рассказать. Это место для большинства не существовало, но для тех, кто знал о нём, оно значило только одно: люди оттуда несли за собой шлейф грязных дел. Хана сделала шаг назад, пытаясь собраться, и, скрестив руки на груди, сказала: — Слушайте. Я просто хотела спасти человека. Он умирал у меня на руках. Это всё, что имеет значение. Офицер не торопился с ответом. Он отложил ручку, прищурившись, его взгляд стал ещё жёстче. — И всё же. Вы понимаете, что использование ядов, подобных тому, что мы обнаружили, запрещено? Как он оказался в его организме? Её сердце заколотилось. Этот вопрос пробил по нервам так точно, что она едва смогла удержаться на месте. Секунды растянулись в бесконечность, и её разум лихорадочно искал ответ. Лгать? Признаться? У неё не было хорошего выхода. — Это я, — выдохнула она, прежде чем успела остановить себя. Офицер слегка приподнял бровь, удивлённый её откровением, но выражение его лица оставалось напряжённым, как у хищника, почуявшего добычу. — Вы? — уточнил он, внимательно всматриваясь в неё. Хана почувствовала, как ноги будто приросли к полу. Вздохнув глубже, она с трудом заговорила: — Это я добавила яд в шампанское, — её слова сорвались на лёгкую неуверенность, но она изо всех сил старалась сохранить видимость собранности. — Он... он не знал. Её слова повисли в воздухе, как гром среди тишины. Офицер внимательно наблюдал за ней, его глаза сузились, и он склонился к блокноту, словно обдумывая услышанное. — Значит, вы сознательно отравили его? — произнёс офицер ровным тоном, в котором едва уловимо звучала настороженность. — Да, — её голос дрогнул, но она постаралась сохранить хладнокровие, хотя сама едва слышала свои слова. Офицер слегка прищурился, медленно кивнул и, не торопясь, сделал запись в блокноте. — Признаюсь, это… необычно. Но, учитывая ваш статус, у вас серьёзные проблемы, — прозвучало как холодная констатация. Хана отвела взгляд вниз. Она знала это, знала, что её признание было почти приговором. Но она считала, что это единственный путь хоть как-то исправить ситуацию, даже если цена окажется слишком высокой. — Где вы родились? — спросил он с заметной настойчивостью. Хана замерла, прежде чем произнести это слово, почти выплюнув его, как горькую пилюлю: — Метеор-Сити. Офицер приподнял брови, его лицо оставалось каменным, но мелкие изменения в выражении выдавали его интерес. — Понятно. Значит, вы не просто нелегалка, но ещё и признаётесь в покушении на убийство. — Это не было покушением! — резко возразила она, её слова прозвучали громче, чем она ожидала. — Я… я хотела его остановить. Удержать. Офицер склонил голову, как хищник, заметивший слабину. — Удержать? От чего? Она открыла рот, но не успела ничего сказать. Дверь в комнату внезапно распахнулась, и на пороге появился ещё один офицер, слегка запыхавшийся, но с непроницаемым лицом. — Потерпевший очнулся, — сообщил он. Эти слова эхом разнеслись в её сознании, принеся с собой гремучую смесь облегчения и тревоги. Хана подняла глаза на вошедшего, ощущая, как внутри у неё всё переворачивается. — И что? — спросил офицер за столом, на мгновение отрываясь от своих записей. — Он утверждает, что она его невеста, — без лишних эмоций сообщил вошедший, но его взгляд слегка оценивающе задержался на Хане. — И что они просто… — он замялся, словно подбирая правильное слово, — "играли с ядами". На несколько секунд в комнате повисла гробовая тишина. Офицер за столом приподнял бровь и с интересом посмотрел на Хану, будто пытаясь понять, насколько правдоподобна могла быть эта история. — Невеста? — медленно повторил он, с едва заметной насмешкой. — Вы забыли упомянуть это в своём признании. Хана застыла, её мысли бешено метались, пытаясь осмыслить, что только что произошло. Её взгляд метнулся к вошедшему офицеру, но в глубине души она уже знала, чья это работа. Хисока. Этот чёртов хитрый манипулятор. Он решил играть по своим правилам. — Это… правда, — наконец пробормотала она, заставляя себя выдавить из себя улыбку, хотя внутри всё сжалось. — Я просто нервничала. Я подумала, что потеряла его… но мы… это всего лишь… эксперимент. Она чувствовала, как каждое слово звучит всё нелепее, но теперь пути назад не было. — Эксперимент с ядом? — переспросил офицер, скептически прищурившись. — Да, — выпалила она, делая вид, что её смущение связано с интимностью момента. — Он увлекается такими… вещами. Это его… хобби. Офицер надолго задержал на ней взгляд, затем медленно кивнул, снова записывая что-то в блокнот. — И вы добровольно согласились участвовать в этой… "игре"? — он сделал акцент на последнем слове, заставляя её нервничать ещё больше. Хана кивнула, стараясь не выдать своей нервозности. — Ну что ж, — протянул офицер, убирая ручку и вставая из-за стола. Его голос снова стал официальным. — Остаётся лишь подтвердить эту версию. Если ваш… "жених" действительно поддерживает ваши слова, возможно, мы сможем обойтись без обвинений. Он кивнул своему напарнику. — Отведите её в палату потерпевшего. Пусть он повторит свою версию. Хана почувствовала, как её сердце пропустило удар. Всё зависело от того, что именно скажет Хисока. А он, как всегда, оставался полной загадкой.

***

Коридоры госпиталя снова сомкнулись вокруг неё своими ослепительно белыми стенами и тяжёлым запахом медикаментов, но теперь они казались ещё более давящими. Каждый шаг отзывался гулким эхом в её голове, и всё, что она могла слышать, — это звучавший внутри вопрос: сначала девушка, теперь вообще невеста?! Как же стремительно она поднялась за одну ночь от обычной подружки на часок до почти замужней дамы. Уму не постижимо! Когда они подошли к двери палаты, её дыхание сбилось. Полицейский открыл дверь и кивнул, предлагая ей войти. Она сделала шаг вперёд, и её взгляд сразу нашёл Хисоку. Он сидел на кровати, облокотившись на подушки, с той самой лукавой улыбкой, которую она ненавидела больше всего. Его глаза, казалось, светились азартом, а поза была непринуждённой, словно он вовсе не лежал только что на пороге смерти. — Ах, моя любимая, — произнёс он, растягивая слова с тем самым ядовитым обаянием, от которого её бросало в дрожь. — Ты наконец-то пришла. Я уже успел соскучиться. Хана едва удержалась от того, чтобы не застонать вслух. Она почувствовала, как к ней обращены взгляды офицеров, и, собрав все силы, подошла ближе. Её лицо замерло в натянутой улыбке. — Да… любимый, — выдавила она, чуть сильнее сжимая кулаки, чтобы удержаться от желания впечатать ладонь ему в лицо. Офицер скрестил руки на груди, глядя на Хисоку с хмурым недоверием. — Вы утверждаете, что она ваша невеста, — начал он сухо. — И что это всё... игра? Хисока чуть склонил голову, взгляд его стал мягче, почти театрально нежным. — Разумеется, — сказал он, словно удивляясь, что вообще нужно что-то объяснять. — У нас с Ханой… необычные интересы. Видите ли я фокусник и экспериментирую, так скажем, с повышением толерантности своего тела к ядам. Как Золдики! Я их большой фанат! Но моя любовь немного переборщила с дозировкой, но кто из нас без греха, м? Это ведь часть эксперимента. — Эксперимента с ядом, — уточнил офицер, он сказал это так, будто он не знал, то ли записать это в блокнот, то ли вызвать психолога. — Ага, — продолжил Хисока, с почти детским удовольствием наблюдая за их реакцией. — Яд был безопасным, разумеется мы так думали. Просто чтобы... немного оживить вечер. Вы понимаете, как скучны бывают обычные людские дни. Хана почувствовала, как ей становится дурно. Он говорил так непринуждённо, что это выглядело почти убедительно, но она знала, что на самом деле он просто развлекается. Для него это была игра, а для неё — борьба за выживание. — Где вы достали яд? — голос офицера звучал холодно, как сталь. — Ах, офицер, знаете, не помню, — Хисока развёл руками с нарочитым сожалением, его улыбка была настолько беззаботной, что казалась издевательской. — Когда падал, ударился головой. Кажется, именно это воспоминание и стёрлось. Лицо офицера напряглось, и он сжал челюсть, словно едва сдерживал раздражение. — Так вы подтверждаете её слова? — спросил офицер, прищурившись. — Абсолютно, — ответил Хисока, подмигнув Хане, что заставило её едва заметно дёрнуться. — Она — моя невеста, и, если честно, я не знаю, что бы я без неё делал. Не хотите поздравить нас? У нас ведь скоро свадьба! В комнате повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь лёгким скрипом ручки офицера, который что-то быстро записывал в блокноте. Другой офицер, стоявший у двери, выглядел так, будто был на грани того, чтобы закатить глаза. Его взгляд был направлен прямо на Хану, и в этом взгляде читался скепсис, смешанный с раздражением. — Поздравить вас? — холодно переспросил офицер. — Знаете, господин... — он заглянул в блокнот, нахмурив лоб, — Мороу, мы здесь не для того, чтобы разбирать ваши… скажем так, нестандартные отношения. Давайте проясним одну деталь. Вы действительно утверждаете, что всё происходящее было частью... эксперимента? И что яд попал в ваш организм с вашего согласия? Хисока слегка наклонил голову, его губы растянулись в той самой хитрой улыбке, от которой Хана всегда хотела просто выйти из комнаты. — Именно так, — произнёс он с лёгкостью, словно обсуждал погоду. — Моя невеста немного переборщила, но мы же все учимся на ошибках, верно? Хана почувствовала, как у неё внутри закипает раздражение. Мы учимся на ошибках? Её кулаки напряглись ещё сильнее, но она заставила себя сохранять спокойное выражение лица. Играть роль — единственный способ выбраться из этой ситуации без ещё больших проблем. Она заставила себя натянуть на лицо улыбку, которая, как она надеялась, не выглядела слишком напряжённой. — Да, — подтвердила она, кивнув, стараясь говорить уверенно. — Это всё было частью эксперимента. Я просто... испугалась, когда увидела, что с ним что-то пошло не так. Я подумала, что... — её речь на мгновение прервалась, но она поспешила выдать это за естественное волнение, — я могла его потерять. Подумала, что тюрьма — лучшее наказание для меня. Хисока бросил на неё быстрый взгляд, в котором читалось удовольствие. Он наслаждался её попытками выкрутиться из ситуации, и это раздражало её ещё сильнее. Офицер скрестил руки на груди и окинул её долгим, оценивающим взглядом. — Значит, это всё было... экспериментом? — переспросил он, словно специально проверяя её нервы. — Да, — быстро ответила Хана, стараясь не выдать своего раздражения. — Это просто эксперимент, и... это больше не повторится. — Надеюсь, что так, — сухо сказал офицер. — Потому что если бы потерпевший не подтвердил вашу версию, вас ждали бы серьёзные последствия. Он кивнул своему напарнику. — Пусть остаётся с потерпевшим, но если мы узнаем ещё что-то подозрительное, ваша "свадьба" закончится в тюремной камере. Я ясно выразился? Хана кивнула, чувствуя, как с неё словно сбросили огромное напряжение. Офицеры направились к выходу, оставив её наедине с Хисокой. Дверь захлопнулась, и тишина обрушилась на комнату. Она, не двигаясь, несколько секунд смотрела на него, стараясь понять, что сказать. Её мысли всё ещё были полны гнева, страха и какого-то странного облегчения. — Невеста, да? — наконец произнесла она холодно. — Ты была великолепна, снежинка, — проговорил он хрипло, будто не заметив её тона. — Хотя, признаюсь, ты могла бы немного больше… доверять мне. — Доверять тебе? — резко бросила она. — Ты хоть понимаешь, в какую кашу ты нас втянул? — Нас? — он приподнял бровь. — Это ты решила добавить "пикантности" в шампанское, а теперь я — тот, кто спасает твою задницу. Тебе стоит быть благодарной. Хана сжала руки в кулаки, заставляя себя сохранять спокойствие. — И что ещё ты им наговорил? — произнесла она ледяным тоном, а в глазах вспыхнул огонь раздражения. — Всё, что нужно, чтобы вывести тебя из этой ситуации, — его ответ прозвучал с едва скрываемым самодовольством. В уголках губ играла насмешливая улыбка, а взгляд сверкал чистым азартом. — Они мне поверили. А теперь у нас есть альтернатива — ты просто обязана сыграть роль невесты. Хана застыла, напряжение волной прокатилось по её телу. Её терпение подходило к пределу, и она уже с трудом сдерживала себя, чтобы не сорваться. Её взгляд сузился, а голос зазвучал низко и угрожающе: — Ты в своём уме? — Полностью, — с ленивой ухмылкой ответил он, проведя языком по губам, будто нарочно провоцируя её. Его глаза блестели так, словно он наслаждался каждым мгновением её раздражения. — Просто представь: ты и я, пара, неразлучные партнёры. А в глазах закона всё идеально чисто. Разве это не… увлекательно? Она почувствовала, как в груди закипает ярость. Она всегда избегала привязанностей, зная, насколько болезненными могут быть их последствия. Все её связи неизменно приносили только разочарование, а иногда — полное разрушение. И теперь он, Хисока, решил привязать её к себе, таща в свою абсурдную игру. Её рука рванулась вперёд, прежде чем она успела себя остановить. Пальцы вцепились в ворот его больничной рубашки, смяв ткань, и она резко притянула его ближе. Их лица оказались совсем рядом, её взгляд полыхал гневом, а дыхание превратилось в опасный шёпот: — Ты пожалеешь об этом. Но Хисока только усмехнулся. Его довольная, почти расслабленная улыбка была невыносима, как у человека, который точно знает, что его соперник — уже проиграл. — Возможно, — протянул он с тем самым лёгким, но раздражающе уверенным тоном. — Но только если ты сделаешь эту игру скучной. А пока… ты делаешь её просто невероятно захватывающей. Он даже не пытался убрать её руку, глядя прямо в её глаза с тем самым выражением, которое больше всего выводило её из себя — довольное, лениво-хищное, как у кота, поймавшего мышь, с которой ещё слишком интересно играть. Внезапно дверь с грохотом ударилась о стену, распахнувшись так резко, что Хана едва успела повернуть голову. Абаки ворвалась в палату, словно ураган, несущий за собой разрушительную анархию. Её длинное чёрное платье плавно струилось позади, как живая тень, а каждый её шаг отдавался гулким эхом. Чёрные глаза пылали, словно в них отражались языки пламени самого ада, а её взгляд был настолько острым, что казалось, он мог рассечь воздух пополам. Хана застыла, ошеломлённая её внезапным появлением, но прежде чем она успела произнести хоть слово, Абаки оказалась рядом. Без предупреждения, без единого намёка на разъяснение она резко взмахнула рукой, и её ладонь со звенящим хлопком обрушилась на щёку Ханы. Звук удара разорвал тишину комнаты, словно взрыв, и на миг всё вокруг словно замерло. — Что ты за ведьма такая?! — выкрикнула Абаки, её слова звенели от ярости. — Как ты смеешь проникать в наш дом и разрушать всё, что я так долго строила? Ты понимаешь, что натворила?! Хана отшатнулась, ошеломлённая не только внезапной болью, но и необоснованной атакой. Щека горела, а в голове звучал гул от неожиданного удара. Она потрясённо молчала, не зная, что сказать. — Абаки, прекрати, — воскликнула Мими, которая влетела в палату следом. Её кораллово-розовые хвостики взлетали в такт каждому её движению. Она бросилась к Абаки, хватая её за руки, чтобы удержать. — Ты так её не остановишь! Успокойся! — Как я могу успокоиться?! — выкрикнула Абаки, силясь вырваться. — Она ломает всё! Всё! — О, Абаки восстала прямо из Ада, а святая дева Мария спустилась к нам с небес, — раздался тягучий голос с больничной койки. Хисока, лёжа на подушках, наблюдал за сценой с ленивой усмешкой, его взгляд блестел азартом, словно он наслаждался всем происходящим. — Как же я рад, что мне хватило сил пережить эту ночь, чтобы стать свидетелем такой чудесной сцены. Абаки метнула в его сторону уничтожающий взгляд, но Хисока лишь ответил ехидной улыбкой. — Ох, играйте дальше, я никуда не спешу, — добавил он, облокотившись на подушки. Мими, вздохнув, попыталась утихомирить Абаки: — Абаки, дорогая, сейчас точно не время! Ты слышала, что сказал врач? Мы здесь из-за него! Абаки, всё ещё тяжело дыша, наконец опустила руки, но её глаза продолжали метать молнии в сторону Ханы. — Я зайду только если она выйдет! — прошипела она, прежде чем резко развернуться и выйти из палаты. Её платье колыхалось, как тёмное пламя. Мими повернулась к Хане, разведя руки, будто извиняясь за свою подругу. — Она… просто переживает. У Абаки такой характер, — произнесла она мягко. Хана молча кивнула, прикрывая ладонью горящую щеку. Хисока, с трудом подавив смешок, бросил: — Боюсь, наша "святая дева Мария" скоро сама обратится за спасением. Абаки — настоящий ураган, не так ли? Мими вздохнула и, качнув головой, бросила взгляд на Хану прежде чем спросить: — Поговорим наедине?

***

Хана захлопнула дверь палаты, чувствуя, как щека горит от удара Абаки. Но боль быстро затихала, уступая место странному чувству: она будто невольно оказалась участницей семейной драмы, о которой её никто не предупредил. Проведя рукой по лицу, Хана обернулась к Мими, которая стояла, скрестив руки на груди, её кораллово-розовые хвостики слегка покачивались в такт каждому движению головы. Мими смотрела так, будто пыталась оценить, насколько глубоко Хана вляпалась. — Ну что, Ханочка, ты всё ещё мастер вляпываться в чужие проблемы? — проговорила Мими тоном, где мягкость соседствовала с насмешкой. — Только если эти проблемы носят чёрные платья и размахивают когтями, — буркнула Хана, потирая щёку. — Почему она меня ударила? — Потому что это Абаки, — равнодушно бросила Мими, чуть пожав плечами. — Она как кошка: видит угрозу — бьёт. А потом, может быть, подумает… хотя чаще не подумает. Хана прищурилась, чувствуя, что за словами скрывается что-то большее. — Это не объясняет, почему я вдруг стала угрозой. Мими чуть приподняла брови, её голос стал жёстче: — А ты что натворила? Как вы с Хисокой умудрились устроить такую драму? — Хочешь короткую версию или длинную? — Короткую. У меня и так ночь выдалась… весёлой. Хана вздохнула, понимая, что утаить правду от Мими — бесполезно. — Он заплатил мне за секс, а потом заявил, что не отпустит меня. Я решила его успокоить и… тихо исчезнуть. Мими откинула голову назад и расхохоталась резко и сухо, как будто услышала давно забытый анекдот. — Это многое объясняет. Хана нахмурилась. — Что именно? Мими сделала шаг ближе, её взгляд стал внимательнее, а уголок губ изогнулся в хитрой полуулыбке. — Несколько месяцев назад он пришёл ко мне с… ну, скажем, нетривиальным вопросом, — начала Мими, с усмешкой вспоминая. — Сказал, что его друг влюбился в даму, надарил ей денег и каких-то дорогих безделушек, а она его бросила. И спрашивает: как ему её наказать и вернуть утраченное? — Друг? У него? — Хана фыркнула, прозвучало настолько недоверчиво, что даже не пришлось уточнять, что она думает об этом. — Вот и я так подумала, — хмыкнула Мими, откидывая голову, словно ей самой смешно от воспоминаний. — Но, знаешь, профессиональная этика. Дала пару дельных советов, из разряда: пусть сделает то и то. И что же он делает потом? Устраивает себе театр одного актёра: подходит к посетительницам, флиртует, выпрашивает номера, а потом… забывает про них. Хана чуть наклонила голову, её взгляд стал оценивающе-холодным, как будто она разглядывала не Мими, а эту абсурдную картину. Значит, он готовился. И тренировался. Её губы дрогнули, как будто она вот-вот собиралась улыбнуться. Вот только результат оставлял желать лучшего. Хотя это ещё что. Хана упрямо не хотела больше заниматься секс-работой, ей вполне хватало заданий на эскорт, охрану и иногда что-то не совсем легальное. Но как-то раз она получила сообщение от Миллуки: "Клиент интересуется консультацией. Высокооплачиваемый, ненавязчивый." Хана, уже на тот момент уставшая от "ненавязчивых" клиентов, скептически взглянула на экран и набрала ответ: "Миллуки, ты опять лезешь со своими схемами? Напомню: после прошлого раза я чуть не попала под прицел твоей семейки. Спасибо, но я не принимаю новых клиентов." Миллуки мгновенно ответил: "Этот не из семейки. Он самостоятельный, платёжеспособный и... оригинальный. Вот увидишь." Она фыркнула, читая это сообщение. Оригинальный. Она уже видела достаточно "оригинальных", чтобы заранее почувствовать подвох. "Хорошо, — написала она, — пусть заполнит анкету." Через пару часов на её почту упала анкета. Ответы в ней сразу заставили её нахмуриться: — Имя: Фортунато де Ламенте (очевидный псевдоним). — Возраст: 23. — Причина обращения: Жажда понимания и вызов. Она закатила глаза, но её внимание привлёк последний пункт анкеты: "Опишите себя в трёх словах." Ответ был: "Я — сюрприз." Переписка началась сухо и формально. Она задавала вопросы, он отвечал коротко, но всегда с лёгким налётом провокации. Постепенно её профессиональный тон начал уступать раздражению. "Вы ищете что-то конкретное или просто развлекаетесь?" Ответ пришёл мгновенно: "Я ищу идеальную партнёршу." Она усмехнулась и ответила: "Я не занимаюсь подбором пар." "О, но ты уже подходишь." Её пальцы замерли над клавиатурой. Обычно такие реплики её выводили из себя, но что-то в этом человеке — его стиль, его уверенность — цепляло. "Если вы так уверены, то начнём с простого: сдайте анализы на ВИЧ и прочие стандартные инфекции. Плюс к этому — вазэктомия. Тогда, возможно, я рассмотрю ваше предложение." Она отправила сообщение, твёрдо убеждённая, что больше его не увидит. Мужчины всегда исчезали, стоило ей заговорить о вазэктомии. Ведь это требование не просто ставило барьер — оно вызывало бурю внутреннего сопротивления, наталкивая их на вопросы, которые они предпочитали обходить стороной. Кто станет стерилизовать себя ради мимолётной интрижки? Особенно с женщиной, которую они мысленно уже записали в категорию "временных" или, хуже того, "недостойных". Их эго раздувалось до предела при мысли, что их "бессмертное семя" — неотъемлемая часть их идентичности. Но через неделю её уверенность в предсказуемости человеческой природы дала трещину. Нарушая привычный сценарий, она получила конверт. Внутри — результаты анализов и официальное подтверждение вазэктомии, подписанное врачом из местной клиники. И, как вишенка на этом странном торте, записка: "Как видишь, я прошёл твои испытания. Когда встретимся?" Она долго смотрела на бумаги, чувствуя, как в её сознании разрывается шаблон. Она порвала конверт и кинула его в ведро, бросив взгляд на потолок. "Ну что за псих…" — эта мысль звучала скорее не раздражённо, а задумчиво. Конечно, справка могла быть поддельной, и всё же… В глубине души она понимала, что перед ней не просто человек, а кто-то, кто готов ломать рамки, в которые она привыкла загонять своих клиентов. Вазэктомия для него не стала сакральной потерей или унижением, не вызвала протеста против её "наглых" требований. Он воспринял её как ещё одну задачу, которую можно решить. Холодно, рационально, с привычной для него лёгкостью. И именно эта лёгкость её смущала. Это был вызов её пониманию мужской психологии, того груза патриархальных представлений, которые мужчины носили с собой, как доспехи. Он пришёл без доспехов, а вместо них принёс острое лезвие, которым безжалостно вскрывал её ожидания. Впервые за долгое время ей было нечем крыть. — Какой же он настойчивый, — наконец сказала она с непроницаемым выражением лица, хотя едва заметная ироничная искорка в глазах выдала её. — О, настойчивость — его врождённое качество, — язвительно ответила Мими. Её тон вдруг изменился, стал более мягким, почти доверительным. Она оглянулась по сторонам, будто проверяя, нет ли поблизости чужих ушей. — Ладно, слушай. Раз уж ты так влипла, тебе кое-что нужно знать. Хана нахмурилась, насторожившись. — Что именно? — Он принимает лекарства. Антидепрессанты. Что-то вроде «Проксалина», это новое средство. Оно помогает стабилизировать его… ну, эти его перепады. И врач сказал, что у него был серотониновый синдром. На мгновение Хана замерла. В голове промелькнули обрывки информации, пока они не сложились в пугающую картину. Серотониновый синдром. Её мысли заметались: судороги, тахикардия, гипертермия. Всё сходилось. Её сердце болезненно сжалось, а холодный голос разума напомнил: она чуть не убила его. Её ошибка, её решение. Ирония била прямо в лицо, как холодный ветер. Комичный клоун на грани смерти от переизбытка счастья. Горькая усмешка тронула её губы. — Антидепрессанты, — медленно повторила она, стараясь сохранить ровный тон. — Это многое объясняет. Мими прищурилась, словно пытаясь заглянуть под маску спокойствия Ханы. — Ты ведь понимаешь, Ханочка, что это была твоя вина, да? — сказала она прямо, без всяких смягчений. — Смешивать такие вещи с… чем-то не совсем легальным — это катастрофа. Даже я, старая тусовщица, до такого бы не додумалась. Хана ничего не ответила, её мысли кружились вихрем. Она устроила ему самый экстремальный аттракцион в его жизни. — Он ведь… — начала Хана, но осеклась. — Он чудной, — перебила Мими. — Как и мы все. Абаки с ним… у них свои заморочки. Они редко обсуждают прошлое, но ты видела, как они друг на друга смотрят? Иногда мне кажется, что я постоянно нахожусь в каком-то трёхактном фарсе. Но это не твоё дело. Моё дело — напомнить тебе, что с такими, как он, нужно быть очень осторожной. У него и без того всё сложно. Хана покачала головой. Ей было это знакомо. — Сложно? Это даже не то слово. Мими сделала шаг ближе, её взгляд стал твёрдым. — Послушай. Я не знаю, зачем ты появилась в нашей жизни, но если хоть раз поставишь под удар Абаки или Хисоку… я тебя из-под земли достану. Поняла? Хана выдержала её взгляд. — Поверь, мне самой бы не хотелось больше иметь с ним дела. Мими долго смотрела на неё, словно решая, верить или нет. Затем её губы дрогнули в слабой улыбке. — Хорошо. Но помни: ты тут в гостях, Хана. Так что веди себя соответствующе. Она развернулась и ушла, оставив Хану одну. Та провожала её взглядом, пытаясь разобраться в собственных чувствах: раздражение, облегчение или это снова была вина, тяжёлым комом осевшая в груди. — В гостях, — пробормотала она себе под нос и усмехнулась уголком губ. — Конечно. Она всегда и везде в гостях. Вдруг, дверь в палату распахнулась так резко, что ударилась о стену, и Абаки, сжав кулаки, вышла в коридор. Её лицо было напряжённым, взгляд — горящим. Она была готова разорвать кого угодно, и её голос, несмотря на свою звонкость, звучал почти как удар грома. — Хисока, если ты ещё хоть раз что-нибудь такое выкинешь, я лично сдам тебя в дурку и ты уже никогда оттуда не выберешься, — выкрикнула она, даже не оборачиваясь назад. Из палаты донёсся весёлое и ленивое: — О, Абаки, но разве не в безумии весь вкус жизни? — Его тон был пропитан ехидством, как будто всё, что происходило, было всего лишь забавой. Абаки резко остановилась, её плечи дёрнулись, но она не повернулась. Её чёрные волосы, струящиеся словно ночное облако, взметнулись, когда она бросила взгляд через плечо на Хану. В этом взгляде было всё: от презрения до какой-то мрачной укоризны. Она ничего не сказала, лишь окинула Хану ледяным взглядом, а затем пошла дальше по коридору, оставляя за собой аромат прохладной росы и свежести ночи. Мими, словно верная тень, засуетилась, направляясь вслед за Абаки. — Ханочка, мне пора, — сказала она, бросив быстрый, но тёплый взгляд на Хану. — Не скучай тут одна. Абаки лучше не злить, а то она ещё вернётся с чем-нибудь… тяжёлым, — добавила она, хихикнув. — И да, следи за этим безумцем. Хотя бы одним глазком. Она подмигнула и, прежде чем Хана успела ответить, устремилась вслед за Абаки. Их быстрые шаги эхом разнеслись по коридору, пока не исчезли вдалеке. Дверь в палату осталась открытой. Хана смотрела на неё, чувствуя, как внутренний конфликт поднимается у неё в груди. Зайти или уйти? Остаться или оставить его в прошлом, как множество других людей? Она сомневалась, будто стояла на краю пропасти, не зная, нужно ли сделать шаг вперёд или повернуть обратно. В палате раздался звук: мягкий скрежет кровати, будто Хисока сдвинулся с места. Это было достаточно, чтобы заставить её замереть. Хана сжала кулаки, вдыхая воздух, наполняя лёгкие мужеством. Её ноги сами собой сделали шаг вперёд, к открытой двери. Хана зашла в палату, пытаясь сохранять холодную уверенность, но её сердце билось быстрее, чем хотелось бы. Её взгляд упал на Хисоку, сидящего в кровати. Одеяло было небрежно сброшено в сторону, он полулежал, опираясь на подушки. Перед ним на прикроватном столике лежала стопка карт, которые он методично раскладывал в замысловатый пасьянс. Его пальцы двигались плавно, почти лениво, словно они были отдельным существом, живущим своей собственной жизнью. Когда он заметил её, уголки его губ изогнулись в ленивой ухмылке. Он поднял взгляд, встретился с её глазами, а затем снова вернулся к своим картам. — Вижу, ты не смогла устоять, — произнёс он, не скрывая издевки. Хана прикрыла дверь за собой, облокотилась на неё и скрестила руки на груди, пытаясь выглядеть безразличной. — Ты ведь по вкусу понял, что в шампанском яд, — сказала она, её слова прозвучали почти как обвинение. — Так зачем ты выпил его залпом? Хисока отложил карту, поднял брови и, будто раздумывая, пожал плечами. Его взгляд оставался спокойным, как будто ничего из произошедшего не имело для него значения. — Так забавнее, — сказал он с лукавой улыбкой, которая уже действовала ей на нервы. Она прищурилась, обдумывая его слова, и вдруг всё стало на свои места. Яд, антидепрессанты... Её мысли мгновенно потемнели. Мог ли он принять дозу больше обычного из-за того, что она довела его тем вечером? Догадывался ли он, чем это могло обернуться? Галлюциноген и его лекарства — смертельная комбинация. Это было похоже на самоубийственный порыв, на осознанный отказ от контроля. Будто он сознательно шагнул на край пропасти, не оглядываясь. Она, конечно, не показывала этого, но почувствовала, как что-то острое, словно раскалённая игла, сжало её грудь. Её мысли невольно вернулись к собственным переживаниям. Всего несколько часов назад она сама стояла перед той же самой бездной, чувствуя, как мрак пытался втянуть её в свою трясину. Те же мысли, та же темнота, настойчиво зовущая в глубину. А теперь перед ней сидел он — этот человек, этот чёртов клоун, её искажённое отражение. Его образ казался кривым, как в грязном, запотевшем зеркале, но всё же пугающе близким. И в этой кривизне, в этой мрачной игре их теней она вдруг ясно увидела саму себя. Смягчение, которое она ощутила, было не осознанным выбором, а скорее инстинктивным порывом, прорвавшимся сквозь её тщательно выстроенные оборонительные стены. Оно возникло неожиданно, как трещина на идеально гладкой поверхности, и застало её врасплох. Но Хана не выдала своих мыслей, не позволила им прозвучать. Вместо этого она шагнула ближе к его постели, не глядя ему в глаза, и, облокотившись на край, наклонилась к картам, словно изучая их, чтобы скрыть своё внутреннее смятение. — Если ты умрёшь, кто будет собирать этот пасьянс? — спросила она, стараясь придать своим словам лёгкость и насмешливость. — Я, кстати, серьёзно, — произнёс он, не отрываясь от своего занятия. Прозвучало это так, словно он обсуждал прогноз погоды. Она замерла, изумление промелькнуло на её лице. — Серьёзно что? — выдохнула она, не веря своим ушам. — Выходи за меня, — повторил он, как будто это было самым естественным предложением в мире. — Ты получишь гражданство, а я перестану быть чужаком в твоей семейке. Это предложение тебя устраивает? — Он улыбнулся, пристально глядя на неё поверх раскладываемого пасьянса. Хана, наконец, обретя дар речи, вскинула брови и обхватила руками голову, как будто пыталась уложить услышанное в своём сознании. — А это ты, конечно, ловко придумал, — произнесла она с сарказмом, чувствуя, как её внутреннее раздражение взлетает до предела. Она вспомнила, как несколько часов назад он выкладывал ей свои мотивы. Рёдан — его настоящая цель. Он был готов пойти на что угодно, чтобы пробраться в их ряды, даже на такие театральные жесты. Да, десять миллионов — вот что стоило ему её имя, а теперь он предлагал ещё одну сделку. Всё это — ради цели, которая была для неё одновременно важной и болезненной. Она опустила руки, с силой прижав их к бокам, и пристально посмотрела на него, её глаза сузились, а голос прозвучал холодно и остро, как лезвие. — Знаешь, Хисока, ты в своём репертуаре. Спектакль, полный драматизма и лжи. Постоянные игры, маски, уловки. Зачем тебе вообще всё это нужно? Неужели ты не можешь просто... быть? Он усмехнулся, не торопясь с ответом, его взгляд вспыхнул привычной насмешливостью. В этом взгляде читалось одновременно раздражение и странное удовольствие от её слов, как будто она дала ему идеальный повод для ещё одной пикировки. — А ты? Можешь? — спросил он мягко, почти мурлыкающе, но в каждом слове ощущалась издёвка. Его вопрос ударил точно в цель, как ловко выпущенная карта, и Хана почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Словно он оголил ту часть её души, которую она старательно прятала даже от себя. Она ненавидела его за это. За его способность видеть сквозь её броню, за то, как он с лёгкостью выхватывал её слабости и превращал их в оружие. Её гордость тут же взбунтовалась, требуя молчания, но сердце дрогнуло, отдаваясь тревожным эхом. Могу ли я? Она не знала ответа. Этот простой, но беспощадный вопрос заставил её вспомнить, как долго она пряталась за своими стенами, за ролью, за расчетливым контролем. Когда в последний раз она позволяла себе просто быть? Слабой. Настоящей. Человеком. Но не успела она ответить, как почувствовала, завибрировавший в сумочке телефон, отвлекший её от раздумий. Она бросила на Хисоку короткий взгляд — он продолжал играть в карты, будто ничего не произошло, его взгляд был прикован к раскладываемому пасьянсу, но ухмылка не покидала его лица. Отойдя к окну, она ответила на звонок. — Да? — тихо проговорила она, стараясь сохранить спокойствие в интонации. — Хана, это Мачи, — раздался строгий и хладнокровный голос. — У нас тут проблемы. Никто из нас не сможет быть в Йорбии. Мы задерживаемся. Придётся тебе самой спасать детей. Эти слова ударили её, как гром среди ясного неба. Её сердце на мгновение остановилось, а потом заколотилось с удвоенной силой. — Что значит — самой? — прошептала она, пытаясь осознать услышанное. — Всё, что ты нам переслала, проверено. Мы знаем, куда и во сколько их доставят, но не знаем, как, откуда именно и когда они выедут. Это всё на тебе, — холодно произнесла Мачи, и в её словах промелькнул едва заметный оттенок сожаления. — Прости, Хана, но у нас не получится добраться вовремя. Ты справишься? Хана молчала, чувствуя, как её мысли лихорадочно мечутся. Ей придётся что-то сделать, причём быстро. У неё почти не было информации, а ещё меньше — времени. — Я справлюсь, — выдавила она, хотя сама не была уверена, что это правда. — Хорошо. Удачи, — коротко бросила Мачи и отключилась. Хана всё ещё стояла у окна, держа в руках телефон, когда её мысли начали складываться в логическую цепочку. У неё был только один шанс, и ресурсы ограничены. Её взгляд невольно упал на Хисоку. Он. Он был сильным, быстрым, опасным. Ему нужен был Рёдан. А ей нужен был кто-то, кто сможет помочь. Она глубоко вдохнула, пытаясь подавить охватившую её панику. Подойдя ближе, она остановилась перед кроватью, упёрлась руками в бока и пристально посмотрела на Хисоку, который, казалось, абсолютно ничего не замечал, продолжая играть в карты. — Ты что, ждёшь, пока я упаду на колени и попрошу тебя о помощи? — произнесла она с издёвкой, но твёрдым тоном. Он лениво поднял взгляд, встретившись с её глазами, и его ухмылка стала шире. — Зачем такие крайности? — протянул он бархатным тоном, но с нотками язвительности. — Свадьба и помощь, в обмен на знакомство с Рёдан. Хана на мгновение замерла. Её взгляд был прикован к его глазам, в которых плескался азарт и лёгкое лукавство. И это он сейчас говорил ей о крайностях? Этот человек был настоящим безумцем. Но в глубине души она понимала, что выбора у неё не было. Она резко остановилась, осматриваясь, словно что-то обдумывая. Затем она повернулась к Хисоке, который уже снова расслабленно развалился на кровати, его руки лениво тасовали колоду карт. — Дай мне свой телефон, — потребовала она, протягивая руку. Хисока приподнял одну бровь, ухмыльнувшись. — Это ещё зачем? — Его голос сочился насмешкой. — Ну, знаешь, хочу наказать одного подростка, — бросила она твёрдо и спокойно. Он изучал её взглядом, словно пытался понять, шутит она или нет. Затем, неохотно, но с усмешкой, он сложил карты в стопку и сел ровнее. Хисока достал из кармана старомодный кнопочный телефон и его пальцы уверенно пробежались по кнопкам. Хана с удивлением подняла брови. — Ты помнишь его номер наизусть? — Ну конечно, милая, — ответил он, не глядя на неё, — подростки, которые пытаются тебя надуть, должны быть под присмотром. Хана была поражена. На миг она подумала, сколько ещё неожиданных мелочей скрывает этот человек. Но не задерживаясь на мысли, взяла трубку и, набравшись решимости, вышла в коридор, прижимая телефон к уху. Гудки длились мучительно долго, пока наконец на другом конце провода не раздался знакомый голос. — Ну что, как всё прошло? Ты убрал её? — поинтересовался Миллуки с явным нетерпением, в его тоне сквозили скука и самодовольство. Хана замерла, едва не сжав телефон так сильно, что хрупкий пластик мог треснуть. Её лицо напряглось, а в глазах вспыхнул опасный блеск. — О, милая моя деточка, — произнесла она с медовым сарказмом, — не знаю, убрал ли он меня, но я вот сейчас подумаю, кого из нас стоит убрать в первую очередь, — её тон стал ледяным. Миллуки тут же напрягся, его дыхание в трубке стало тише. — Хана? Это ты? — Его голос дрогнул, теряя былую уверенность. — Да-да, это я, твоё любимое воспоминание из далёкого прошлого. И только попробуй бросить трубку, сопляк! Думаешь, что можешь торговать моим будущим, как дешёвым хламом? Ты сильно недооценил последствия, мальчик, — произнесла она спокойно, но в её речи отчётливо сквозила угроза. — Что ты хочешь? — раздражённо бросил он, но в его словах угадывалось беспокойство. — Хочу, чтобы ты понял, с кем связался. У меня тут есть один очень любопытный союзничек. Немножко неуравновешенный. Знаешь, кто это? Хисока. И угадай, что я ему предложила? Я познакомлю его с Рёданом. А знаешь, что будет, если он вдруг окажется психом и решит пойти против пауков? — Она сделала паузу, наслаждаясь напряжением на другом конце провода. — Я лично укажу на Золдиков. Как ты уже и сам понял паучки моя семья, а мы на нашей помойке крепко держимся друг за друга. Так что мне поверят, а потом я сяду с бокалом мартини и буду наблюдать за тем, как пауки и твоя семейка рвут друг друга в клочья. — Ты блефуешь, — попытался возразить он, но неуверенность прозвучала в его словах. — Проверим? Думаю, Босс будет в восторге от идеи экскурсии на гору Кукуру. А ты пока подумай, что будет, если вся ваша нелегальная информация окажется в руках тех, кто вас ненавидит. Ты ведь многое на серверах в Метеор-Сити хранишь? Ты знаешь, что это сервера мафии? А я уверена, у них найдутся ресурсы, чтобы привести это в исполнение. Тебе повезло, что я ещё не нашептала своим родственничкам, когда ты продал меня. Но знаешь, с каждой минутой мне всё тяжелее молчать. — Ладно-ладно! — выпалил Миллуки. — Что тебе нужно? — Хороший мальчик, — ухмыльнулась Хана. — Ты поможешь мне разобраться с одним делом. Детали позже. А если ещё раз вздумаешь провернуть подобное, то ни твои сервера, ни твоя семейка тебя не спасут. Я ясно выразилась? Он выдохнул, коротко буркнув: — Ясно. Хана улыбнулась, её взгляд был хищным и удовлетворённым. — Отлично. И не пытайся меня разозлить, деточка, — бросила она напоследок и, разорвав соединение, отбросила трубку на столик в коридоре. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. На этот раз у неё был верх. Да и идея брака теперь не казалась такой уж плохой. Да, это был риск, но риск с потенциалом. Юридически они действительно могли бы получить защиту — как друг от друга, так и от внешних угроз. Он думал, что она просто пойдёт на поводу его игры, но что, если обернуть это против него? Заставить его танцевать под её дудку? Если заключить брак в Соединённых Штатах Сагельты, где законы о разводах крайне запутанные, и она заранее пропишет брачный контракт, это могло бы дать ей ощутимое преимущество. Такие вещи, как обязательное общее имущество, высокие алименты в случае разрыва и даже запрет на развод без её согласия, могли бы сделать этот союз ловушкой для самого Хисоки. К тому же, у неё появился шанс раз и навсегда покончить с проституцией, если она правильно разыграет эту карту. Среди её постоянных клиентов только Рэй вызывала у неё хотя бы тень симпатии — к ней она относилась теплее, чем к остальным, на кого ей было искренне плевать. С ними она просто играла роль: сопровождала их на мероприятия, притворяясь украшением их успеха, и прикрывала их спины, когда этого требовала ситуация. Заманчиво. Будто перед ней открылась тропинка, ведущая в сторону свободы. Всё, что требовалось, — сделать шаг. Теперь в её голове всплывали детали. Она могла бы всё предусмотреть: обязательные условия, исключающие одностороннее расторжение брака; законы Сагельты позволяли добиваться их выполнения в суде даже против самых хитроумных ухищрений. Если мэрия акцептирует контракт при регистрации брака, то его можно будет предъявить в суде. А когда они оба пройдут собеседование для подтверждения намерений в миграционной службе, это окончательно зафиксирует их союз и он не сможет аннулировать его в одностороннем порядке. Но главное, это даст ей рычаг давления. Если Хисока решит поиграть с ней, как с очередной игрушкой, она сможет повлиять на него хотя бы юридически. У него не будет выхода. Наконец, Хана вернулась в палату и, не говоря ни слова, протянула Хисоке его телефон. Он поднял на неё глаза и лениво протянул: — Ну как прошло? — Нашла организатора плана, — коротко бросила она, скрещивая руки на груди. Хисока лишь кивнул, снова опуская взгляд на свои карты. Ему, похоже, было всё равно, но Хана знала, что он слушает. Её глаза задержались на его лице. Он выглядел куда более потрёпанным, чем ей показалось раньше: остатки пудры размазались по щекам, будто мелом провели по запылённой доске, а в уголках губ всё ещё виднелись следы того, что случилось несколько часов назад. Тёмные круги под глазами, словно глубокие тени, придавали ему ещё более болезненный вид. — Ну и видок, — пробормотала она себе под нос. Ей нужно было чем-то занять руки, чтобы не дать мыслям утянуть её в тревожный водоворот сомнений и бесконечного «а что если всё пойдёт наперекосяк?». Тишина комнаты, казалось, только усиливала её внутреннее напряжение, нагнетая вопросы, на которые она боялась отвечать даже самой себе. Хана направилась к тумбочке и сняв с неё чистое полотенце, она молча пошла к раковине и намочила его холодной водой. Холод ткани действовал отрезвляюще, возвращая её к реальности, хотя в голове всё ещё царила путаница. Мысли и воспоминания о последних днях сталкивались, перемешивались, создавая смуту, от которой было почти невозможно избавиться. Хана глубоко вдохнула, стиснула полотенце чуть сильнее, словно этот жест мог вернуть ей равновесие. Когда она обернулась, Хисока снова занялся пасьянсом, игнорируя её. Стопка карт быстро разбиралась, его движения были ловкими, даже в таком состоянии. Хана подошла ближе и решительно собрала карты из его рук. — Эй! — протестующе воскликнул он, но она проигнорировала. Его лицо исказилось на миг, как у ребёнка, у которого отобрали любимую игрушку. — Успокойся. Это ненадолго, — буркнула она, глядя на него сверху вниз. Хисока нахмурился, но не стал сопротивляться. Хана присела на стул напротив него, развернув полотенце в руках. — Сиди смирно, — велела она тоном, не допускающим возражений. — О, так строго, — пробормотал он с улыбкой, но она лишь закатила глаза. Хана осторожно провела полотенцем по его щеке, стирая грязь и остатки пудры. Её движения были уверенными, но нежными. Он молча наблюдал за её лицом, казалось, изучая её сосредоточенное выражение. На миг в его глазах мелькнуло что-то странное, почти мягкое, но это быстро исчезло за привычной насмешкой. — Ты всегда такая заботливая, или я особенный? — спросил он, приподнимая бровь. — Ты всего лишь грязнуля, — огрызнулась она, оттирая линию его челюсти. — Будь благодарен, что я вообще терплю тебя. — Эй, полегче, — вдруг сказал он, схватив её руку на лету, словно она пыталась стереть его до основания. — У меня кожа нежная, как у младенца. Знаешь, потом ещё будет щипать. Хана вздохнула с таким видом, будто он был самым несносным человеком на свете, и закатила глаза. — Ты хуже шестилеток, — пробормотала она, отдёргивая руку. — Они хотя бы не дёргают меня за руки, когда я пытаюсь им помочь. Хисока чуть прищурился, словно пытаясь уловить скрытый подтекст. — У тебя есть дети? — спросил он, сдержанно, но явно заинтригованный. — Нет, конечно, — она коротко фыркнула. — Просто... Когда я десять лет назад вернулась в Метеор-Сити, то помогала нянечкам. — Там есть нянечки? — его тон прозвучал так, словно он слышал что-то невероятное. — Естественно, — она коротко взглянула на него, не отрываясь от своего занятия. — Кто-то же должен заботиться о детях, верно? Он ничего не ответил. На миг его взгляд потемнел, словно эта мысль — забота о детях в месте вроде Метеор-Сити — вогнала его в ступор. Его челюсть напряжённо сжалась, а глаза будто погрузились в какую-то скрытую глубину, где блуждали болезненные тени воспоминаний. Тишина повисла между ними, чуть тяжёлая, но почему-то не враждебная, словно молчание давало пространство чему-то невысказанному. Наконец, она почувствовала, как он чуть расслабился под её руками, и напряжение, сковывавшее его фигуру, стало таять, будто лёд под весенним солнцем. На секунду ей показалось, что они перестали играть свои привычные роли. Её пальцы скользнули к его виску, стирая размазанные пятна пудры. Его взгляд утратил прежнюю остроту и напускную насмешку, в нём теперь читалась усталость — тихая, незаметная, но искренняя, как будто он позволил себе на миг отложить свою язвительность в сторону. — Вот так лучше, — пробормотала она, закончив работу. — Теперь хотя бы выглядишь как человек. — Только как человек? — с притворным разочарованием протянул он. — Я рассчитывал на комплимент посильнее. Она усмехнулась. В этот миг в комнате стало почти уютно — не от тишины, а от чего-то невидимого, проскользнувшего между ними. — Радуйся, что вообще жив, — сказала она с едва уловимой ноткой тепла. Хана отвернулась, чтобы сложить полотенце, но замерла на мгновение. Линия его плеч, внезапно такая хрупкая, будто напоминала ей о том, как легко всё может разрушиться. Она глубоко вдохнула и, обернувшись, мягко, почти неузнаваемо, произнесла: — Ложись. Тебе нужно отдохнуть. — Это приказ? — усмехнулся он, но, встретив её взгляд, послушно скользнул на кровать. Её пальцы невольно задержались на краю полотенца, прежде чем она оставила его в стороне. «Это всего лишь часть обычного театра», повторяла она себе, но почему-то этот вечер казался совсем другим. Подойдя к окну, Хана замерла, глядя на ночной пейзаж за стеклом. Её пальцы нерешительно сжали шторы, но в голове словно билось предупреждение: "Не расслабляйся. Не доверяй". Всё это должно быть игрой. Его спасение, их разговоры, даже этот брак — просто очередной шаг в её плане. Но чем дольше она оставалась рядом, тем сложнее становилось сохранять холод. Внутри всё чаще появлялась пугающая мысль: "А что, если он обернёт это против тебя? А что, если ты начнёшь доверять ему?" От этой мысли её ладони похолодели, словно ткань штор была покрыта льдом. Она глубоко вдохнула и с усилием задвинула их, словно этим движением можно было скрыть и свои сомнения. Комната погрузилась в мягкий полумрак, только мерцание экрана мониторов продолжало освещать стены. Она повернулась и, не глядя на него, опустилась в кресло рядом с кроватью, скинув испачканные рвотой туфли. Она подогнула ноги и вытянула руку на подлокотник, глядя куда-то в пространство, словно пыталась обдумать то, что произошло. Но долго молчание не длилось. Хисока повернул голову, его пронизывающий взгляд впился в её лицо. — Ты почти убила меня, — произнёс он с какой-то ленивой насмешкой. — Это мало кому удаётся. Но потом спасла. Зачем? Решила усложнить себе жизнь? Хана перевела на него взгляд, её лицо оставалось спокойным, но во взгляде вспыхнула лёгкая искра раздражения. — Какой же ты дурак, — бросила она, качая головой. — Разве не очевидно? Его губы изогнулись в характерной полуулыбке, но на этот раз в ней чувствовалась тень настоящего любопытства. — Не очевидно, — произнёс он, подперев подбородок рукой. — Просвети меня. Она закатила глаза, но внутри почувствовала лёгкое тепло. Этот вопрос, его тон — всё это напомнило ей, насколько простым и сложным он может быть одновременно. Вместо ответа она только сжала губы, отвернулась, но прежде чем сказать что-то ещё, его голос снова разрезал тишину, на этот раз чуть тише, с мягкой интонацией, которая не вязалась с его обычной манерой. — Я никогда не был так счастлив, — произнёс он, глядя куда-то в потолок. — Этот момент… он был почти идеален. Хана замерла. Её дыхание на миг сбилось, будто от неожиданного порыва ветра. Она посмотрела на него, но в её взгляде не было удивления — только тёмное, горькое понимание. Почти идеально? Эти слова эхом прозвучали в её сознании, оставляя после себя странную, липкую тишину. Её пробрала слабая дрожь, словно память о чём-то болезненно знакомом встала между ними, заслонив собой всё остальное. — Лежи и спи, глупый, — произнесла она наконец нежным, почти успокаивающим голосом. Но за этой нежностью скрывалось что-то ещё — попытка отогнать нечто невидимое, но что всегда рядом. Хана устало вздохнула, её взгляд скользнул по тусклому свету лампы, который мягко очерчивал контуры комнаты. Она провела рукой по своему лицу, словно стирая остатки дня, и, чуть выпрямившись в кресле, посмотрела на Хисоку. Он лежал, разглядывая её с неподдельным интересом, словно ожидая ответа. — Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе сказку? — уточнила она с лукавой усмешкой. — Только если она твоя, — ответил он мягко, но в его интонации по-прежнему ощущался вызов. Хана закатила глаза, но улыбка на мгновение тронула её губы. Она отвернулась к окну, позволяя своим мыслям окунуться в глубины воспоминаний и фантазий. После короткой паузы она начала говорить тихо, почти шепча, но каждое слово звучало с особой чёткостью: — Жил-был монстр. Его звали Грум. Он был большим, ужасным и… красивым. Да, красивым — так говорили те, кто видел его хоть раз. Его тело переливалось чешуёй, как у дракона, но каждая чешуйка была покрыта глубокими трещинами. Когда Грум дышал, из этих трещин вырывался свет, яркий, ослепительный, как звёздное сияние. Но этот свет причинял ему боль. Каждое его движение напоминало ему о ранах, которые никогда не заживут. Хана сделала паузу, её взгляд затуманился, словно она и сама видела этого монстра перед собой. — Грум жил на одинокой горе, вдали от всего, что могло бы напомнить ему о мире людей. Когда он был молод, он украл слишком много принцесс, чтобы помнить их лица. А горы золота, на которых он возлежал, уже не приносили ему радости. Сейчас ему не нужны были войны, ему не нужны были принцессы, он уже не хотел ни золота, ни сокровищ. Всё, что он хотел, — это тишина. И всё же раз за разом люди, одержимые местью, приходили к его горе, бросали вызов или просили чего-то, чего он не мог дать. А потом уходили, оставляя его с новыми ранами. Её речь стала тише, почти нежной, словно она сама испытывала сострадание к этому монстру. — Однажды к его горе пришла ещё одна путница. Она была такой же израненной, как и он. Её звали Элия, и её лицо было скрыто под плащом. Она пришла не за битвой и не за сокровищами. Ей было некуда идти. Она просто устала. Увидев Грума, она не закричала от ужаса и не попыталась сбежать. Вместо этого она села рядом с ним у входа в его пещеру и молчала. Они молчали так долго, что и сами забыли, как звучат их голоса. Но с каждым днём её присутствие становилось для Грума чем-то… важным. Хана на мгновение замолкла, её взгляд скользнул по Хисоке, словно она пыталась понять, слушает ли он её по-настоящему. — Когда Элия наконец заговорила, её голос был таким тихим, что даже ветер мог бы его унести. Но Грум услышал её. Она сказала: «У нас обоих раны. У нас обоих свет внутри. Давай смотреть на этот свет вместе». И они стали делить свою боль на двоих. Свет Грума больше не казался таким ярким, а её собственные шрамы уже не были такими глубокими и болезненными. Хана опустила глаза, её голос стал чуть жёстче: — Но не все любили их свет. Люди, которые боялись всего, чего не могли понять, пришли с факелами и мечами. Грум защищал её, а она защищала его. Они понимали, что не смогут победить, но это не имело значения. Они решили, что будут бороться до конца. Не за себя, а друг за друга. Она замолкла, оставив свою сказку висеть в воздухе, как вопрос, на который не требовалось ответа. Хисока смотрел на неё, его глаза сверкали загадочным блеском. Он усмехнулся, его улыбка была какой-то… другой. Мягче, теплее, но всё же с неизменной насмешкой. — Красиво, — протянул он, — но ты ведь не рассказала, чем всё закончилось. Хана пожала плечами, её лицо стало снова холодным. — А зачем? Концовки никогда не важны. Важно то, что они нашли друг друга. Она отвернулась, но в груди всё ещё тёплым эхом отозвались её собственные слова. Её пальцы невольно сжались на подлокотнике кресла. — Так значит, ты веришь в свет? — протянул Хисока, его тон был ленивым, но в голосе сквозила нотка настоящего любопытства. Она встретила его взгляд, острый, цепкий, словно он пытался заглянуть в неё глубже, чем ей бы хотелось. — Неважно, во что я верю, — коротко ответила она, отворачиваясь к окну. — Главное, чтобы он не ослеплял. — Хмм… — протянул он с полуулыбкой, явно размышляя о чём-то своём. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была иной — не тягучей и гнетущей, а почти спокойной, будто в этой сказке оба нашли что-то своё.

***

Отель в Ухуру, Кангория

Тишину в номере нарушал только мягкий шорох тасуемых карт. Хисока сидел на краю кровати, полураздетый, с ленивой грацией хищника, которому некуда спешить, но чьи мысли слишком беспокойны, чтобы поддаться скуке. Его каблуки изредка цокали по полу, когда он медленно двигал ногой, а старые половицы жалобно поскрипывали, будто негодуя под его весом. — Да… наверное, тогда всё и началось, — протянул он вполголоса, не отрывая взгляда от карт, которые плавно перетекали из одной руки в другую. Едва слышный хруст потрескавшегося лака на картах будто напоминал, что и они, как и сам Хисока, были свидетелями множества игр — тех, что закончились слишком рано или слишком поздно. Звуки далёкого города за окном растворялись в густой тишине комнаты, становясь почти неразличимой частью его собственных размышлений. Этот монотонный фоновый шум успокаивал, словно напоминание о незыблемости какого-то вечного порядка. Хисока улыбнулся лениво, едва заметно, с тенью иронии, которая, казалось, пряталась где-то в уголках его губ. — Хотя нет, — произнёс он чуть громче, будто прервал свои же мысли. — Я и раньше замечал величие смерти. Откинувшись назад, он опёрся локтями на мятое покрывало. Кровать отозвалась тихим, протяжным скрипом — звуком, который почему-то напоминал вздох. Его взгляд застыл на потемневшем от времени потолке. Ироничный блеск исчез из глаз, оставив вместо себя что-то вязкое, будто застывшее между воспоминанием и забвением. — Солдатский подвиг, — протянул он, понижая интонацию, словно говорил с кем-то, кого давно нет. — Ты был ничем. Просто мясом. А потом умираешь. Но красиво. Забрал с собой десяток… два… И вот ты уже герой. Толпа, цветы, фанфары. Его пальцы почти машинально скользнули по краю карты, оставляя едва различимый шорох, похожий на чей-то шёпот. Карта замерла в его руке, а он, глядя на неё, улыбнулся странно, с оттенком горечи, которая проступила сквозь лёгкую усмешку. — Особенно… — он замедлил слова, будто смакуя их, — особенно эти материнские слёзы. Выдохнув, он аккуратно положил карту на маленький столик, где она издала глухой звук, словно подчёркивая тяжесть его размышлений. Сцепив пальцы, он долго смотрел на свои руки, будто ожидая, что они раскроют ответ на вопрос, который его мучил. — Вот она. Не замечала. Плевала. Игнорировала. А теперь… плачет. Стирает пыль с памятника. «Моя кровиночка. Мой герой», — проговорил он с ленивой насмешкой, но в его глазах на миг мелькнуло что-то неуловимое, словно всполох, исчезнувший быстрее, чем его можно было заметить. — Красиво, не правда ли? — спросил он, но интонация была утвердительной, словно он давно уже вынес приговор всему миру. Хисока медленно поднялся и подошёл к окну. Его отражение в мутном стекле казалось чужим, его черты — искажёнными, размытыми, будто чьей-то неловкой рукой нарисованными на воде. Он ухмыльнулся своему отражению, но эта улыбка была безжизненной, как и стекло, по которому он провёл пальцем, оставляя почти невидимый след. — И всё же… — он покачал головой с лёгкой, притворной грустью. — Умирать слишком скучно, если никто не смотрит. Он вернулся к кровати, взял карты в руки. Теперь его движения стали ещё более замедленными, почти ленивыми, но в каждом из них чувствовалась странная, пугающая точность. Скрип половиц под его ногами напоминал далёкое эхо, словно отголосок прошлого, забытого, но не исчезнувшего. — Люди всегда противоречивы, — проговорил он, глядя на своё отражение в грязном стекле. — Сегодня они ненавидят. Завтра ты умираешь. И вдруг… они любят. Его улыбка стала шире, но в ней не осталось тепла — только холодная, едва скрытая насмешка. Одну из карт он подбросил вверх. Она кружилась в воздухе, словно осенний лист, прежде чем медленно опуститься ему на колени. — Они страдают, корчатся от боли, — продолжил он мягко, почти утешительно. — Их любовь становится безграничной. И… беспредметной. Он сделал паузу, произнеся последнее слово так, будто пробовал его на вкус, как редкое вино. Затем он наклонился вперёд, опёрся локтями на колени и уставился в пол, в пустоту, где, казалось, шевелились остатки его мыслей. — Ведь тот, кого они так ненавидели, больше не может вернуть им ненависть. Карта вновь оказалась у него в руке. Её поверхность ловила свет лампы, мерцая, как далекая звезда, и в этом свете было что-то призрачное, будто забытая мелодия. — И что тогда остаётся? — шёпотом спросил он. — Только любить. Он бросил карту на столик, и она осталась лежать там, как молчаливый упрёк. Городские огни за окном продолжали мерцать, их беспорядочный свет обволакивал комнату, наполняя её странным, почти зловещим покоем. — Ах, какая драма. Какое красивое, но бесполезное чувство, — пробормотал он себе под нос. Скрип кровати за стеной и чей-то громкий кашель прервал его мысли. Хисока усмехнулся, коротко, почти весело, и снова провёл пальцем по стеклу, будто стирая с него невидимую пыль. — Это не их вина, — сказал он наконец, голос его звучал мягко, почти ласково. — Они просто так устроены. Живут, ненавидят, грызутся. А потом… пустота. Он замолчал, подбирая слово, как стрелок целится в мишень. — И тогда в этой пустоте рождается любовь. Яркая, абсолютная. И совершенно бесполезная. Его пальцы скользнули по стеклу, оставляя ещё один тонкий след, почти невидимый в мягком свете лампы. — Они любят не человека. Они любят его отсутствие. Любят пустоту, которую он оставил. Его губы искривились в полуулыбке, странной, балансирующей между насмешкой и грустью. — И это самое красивое, что они могут сделать. И самое смешное. Его взгляд упал на лежащую на столе карту. Подняв её, он долго разглядывал её гладкую поверхность, словно пытаясь прочесть скрытое послание. — Любить того, кого больше нет. Потому что ненавидеть больше не имеет смысла. Он сел на кровать, сжимая в пальцах карту — четвёрку червей. Уголки его губ дрогнули, но на этот раз не в усмешке, а в выражении, которое на миг сделало его лицо человеческим. — Я тоже хочу, чтобы меня любили, — прошептал он, так тихо, что его слова растворились в комнате. Он поднял карту к губам, прикоснулся к ней лёгким поцелуем и на мгновение закрыл глаза. Его лицо оставалось напряжённым, словно он только что признал что-то, от чего бежал всю свою жизнь. — И я буду любить в ответ, — добавил он, с горечью в голосе. — Всем сердцем. Но это прозвучало не как обещание, а как приговор. Он резко поднялся, сбрасывая остатки мыслей, словно ненужные декорации после плохо сыгранной сцены. Карты снова заскользили между его пальцами — на этот раз с почти маниакальной скоростью. — Вот только… смогут ли они выдержать? — произнёс он, улыбаясь ярко, но эта улыбка была пуста, словно комнатное эхо. За стеной послышался глухой удар, за которым последовал раздражённый голос: — Мужик, заткнись! Иначе я сейчас приду и покажу тебе свою любовь! Хисока остановился. Его взгляд скользнул к стене, затем он тихо рассмеялся, хрипло, почти весело. Карты продолжили свой танец в его руках, словно ни один звук в этом мире не мог нарушить его собственную партию.