Природа любви

Wake from your sleep The drying of your tears Today, we escape, we escape

Exit Music (For a Film), Radiohead

***

В день X первым делом Хана отправилась на Центральный вокзал Йорк-Нью. Поток спешащих пассажиров размывал лица, создавая ощущение бесплотности — тысячи людей, все куда-то бегут, но никого нет. Она лавировала в толпе, пока не достигла нужной ячейки хранения. Остановившись перед металлическим шкафом, она на автомате потянулась к карману — ключ должен был лежать там же, где всегда. Но пальцы нащупали лишь бумажку с пометками. Мать твою... Соберись, Хана, не время тупить! Она прикусила губу, скользнула взглядом по сторонам, будто боялась, что кто-нибудь наблюдает за её беспомощностью, и принялась обшаривать карманы куртки — два верхних, два боковых, внутренний. Пусто. С видимым раздражением оперла рюкзак на колено, начала рыться в его отделениях: в одном — контейнер с энергетическими батончиками, в другом — пауэрбанк, смешанный с какими-то старыми салфетками, в третьем — пара непонятных мелочей. Но чёртов ключ так и не попадался. Очередная волна людей, проходя рядом, толкнула её локтем. Хана тихо выругалась, обхватила рюкзак, перетянула его на другое плечо и снова приступила к ревизии собственных карманов. Снова верхний, снова боковой. И вдруг — холодный металл чуть уколол пальцы. Это ж надо, в кармане, который я проверяла минуту назад! Фокусница чёртова… — Ладно, — пробормотала она полушёпотом, ощущая, как сердце выбивало морзянку тревоги прямо под яремной впадиной. — Держи себя в руках, Хана. Нельзя провалиться уже на таком этапе. Она выпрямилась, огляделась и наконец-то вставила ключ в ячейку. Прежде чем повернуть, она набрала код, переданный ей Миллуки. Код менялся каждый день — ещё одна мера предосторожности, если кто-то решит вскрыть ячейку. Только тогда она повернула ключ с театральной неспешностью актрисы, открывающей дверь в третьем акте трагедии. Внутри обнаружились два небольших пакета. Первый был жёстким на ощупь — внутри оказались брачный контракт, ключи, детали плана и поддельные документы. Ничего неожиданного. Второй, напротив, весил больше, чем ожидалось. Ладно, позже. Сейчас не до этого Оглянувшись, она убедилась, что никто не обращает на неё внимания. Пакеты исчезли в её сумке, а она сама растворилась в людском потоке, направляясь к следующему этапу.

***

Хана сидела за столиком у окна и машинально водила пальцем по керамическому ободу кружки, будто пыталась стереть грань между «надо» и «хочу». Перед ней лежал контракт, и она перечитывала его снова и снова, пытаясь уловить скрытые подводные камни. Или мины замедленного действия? «Настоящий договор вступает в силу с момента регистрации брака и регулирует имущественные и обязательственные отношения сторон на период его действия и после его расторжения». Всё логично. Никаких сюрпризов. Она перевела взгляд ниже. «Стороны подтверждают, что вступают в брак добровольно, без принуждения, осознавая его правовые последствия, в соответствии с законодательством Соединённых Штатов Сагельты». Ну да. Добровольно. Насколько может быть добровольным выбор из ограниченного числа вариантов. Следующий пункт был важнее: «Стороны обязуются внести согласованную сумму на совместный эскроу-счёт, доступ к которому ограничен условиями настоящего договора. В случае расторжения брака ранее двенадцатимесячного срока, инициатор обязуется выплатить другой стороне сумму, эквивалентную внесённому капиталу, увеличенному в десять раз. Доступ к средствам на данном счёте возможен только при расторжении брака по истечении указанного срока либо по решению суда». Десять раз. Хана сжала губы. Это было необходимо. Это был её предохранитель. Хисока мог сколько угодно играть в свои игры, но преждевременный развод теперь обходился бы ему гораздо дороже. Она продолжала читать, чувствуя, как спина покрывается морозной коркой. «Стороны обязуются поддерживать совместное проживание по единому месту регистрации, что могут проверить миграционные органы. Нарушение данного условия может стать основанием для пересмотра статуса брака в порядке, предусмотренном законодательством». Хана остановилась. Совместное проживание. Слова вдруг обросли когтями и впились в кору больших полушарий. Не просто фиктивный брак, а жизнь под одной крышей с Хисокой. Она знала это с самого начала. Согласилась на эти условия. Но видеть это, прописанным официальным языком, — другое дело. Совместное проживание было не просто формальностью: в глазах закона оно подтверждало её статус, давало возможность закрепиться в системе. Пока ещё нет — предстоял месяц ожидания, оформление документов, интервью с миграционной службой... Но без этого условия договор не имел бы юридической силы: для таких, как она, правила были жёстче. Неучтённая демографическая единица. Так называли в документах тех, кого система не просто не учла, а сознательно вычеркнула. Люди, чьё рождение оказалось нежелательным фактом, который проще игнорировать. Для них даже брак не давал стопроцентных гарантий. Она отпила кофе — ледяной, безвкусный. Хисока бы, наверное, сказал, что это она его заморозила своей сосредоточенностью... Смогу ли я это выдержать? Вопросов, как всегда, куча. Ответов — как алмазов в горе метеорского мусора. И всё же. Иногда тревоги стоит отложить, иначе можно сойти с ума и никуда не двинуться. Она закрыла папку, словно надеялась спрятать вместе с ней и свои сомнения. Просто пойду дальше. А что ещё остаётся? Её взгляд невольно задержался на втором пакете. Она попросила у Миллуки всё, что у него было на Хисоку. Золдики наверняка хранили информацию на каждого, до кого могли дотянуться, будь то цель, враг или просто объект интереса. Их архивы напоминали кладбище теней, где каждое имя было не просто строкой в файле, а черновиком эпитафии, ждущей высечки на камне. Но Миллуки явно не хотел делиться. Сначала делал вид, что не понимает, чего от него хотят, потом ссылался на нехватку времени и более важные дела. Тянул время? Подогревал интерес? Или же тревогу? Однако, когда она напомнила ему об их уговоре, он всё же уступил — с плохо скрытым раздражением. Этот пакет и был той самой уступкой. Скорее вынужденной, чем добровольной. Что он ей отдал? То, что действительно считал важным, или лишь то, что не жалко потерять? Не исключено, что он исказил часть информации: подмешал ложь в правду, замаскировал пробелы. Из вредности, из принципа — или для того, чтобы она никогда не смогла сложить цельную картину. Раз он поделился, значит, видел в этом выгоду для себя. Она провела пальцами по краю упаковки, медленно разрывая её. Флешка и записка. Её взгляд сразу зацепился за размашистый, ленивый почерк Миллуки. «Прежде чем сотрудничать с этим фокусником, посмотри». Металлический корпус носителя потенциально компрометирующей информации будоражил сильнее, чем остывший кофе. Она машинально вертела флешку в руках, сжимая её чуть крепче, чем следовало. Он пытается её запугать... или предупредить? Нет, вряд ли предупредить. Человек, который однажды продал её за десять миллионов, вряд ли заботился о её благополучии. Запугать. Или всё же... — Ты так задумалась, что даже кофе успела заморозить. Она вздрогнула. Из глухого беспокойства её вытащил знакомый голос. Подняв глаза, она машинально ожидала увидеть его в привычном вычурном образе — с гротескным макияжем, пестрыми штанами или хотя бы чем-то из своих театральных аксессуаров. Но… ничего подобного. Перед ней сидел человек, в котором на первый взгляд не было ничего от циркового фокусника: дешевая рубашка из ближайшего масс-маркета, простые брюки. Ткань сидела неидеально, рукава чуть длинноваты, будто он купил всё это в спешке, схватив первое попавшееся с распродажи. Её взгляд скользнул по его плечам. Видеть Хисоку без фирменного эпатажа было так же непривычно, как смотреть на маску, вдруг оказавшуюся пустой. Будто весь цирк уехал, забрав с собой его вычурную личину, оставив нечто эфемерное, незавершенное. Она провела пальцами по своей куртке. Кожзам, потёртые джинсы — ничего особенного. Обычная одежда для обычного дня. Даже в этом они словно негласно договорились подчеркнуть «бессмысленность» сегодняшнего события. Но чем больше она смотрела на это, тем больше в этом просматривалась какая-то тщательно выстроенная сценография. Такое тщательное безразличие… Когда-то ей казалось, что если кто-то тратит столько усилий, чтобы выказать пренебрежение, значит, он действительно ничего не чувствует. Теперь она видела это иначе. Равнодушие не требует стараний. Но они оба почему-то старались. Хисока, сидя напротив, лениво отпил её паршивый кофе. Его лицо скривилось, будто он попробовало прокисшее молоко, но глаза не переставали смеяться над собственным спектаклем. — Ну давай посмотрим, что тут у тебя, — раздался его ленивый голос, прерывая её мысли. Он небрежно поставил чашку и, пододвинув к себе её папку, вновь раскрыл все те неудобные пункты, к которым возвращаться совсем не хотелось. — Да, дорогая, — протянул он с ленивой ухмылкой, скользя взглядом по контракту, — ты как всегда... впечатляешь. — Это стандартная мера, — Хана пожала плечами с тем же отстранённым спокойствием, с каким обсуждают страховку. — Ты сам сказал, что брак — это игра. Значит, нужны правила. — Ах, снежинка, — он отложил ручку, чтобы внимательнее обвести её взглядом, смакуя момент, — правда думаешь, что я решу разводиться так скоро? Это же разрушит всё удовольствие. — Речь не о твоём удовольствии, а о моей безо... Она запнулась — всего на секунду, но этого хватило. — ...моих юридических гарантиях. Хисока приподнял бровь. Уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку, но он не сказал ни слова. — Ладно-ладно. Он ухмыльнулся шире и с притворной задумчивостью наклонил голову набок. — И жить вместе? Так не терпится оказаться со мной наедине в более тесном помещении? Хана закатила глаза. — Ты согласен или нет? — произнесла она твёрдо. Он точно мог выскользнуть из любых обязательств, если бы захотел. К её удивлению, Хисока не стал спорить. Молча подписал контракт, выведя широкую подпись, словно финальный штрих в одной из своих затей. — Готово, — произнёс он, передавая ей бумаги. — Теперь я твой. Хоть на год. Хоть в гробу... или где ещё так тесно, что места хватит только на двоих? — В гробу место только на одного, дорогой. Хана холодно вбила финальный гвоздь в крышку его подначек.

***

Теперь они сидели в очереди на регистрацию брака. Просторное здание городской мэрии гудело, словно растревоженный улей. Голоса сливались в бесконечный шум: кто-то спешил к стойкам, кто-то торопливо подписывал бумаги, а кто-то просто устало ждал, смирившись с неизбежной бюрократией. Хисока, словно король в изгнании, развалился на неудобном пластиковом стуле с той наглой грацией, что разительно отличала его от остальных. Пальцы, лениво касавшиеся губ, напоминали движение кошки, а не человека, готовящегося к бумажной волоките. На его губах играла полуулыбка, напоминающая детскую, но насмешливую. Хана же сидела собранно, нервно перелистывая уже зачитанный буклет. Её поза напоминала часовую пружину, готовую распрямиться с убийственным щелчком. — Ты волнуешься так, будто мы идём на собственное похищение, — протянул Хисока, с лёгким любопытством глядя на её нахмуренный лоб. — Я просто пытаюсь сделать всё правильно, — отрезала Хана, не поднимая глаз. — Уверена, ты даже не представляешь, сколько всего придётся пройти после сегодняшнего дня: документы, интервью, доказательства... — Ах, доказательства, — его голос почти мурлыкал, — а что, нам придётся продемонстрировать, как мы «любим друг друга»? Он наклонился ближе, ухмылка оставляла на лице бумажные порезы даже на расстоянии. Хана резко захлопнула буклет и метнула в него взгляд, полный усталой злости. — Перестань. Тебе хоть раз приходилось думать на три шага вперёд? Это не цирк и не бой, а целый процесс. Если хоть одна деталь не сойдётся, меня упекут за решётку, а тебе, возможно, влепят административку, а то и уголовку. — Звучит как приглашение к развлечению, — протянул он, скрещивая руки за головой и глядя в потолок. — Давно я не раскладывал такой сложный пасьянс. Она покачала головой, стараясь не обращать внимания на его провокации. Усталость точила ножницы, а раздражение резало ими шелк спокойствия. — Они зададут любые вопросы: о твоём любимом фильме, актёре, о том, что ты ешь на завтрак. Если хоть в чём-то не совпадут данные, они это заметят. Хисока снова подался вперёд, внимательно глядя на неё, словно видел впервые. — А разве ты не скажешь им, что я питаюсь твоим отчаянием и запиваю его твоим раздражением? Хана закрыла глаза и глубоко вдохнула. — И зачем я на это согласилась... — Потому что я подошёл идеально, — невозмутимо ответил он, касаясь подбородка с видом знатока. — Впрочем, — зрачки вспыхнули холодным синим пламенем зажигалки в руках пиромана, — если чиновникам этого мало, мы можем устроить шоу. — Какое ещё шоу? — Хана прищурилась. — Я же не актриса, если ты не заметил. — О, тут ты ошибаешься, снежинка. Ты лучше меня справляешься с иллюзиями. Просто на твоих иллюзиях стоит печать «не подлежит продаже». Она не удержалась и улыбнулась, хотя тут же постаралась спрятать улыбку. Он что, поддерживает меня? Мысль о том, что в этой игре он не против неё, а скорее на её стороне, казалась странной. В его словах не чувствовалось издёвки — лишь лёгкое признание её навыков. Неужели может быть... легко? Она тут же отмахнулась от этой мысли. — Ладно, — вздохнула Хана, оставив буклет в покое. — Нам нужно согласовать ответы, чтобы не споткнуться. — О, хочешь сыграть со мной в «двадцать вопросов»? — оживился Хисока, словно ребёнок, увидевший сладкую витрину. — Ты не воспринимаешь это всерьёз, да? — спросила она, устало на него посмотрев. — Я всерьёз воспринимаю тебя, — неожиданно ответил он, а затем снова изобразил свою фирменную улыбку. Её поза замкнулась в геометрию снежинки — идеальной и хрупкой. От его простых, будничных слов в груди вдруг потеплело — словно после долгого холода её коснулось что-то тёплое и уютное. На миг она ощутила незнакомое, но приятное покалывание: это было облегчение. Она поспешно отогнала это чувство, чтобы оно не растопило её заиндевевший покров, и поднялась, сжимая буклет в ладони. — Хорошо, давай убедим всех, что мы идеальная пара. — Убедить кого-то в том, что я идеален? — хмыкнул он. — Вопрос времени. — Я верю в тебя... к сожалению. Хисока лениво улыбнулся и продолжил что-то перебрасывать в руках, словно невидимую колоду. — Не волнуйся. Я никогда не разочаровываю, — протянул он, едва прищурившись. — Разве что люди сами просят об этом. Наконец на табло высветился их номер, и они вошли в кабинет. Молодой мужчина с густыми усами, сидевший за столом в тесном офисе, медленно проверял документы, выглядя так, будто видел подобное миллион раз и давно перестал удивляться. — Значит, вы оба хотите оформить брак сегодня? — спросил он, поднимая взгляд. — Да, — уверенно ответила Хана. — Мы принесли все необходимые бумаги. — Угу, — откликнулся чиновник, скользнув взглядом по Хисоке, который лениво опирался на стол и разглядывал значок на его лацкане. — Надеюсь, у вас сегодня не слишком много пар? — вдруг спросил Хисока, притворно вежливо. — Я не люблю ждать. Чиновник приподнял бровь, но ничего не сказал, снова погрузившись в бумаги. — Хорошо, документы в порядке. Вы распишетесь, и вам выдадут временное свидетельство о браке. На его основании вы сможете подать заявку на получение временного разрешения на проживание и работу, — проговорил он заученным тоном. — А дальше нас ждёт интервью с иммиграционной службой, — кивнула Хана. — Мы в курсе. Чиновник коротко взглянул на неё. — Вы берёте фамилию супруга? — Нет. Хана произнесла это ровным голосом, но внутри уже была готова к разговору. — У вас ведь нет зарегистрированной фамилии, — невозмутимо ответил чиновник. — Согласно миграционным требованиям, лица без установленного гражданского статуса должны принять фамилию супруга или опекуна. Вот она, несвобода. — Ханами. Он даже не моргнул. — Я имею в виду фамилию супруга, — уточнил он, словно её мнение здесь ничего не значило. Она сжала зубы — почти. Он знал, что она скажет. Фамилия супруга уже была в документах, чиновник мог просто переписать её, не тратя времени. Но ждал, когда она произнесёт это вслух. Ритуал бюрократического унижения — размеренный как удар гильотины, отточенный поколениями клерков. Ты — не человек. Ты — пункт в системе. А пункт не выбирает, что в него вписывают. Она вдохнула воздух, густой от унижения, и выдохнула его обратно сталью в голосе. — Мороу. И, разумеется, Хисока не мог не встрять. — Значит, Хана не может взять любую фамилию? — произнёс он, будто удивляясь. Чиновник кивнул. — Система требует привязки. — Прямо как кличка для собаки, — задумчиво протянул Хисока, склонив голову набок. Хана почувствовала, как внутри всё на миг сжалось. Чиновник не подал виду, но сжал губы чуть крепче. — А если я тоже откажусь от своей? — поинтересовался Хисока. — Тогда ей какую дадут? Чиновник выдохнул, как человек, повидавший многое. — Если у вас не будет фамилии, потребуется отдельная процедура верификации. Обычно система присваивает фамилию по месту последнего официального пребывания или по имени первого законного опекуна. — Фу-у-у, какая скука, — махнул рукой Хисока. — А я-то думал, можно что-то ввести наугад: «Хисока Великолепный» или «Хисока Разрыватель Бюрократических Цепей». Чиновник не дрогнул, но в его глазах мелькнуло лёгкое утомление. — Такие варианты не предусмотрены. — Жаль, — хмыкнул Хисока, откинувшись назад. — Какой простор для творчества упускаете... Он скользнул по Хане быстрым взглядом, и улыбка на его губах приобрела опасную хищную линию. Он снова поддразнивает меня? Такая уж у него тактика — усыпить бдительность, прикидываясь простачком, а затем нанести удар в тот момент, когда соперник расслабится. Как только позволишь себе поверить в его безобидность, кинжал тут же блеснёт за улыбкой. Сяо ли цан дао. Одна из знаменитых Тридцати шести стратагем: заставь противника поверить в твою безобидность и напади, когда он меньше всего этого ждёт. Хана не питала иллюзий — она знала, с кем имеет дело. Но чем именно он ударил? Если только… Оу. Наконец чиновник кивнул и показал, где расписаться. — Подпись здесь и здесь. Хисока взял ручку, но перед тем как подписать, обернулся к Хане, улыбаясь игриво: — Ты уверена, что готова к такой ответственности? — произнёс он притворно-серьёзным тоном. Улыбка. Кинжал. Опять. А у неё есть выбор? Когда ты уже висишь на канатах, остаётся только биться до конца. — Ещё как, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, словно вопрос был лишь формальностью. Он ухмыльнулся и поставил свою подпись, будто разыгрывая эффектный карточный фокус. Потом лениво покрутил бумаги в руках и вернул их чиновнику. — Тогда вперёд. Чиновник собрал документы и произнёс: — Поздравляю. Теперь вы официально женаты. Вот ваше временное свидетельство о браке. Через тридцать дней получите постоянное. Хана взяла документ, кивнула. Когда они вышли, она посмотрела на Хисоку. Тот, как всегда, выглядел непринуждённо, словно держал в зубах контрамарку в цирк абсурда. Она опустила взгляд на бумагу в своих руках. Вот и всё? Пара подписей — и теперь я чья-то жена? Реальность перекосилась, как кривое зеркало в комнате смеха, где смеяться не хотелось. Её буквально перезаписали в системе, как статистическую единицу, которой нужна привязка. Она сжала документ чуть крепче, а потом вморозила дрожь в ледяной кокон самоконтроля. Мосты горели сзади. Рядом Хисока потянулся, его суставы щёлкнули кастаньетами циничного фламенко. — Ну что, миссис Мороу, теперь отправимся в медовый месяц? — улыбка раздвинула границы лица, как трещина на фарфоровой маске. Она медленно подняла на него взгляд. — На кладбище? Он приподнял бровь, но улыбка только расширилась. — Да, поищем гроб для двоих. — Может, лучше склеп? — Хана склонила голову, с серьёзностью архитектора, проектирующего собственную гробницу. — Миграционной службе нужно видеть, что мы живём вместе в недвижимом имуществе, а гроб слишком легко перенести. Воздух кристаллизовался в бриллиантовую паузу. Потом он рассмеялся — не обычным хихиканьем, а глубоким смехом, будто смакуя её шутку. — О-о, снежинка... — он сцепил пальцы, его взгляд сверкнул, скользя по ней с новым интересом. — Твоё чувство юмора могло бы заставить меня влюбиться, если бы я в это верил. Светлые брови сошлись, как два айсберга в полярной тишине. На мгновение показалось, что он вложил в слова нечто большее, чем привычный камуфляж из язвительных оборотов. Верил? Во что? В любовь? Вопрос застрял меж рёбер как тупиковая пуля. — Идём, — только и сказала Хана. — Нам нужно обсудить детали. Поблизости есть кафе в парке. — Смотрю, ты любишь парки. — Хочется верить, что люблю. Слова сорвались спонтанно, и она вдруг осознала, что в них есть скрытый смысл. Любовь для неё — это тишина. Как парк. Место, где можно просто быть, где не нужно притворяться кем-то ещё, где не надо доказывать, что заслуживаешь жить. Но если никогда не было такого места, можно ли в него поверить?