Природа любви

Ace on an unbroken line, Ace of Hearts! Mariner of the time, another Ace of Hearts! Sweet procession of cards that you take From each Victorian box that you make!

You break the Ace of Hearts that break too much The Hearts that cannot be refused on your watch Break the Ace of Hz!

Ace of Hz, Ladytron

***

Сахарная пудра оседала на его пальцах белым налётом. Хана смотрела, как Хисока разворачивает гигантский крендель с глазурью. Его пальцы скользили по обёртке, словно снимали кружевное бельё с невинного тела. Первым делом он поднёс освобожденную булку к лицу. Его ноздри расширились, вдыхая аромат так, будто это был парфюм с феромонами — глубоко, с наслаждением. Что, простите? Затем, слегка склонив голову, он провёл кончиком пальца по толстому, липкому слою глазури и, задержав паузу, облизал его медленно, смакуя, будто пробовал нечто запретное. Хана молча замерла с наполовину откусанным буррито. — Ты… что делаешь? Хисока не ответил сразу. Он терпел мгновение, словно позволял вкусу раскрыться, а затем закатил глаза, чуть выгибая шею назад. — Хммм… сладенько. Это было… Нет, это точно было намеренно. — Ты вообще собираешься его есть? — спросила она, подозревая, что и этот вопрос он сделает частью своей игры. — Или продолжишь с ним флиртовать? Хисока весело фыркнул, обводя её взглядом, как будто только что получил искреннее удовольствие. — Ах, снежинка, ты ж меня знаешь. Мне нужно почувствовать связь с тем, что я потребляю. — Какой ужас. — Это ведь… интимный процесс, — он ухмыльнулся, проведя языком по краю кренделя так, что сахарная глазурь чуть натянулась перед тем, как раствориться. Её ресницы дрогнули, как крылья бабочки, приколотой к коллекции его провокаций. Зачем…? Нет, серьёзно. Зачем? — Ты что, пытаешься довести эту эрегированную булку до оргазма? Он застыл, словно карточный домик перед падением — секунда хрупкого равновесия. А потом в его глазах загорелся какой-то совершенно мерзкий, довольный огонёк. — Хм? — Крендель, Хисока, — она старалась сохранить ровный тон, но внутри всё сжималось от осознания, что она только что дала ему идеальную зацепку. — Ты ешь его так, будто у тебя с ним роман. Хисока на секунду сложил губы в задумчивую линию, потом облизнул палец и наклонил голову. — Ой, дорогая… а ты ревнуешь? Она выдохнула сквозь сжатые зубы. — Господи. — Как приятно, что ты беспокоишься о наших отношениях, — его пальцы впились в тесто, будто в бедро любовника, резко рассекая крендель надвое. Сахарная плёнка лопнула с влажным звуком, заставив её непроизвольно сглотнуть. — Разве ты не знала? Я всегда сначала пробую на вкус… Он приподнял веки, выпустив взгляд-крючок, цепляющийся за каждую её микротрещину в броне. Палец провёл по краю чашки, оставляя жирный след от глазури: — …а потом решаю, стоит ли глотать. Хана втянула глоток кофе так резко, будто это был яд, который нужно обезвредить кислотой сарказма. Горло сжалось, но губы дрогнули лишь в намёке на усмешку: Идиот. Сам не знает, что уже проглотил крючок с леской. Она откинулась назад. Её челюсти двигались с механической точностью, будто перемалывали не овощи, а его двусмысленности. Потом резко протянула руку, ухватила крендель и выдернула его из пальцев Хисоки, прежде чем он успел среагировать. — Всё, хватит, он уже натерпелся. Он бросил на неё взгляд полный преувеличенной печали, будто она только что отняла у него не просто выпечку, а любовь всей жизни. — Ну-ну, какая жестокость… Он с лёгкой грустью посмотрел на искалеченный остаток булки. — Так жаль… Нам было хорошо вместе. Она закатила глаза и молча откусила очередной кусок своего буррито. Почему-то она не сомневалась, что он ей это ещё припомнит.

***

Парк был обманчиво спокойным. Гул голосов, редкий детский смех, шелест листвы. Всё это создавалo иллюзию нормальности — нечто далёкое от того, о чём они говорили. Хана, устроившись на лавке с планшетом, просматривала данные, сверяясь с картой. Хисока, развалившись рядом, лениво доедал остатки кренделя, периодически бросая на неё взгляд — словно ждал, когда ей надоест его присутствие. Она вдохнула, пальцы заправили прядь за раковину уха — жест, отточенный для сокрытия дрожи. — Раз уж ты наелся, пора заняться делом, — произнесла она с явной собранностью. — Миллуки выяснил кое-что важное. Хисока приподнял бровь, язык выписывал восьмёрки вокруг подушечек пальцев — ритуал очищения после убийства её спокойствия. — Ах, мой маленький гений снова решил блеснуть? — лениво протянул он. — И что же он раскопал? Хана проигнорировала его тон, включила планшет и пролистала карту. — Мы уже знали место и примерное время, — она увеличила изображение, показывая на точку. — Оказывается, что это ангар в порту — туда их доставят перед отправкой на корабль. У нас будет около двадцати минут на манёвр. Если не успеем — придётся вытаскивать их на воде. Она быстро взглянула на него. — Будем работать на двух фронтах. Я отвлекаю охранников на входе, ты создаёшь хаос внутри. Хисока кивнул, словно это было самым естественным делом в мире. — Шум на востоке, удар на западе. Тело Ханы превратилось в маятник, застывший между «ага» и «о черт». Где-то в груди щелкнул предохранитель. Так… это же… Шэн дун цзи си. Одна из какинских стратагем. Неужели он… Она знала, что в Сагельте такие вещи не популярны, но в Какине их даже проходили в школе. Он произнёс это как простую фразу. Без намёка. Без лишних эмоций. Но она уже не могла не видеть связь. Она ничего не сказала. Но теперь смотрела на него иначе. Хана переключила планшет на следующую точку маршрута. — Они уже догадываются, что информация утекла, — продолжила она. — Если что-то пойдёт не по плану, придётся быстро менять стратегию. Хисока покачал головой, явно наслаждаясь её сосредоточенностью. — Ах, снежинка… — он прикоснулся к планшету кончиками пальцев, как будто мог уловить суть плана через экран. — А ты всегда так серьёзна? — Да. — Как скучно. — Как стабильно. Он усмехнулся, но больше не стал спорить. — Им не нужно устраивать погоню, — добавила она, переключая карту. — Полиция уже под контролем мафии, они будут останавливать машины и проверять документы. Нам нужно будет проехать через блокпост как семья с детьми. Он замер, явно предвкушая момент. — О, ты уже придумала роль для меня? — Да. Ты будешь проблемным подростком. Ну да, подросток ростом два метра с прессом из камня. Конечно. Пауза. Хисока медленно моргнул. — Хана, ну ты просто… Он развёл руки в стороны, демонстрируя всю свою двухметровую массу чистых мышц и наглости. — Я? Подросток? — Ну, ведёшь себя ты соответствующе, — невозмутимо парировала она. Он фыркнул, откидываясь назад. — Неужели я не тяну на заботливого папочку? — Абсолютно нет. — Как грубо… Она сосредоточилась на планшете. — Так что тебе достанется роль старшего брата, который давно перерос свою семью, но до сих пор живёт в подвале. Хисока намеренно медленно прикусил палец, словно переваривая услышанное. — Ох, милая… Это был удар. Хана даже не посмотрела в его сторону. — Ну знаешь, твои игры с едой сильно понизили твой уровень развития в моих глазах. Он изучающе посмотрел на неё, прищурившись. — А значит, ты будешь моей милой мамочкой? Хана моргнула, как будто физически почувствовала удар. — …Меня тошнит от этой фразы. — О-о, снежинка… — он довольно растянул губы в улыбке. — Какая суровая матушка мне досталась. Она устало провела рукой по лицу. — Во сколько же я тебя родила? Вопрос был риторическим, но… — В десять, наверное, — радостно предположил он. Лёгкие сжались в комок, выталкивая хриплый звук: — Господи... На вдохе воздух ворвался в грудь, как нож в ножны. На секунду она закрыла глаза, медленно считая до трёх. Пальцы слегка сжались на планшете. Выдох. Когда она снова заговорила, в её голосе не осталось ни колебаний, ни тепла — только холодная собранность, словно этого разговора никогда не было. — Нам нужно заехать в молл, переодеться, сменить машину. У нас будет максимум двадцать минут на это. Она указала на точку на карте, игнорируя его ухмыляющийся взгляд. — А после этого единственная нормальная дорога в Метеор-Сити ведёт через пустыню Гордо. Если нас всё-таки вычислят… — она посмотрела на него. — …то нам придётся воспользоваться единственным способом уйти быстро. Он взглянул на неё с ещё большим интересом. — Оу? Она провела пальцем по экрану. — Обрыв. Он наклонился ближе, изучая карту. — Ты хочешь, чтобы мы прыгнули с обрыва? — Нет, я хочу, чтобы ты придумал, как мы это сделаем. Он откинулся назад, и его улыбка стала шире. — Я люблю импровизацию. Хана подавила раздражение. Импровизация? Отлично. Почему бы не вплести в и без того хрупкую ткань их плана ещё и элемент случайности? Она знала, как манил его риск, как азарт зажигал в нём едва уловимую искру. Но эта его беспечность… Она искушала её совершить что-нибудь настолько радикальное, что пальцы невольно сжались, будто готовы были действовать самостоятельно. — Ладно… у нас есть ещё пара дней, чтобы ты подумал, — сказала Хана, скрестив руки. — Но если со мной что-то случится, тебе придётся сесть за руль. Ты умеешь водить? Хисока прищурился, и в его взгляде мелькнула озорная искра. — Пасс, извини, дорогая, но у меня на машины совсем не стоит, — с притворной серьёзностью произнёс он. Что?! Мышцы Ханы закостенели, будто кровь в жилах превратилась в свинец. Веки сузились, высверливая в нем невидимую точку для воображаемого прицела. Иногда его абсурдные замечания напрочь разрушали любые стены её терпения. Как можно свести к подобной нелепости план, от которого зависит жизнь пятерых детей?! Она глубоко вдохнула. — У тебя и не должно на них стоять. Тебе нужно всего лишь завести машинку, дергать рычажки и крутить колесико, пока она не доедет из точки А в точку Б. Он медленно наклонил голову, изучая её с видом искреннего интереса. — Мне нужно завести её? Он прикрыл глаза, словно смакуя слово. — Хм. Думаешь, машине будет приятно, если я, как ты сказала, заведу её, но в этом не будет искренности? Хана медленно моргнула. — Нет… — А вдруг она почувствует, что я просто использую её… и не поедет? Она выпустила воздух сквозь стиснутые зубы. — Хисока… — Ну а что? — он картинно развёл руками. Он указал на дорогой красный кабриолет на парковке — блестящий, с кожаными сиденьями и безукоризненной полировкой. — Хочешь сказать, что владелец этой машины не зовёт её своей малышкой? Хана посмотрела на кабриолет. Потом снова на него. Глубокий вдох. Очень глубокий. — Ты реально сейчас споришь со мной от лица машины?! Хисока лениво улыбнулся. Он наклонил голову, будто раздумывая, и небрежно бросил: — А ты уверена, что её сердце застучит, если завести его холодными руками? Она уже собиралась ответить, когда мимо вдруг прошёл мужчина — очевидно, хозяин автомобиля. Они оба автоматически умолкли. Хисока приподнял бровь, наблюдая как незнакомец останавливается у яркого кабриолета. Его ладонь медленно поползла по боку машины, пальцы дрожали от напряжения, будто стремясь проникнуть в малейшие щели кузова. Заметив пылинку на зеркале, он прижался губами к холодному стеклу, оставив влажный след. Он что... облизывает её? Хана непроизвольно сглотнула, наблюдая как его бедра ритмично дёрнулись, «случайно» задев тканью брюк, крышку отверстия бензобака. Внезапно он шлёпнул машину по задней части, громкий хлопок слился с вкусным похотливым чмоком. Будто сказал: «Хорошая девочка», — и послал воздушный поцелуй. — Интересная техника парковки, — прошипел Хисока, намеренно растягивая последний слог. Мужчина тем временем открыл дверцу и сел за руль. Казалось, он буквально обнимал кожаные сиденья, разваливаясь в них так, словно это нежное лоно. Руки изучающе прошлись по рулю и приборной панели, и даже через стекло было видно, как он на миг закрыл глаза и тихонько выдохнул, будто получил мини-оргазм. Затем раздалось низкое урчание двигателя — кабриолет ожил, отвечая на ласку хозяина. Мотор урчал, как довольная кошка, которую нежат теплом и гладят ровно там, где ей нравится. Мужчина улыбнулся, бросил короткий взгляд в зеркало, сделал пару наигранных, как из «сочной» рекламы, движений руля — и дал по газам, скрывшись за ближайшим поворотом, оставив за собой шлейф слегка подгорающей резины и изрядную порцию недоумения. Хана резко дёрнула головой, слюна стекающая по её подбородку внезапно напомнила о дешевых отелях из прошлого. — Идиотский фетиш, — выдохнула она, пытаясь скрыть дрожь в коленях. Хисока наклонился ближе, его ухмылка напоминала кота, выигравшего партию в покер на последней карте: — Ну что, снежинка? Признаёшь гениальность моей теории? Хана щёлкнула языком, жестом, отточенным за годы общения с клиентами, чьи фантазии стоили дешевле грязных носков: — Знаешь, я видела полно мужиков, которые шепчутся со своими портмоне. Один даже женился на кошельке — золотом, между прочим. — Она провела ногтем по рукаву, оставляя царапину на коже. — Но ты, кажется, первый, кто всерьёз защищает права машин на активное согласие. Её взгляд скользнул к исчезающему кабриолету: — Хорошая тачка. Наверное, платит алименты своей прошлой владелице. Хисока рассмеялся, но звук получился резким, как скрип несмазанных шестерёнок: — А ты не думала, что он её просто… любит? — Любовь — это когда ты платишь за бензин, а не шлёпаешь по багажнику, как школьник по заднице одноклассницы. — Она выдохнула дымом несуществующей сигареты. — Но кому я это говорю? Я уверена, ты даже на такси не ездишь без флирта с водителем. Он приложил руку к груди с театральным ужасом: — Оскорбляешь! Я всегда искренен с двигателями внутреннего сгорания. — Искренне жалок. — Хана резко встала, отряхивая крошки несуществующего ужина с коленей. — Ладно, цирк закрыт. Готовься к тому, что за руль всё же сядешь. — Но… — Не бойся, — она повернулась, бросая через плечо: — Если застрянем в пустыне, разрешу тебе поухаживать за кактусом. У него, в отличие от машин, колючки в нужных местах.

***

Воздух в парке был тёплым, но свежим, пропитанным лёгким ароматом хвои и влажной земли. Вдоль дорожек аккуратно высились араукарии: причудливо симметричные ветви напоминали миниатюрные спиральные лестницы, ведущие в никуда. Хана провела пальцами по жёстким иголкам — они слегка кололись, почти гипнотически возвращая сознание в момент «здесь и сейчас». Это было осязаемо. Это было настоящее. В отличие от фигуры, идущей рядом. Она украдкой взглянула на Хисоку. Без его сценического образа, без гротескных оттенков обычного представления о себе — просто человек. И оттого казался почти нереальным. Он не шёл, а словно скользил, растворяясь в вечернем воздухе, будто мог исчезнуть в любой миг. Пальцы сами впились в колючки, будто тело, вопреки разуму, искало якорь в его сюрреалистичном присутствии. — Что дальше? — внезапно спросил он, не глядя на неё. Она на миг замерла, не сразу уловив, о чём он. — Не знаю, — призналась, сдвинув брови. Её голос расколол тягучую тишину, слишком плотную от чего-то, чего она пока не понимала. Он покосился на неё, но не остановился: — Тогда давай поиграем в двадцать вопросов. Хана задумалась, потом улыбнулась, покачав головой: — Может, лучше двадцать догадок? Он впервые посмотрел на неё с неподдельным интересом: — Это как? — Мы наблюдаем друг за другом и делаем догадку, — она чуть сильнее сжала иголки араукарии, будто проверяла собственную идею на себе. — А другой должен подтвердить или опровергнуть. Хисока замер на секунду, потом улыбнулся — медленно, лениво, с таким видом, словно уже предвкушал что-то увлекательное: — О-о, снежинка… это звучит куда интереснее. — Я первая угадываю! — выпалила Хана, перебив его. Хисока сузил глаза: — Как по-детски. Она вскинула подбородок с упрямой решимостью: — Неважно, как это выглядит. Я первая сказала «я первая», значит, я первая. — Не было такого правила, — возразил он, продолжая смотреть на неё с ленивой насмешкой. — Теперь есть, — отрезала Хана. Он грациозно опустился на ближайшую скамейку, чуть театрально взмахнув рукой, словно готовился к выступлению: — Ладно. Только не разочаруй меня своей догадкой. Хана не села рядом, будто сцена принадлежала ей, а он был лишь зрителем. Она начала ходить туда-сюда, глубоко погружённая в мысли, пока не остановилась, посмотрев на него с лёгким вызовом: — Я думаю, ты сам выбрал себе имя. Хисока слегка приподнял бровь, но не более; его лицо оставалось непроницаемым, хотя в уголке губ зашевелилась тень улыбки: — И с чего такой вывод? — Ну, во-первых, ты весь такой борец за собственную уникальность, — Хана скрестила руки на груди. — Но дело даже не в этом. Когда мы были в ратуше и там всплыл вопрос с моей фамилией, ты так посмотрел… словно хотел меня задеть. Она прищурилась, вспоминая подробности: — И я задумалась: а что тебя задело именно в тот момент? Потом поняла: ты имел право выбрать себе имя, а я — нет. Он улыбнулся, но никак не прокомментировал, лишь чуть развёл руками, мол, «интересное предположение», не больше. — Но это ещё не всё! — Она сделала шаг вперёд, в голосе появился азарт детектива, раскрывающего сложную головоломку. — Твоё имя — это ребус. Слова заставили его моргнуть, а лёгкая улыбка стала… чуть натянутой. Теперь в его взгляде появилась настороженность, будто она начала копаться там, куда он обычно не пускал никого. Хана в порыве мысли заговорила быстрее, словно сама увлеклась разгадкой и не могла остановиться: — «Хисока Мороу»… если переводить с яппонского буквально, получаются странные кусочки смысла. Например, «Моро» похоже на «хрупкость». Значит можно прочесть «Моро», как «хрупкий», а «Хисока» — «секрет». Получается «секрет хрупкости»? Она нахмурилась, прикусывая губу: — Но это совсем не похоже на тебя. Какой еще секрет хрупкости у двухметровой скалы мышц? Значит, что-то не так. А ещё у тебя там звук «Оу» на конце… Она на миг умолкла, перебирая варианты, и вдруг её лицо просветлело, словно она наконец нашла ключ к шифру: — Но если взять «А» у «Хисока», то получится «Амор Оу», — произнесла она медленно, будто проверяя догадку. — «Амор» значит «любовь», а «Оу» (オウ) в яппонском значит «король». Она приподняла бровь, скользнув по нему взглядом, в котором даже не пыталась скрыть торжествующее «я тебя раскусила»: — Король любви. Хисока продолжал улыбаться, но его глаза уже не смеялись; в зрачках мелькнуло нечто холодное, напряжённое. — А если вспомнить старые колоды карт… — она сложила руки на груди. — Король червей… …в короне из шипов. Хана заметила, как он слегка напрягся, будто её слова мигом заморозили улыбку на его лице. — Король червей всегда ассоциируется с эмоциями, страстью, даже трагедией, — продолжала Хана мягким, но отчётливо-резким тоном. — В первых колодах у короля червей в руках был топор, потом из-за ошибок печати он превратился в кинжал, как будто король направляет его себе в голову. Из-за этого его стали звать «Король-самоубийца». Он смотрел на неё, не двигаясь, а его улыбка становилась всё более неподвижной. Будто превращалась в маску, за которой бурлили эмоции. — Но что ещё интереснее, — Хана сузила глаза, вполголоса добавляя, — Джокер стоит над любым королём. Тишина. Хисока моргнул. Его улыбка застыла окончательно, в ней больше не было веселья — лишь что-то тревожащее, будто она приоткрыла дверь в его тайну, которую он привык тщательно охранять. Но всего на миг. Потом он слегка склонил голову и снова улыбнулся — шире, медленнее, вызывающе. В этом взгляде было что-то хищное, как у зверя, играющего с потенциальной добычей: — Показать тебе фокус? Она не успела ответить; его рука уже двинулась в плавном, отточенном движении, будто он давно готовился к этому моменту. Хана поймала себя на том, что задержала дыхание — внутри что-то дрогнуло, словно она внезапно осознала, насколько сильно сосредоточена на его руках. — Запомни, снежинка, — мягко произнёс он, чуть приглушив голос, — главное — следи за моими руками. Из-за спины (или из складок одежды — Хана не поняла) он достал небольшую колоду карт, ловким движением развернул её на руке. Его пальцы скользили по картам так быстро, что выглядело это почти нереалистично, словно мелькание крыльев бабочки. Хана заметила, как он мельком поглядел на верхнюю карту, затем вытащил её вперёд: — Смотри внимательно, это Король червей, — произнёс Хисока, слегка надавив пальцем на рисунок, как бы обозначая его важность. Он заставил карту на секунду зависнуть перед глазами Ханы, словно давая ей время запомнить изображение. Потом грациозным жестом «вернул» короля обратно в колоду и сделал пару ложных тасовок. Движения были быстрыми, но плавными, и Хана едва поспевала за каждым щелчком и разворотом. Она искала подвох глазами, но лишь терялась в завораживающем ритме. — Итак, — протянул он с лукавой улыбкой, — это ведь была твоя карта, да? — Моя? — отозвалась Хана, вскидывая бровь. — Вообще-то я её не выбирала. — Ах, деталь, — Хисока отмахнулся, улыбаясь, — представь, что выбрала. Доверься мне. Он отложил колоду в сторону, оставив в руке только одну карту. Показал её Хане тыльной стороной: — Ну что, это твой король? На лицевой стороне оказалась обычная карта-джокер — без каких-либо особых отметок, и Хана нахмурилась, заметив, что «внутри» что-то не сходится. Брови сошлись, образуя на лбу теневую складку между «поняла» и «взорвусь». — Значит, это не он, — заключил Хисока, сделав вид, будто разочарован. — Придётся просить о помощи… Он коснулся пальцем изображения шута: — Дорогой Джокер, не мог бы ты вернуть нам короля, которого «забрал»? Слегка наклонив голову, он выждал пару секунд — та самая театральная пауза, которую так любят фокусники. Вслед за этим, передёрнув запястье с ловкостью иллюзиониста, прячущего смерть в рукаве, щёлкнул большим и указательным пальцами. Хана заметила короткую вспышку движения — почти уловимую, но слишком быструю, — и вдруг… Джокер на карте «поднял» в своей руке маленькую копию короля червей — как если бы изображение ожило у неё на глазах. Казалось, миниатюра короля появилась из ниоткуда, и даже воздух вокруг будто вибрировал от невозможности происходящего. У Ханы вырвался вздох: — Как…? Хисока улыбнулся, смакуя её реакцию, словно именно этого ждал. В его глазах сверкнул торжествующий блеск: — Думаешь, он просто так держит чужие карты? Нет. Джокер всегда стоит над королями. Затем он неспешно повернул карту в пальцах — и Хане казалось, что в его движениях есть что-то гипнотически знакомое, как будто она уже видела подобный жест, но не может вспомнить где. В одно мгновение «джокер» сменился обратно на короля червей, а на рисунке уже не было и следа шута. В следующее — карта снова показала шута, который «держал» короля. При каждом повороте она понимала всё меньше, как он это делает, будто её глаза упорно отказывались фиксировать момент смены. Наконец, Хисока оставил перед ней только карточное изображение Джокера, у которого в ладони будто затерялась крохотная фигурка короля червей. — Видишь? — спросил он тихо, не сводя с неё пристального, почти завораживающего взгляда. — У Джокера всегда есть то, что принадлежит королю. Ибо он — тот, кто наблюдает сверху… и в нужный момент может забрать свою «добычу». Сознание Ханы разорвалось на три параллельные реальности, каждая кричала громче другой. Она не знала, что её поразило сильнее: — сам трюк, — то, как легко он перехватил инициативу, — или глубинный смысл того, что показывал. Когда она очнулась, Хисока уже медленно прятал колоду. Его лицо оставалось улыбчивым, но улыбка была странной — оскалом волка, замершего перед броском на шею жертвы. — Знаешь, снежинка… Раз уж король у нас «Король любви», то я, естественно, Джокер. Он чуть наклонился ближе, будто делясь сокровенной тайной, и Хана почувствовала, как его дыхание скользнуло по её коже: — А Джокеру всегда хочется испытать ещё и власть над этой любовью… Она не нашла, что ответить. Ещё мгновение назад она пыталась анализировать фокус, разложить каждое движение его пальцев и понять, где была подмена. Но вдруг осознала: Это уже не про карты. А ещё он был слишком близко. Она ощутила его дыхание — тёплое, спокойное, неестественно медленное, и от этого внутри что-то дрогнуло. Сейчас от него веяло не фальшивым гротеском, а чем-то сырой, пугающей, но манящей реальностью. Он не смотрел на карты. Он смотрел на неё. И всё, что секунду назад казалось игрой, внезапно изменилось. Будто иллюзорный фокус рассеялся, и в воздухе остались только их взгляды. Хисока не отвёл глаз, слишком настойчиво, слишком близко. Хана хотела сказать хоть что-то, продолжить разбирать увиденный трюк, но слова застряли где-то в горле. Чувство, что она упускает нить разговора, с каждой секундой становилось сильнее. Она забыла, о чём был их диалог. Забыла про короля червей и джокера, про звенящую тишину, которую они сами создали. Всё, что она ощущала сейчас, — его присутствие, давящее и гипнотическое одновременно. И от этого где-то внутри щёлкнуло понимание: Настоящая магия не в том, что он поменял карты. А в том, что он сумел подменить саму реальность вокруг. Она закрыла глаза. Это было неосознанно, движение шло из глубины инстинкта, из порыва, который она не успела остановить. Тёплое дыхание. Воздух между ними стал густым, как патока, пропитанная ароматом кардамона и опасности. Он близко. Хана двинулась вперёд, словно пешка, поддавшаяся гипнозу королевского гамбита. Он ведь тоже… тянется? Наверное. Должен. Должен быть уже рядом. Но чем ближе её губы к его арке купидона (проклятые эти его идеальные губы!), тем громче звенел колокольчик в подсознании: Его нет. Она открыла глаза — и увидела: Хисока откинулся на спинку скамьи, держа в руке её порыв, как джокер над раскрытой колодой. Уголки губ взметнулись в провокационный флажок — шах и мат. Её щёки вспыхнули, как полярное сияние в ночи. Пальцы впились в скамью, пытаясь выкопать в дереве убежище. Чёрт. Чёрт! Ещё секунда — и она бы захотела провалиться сквозь землю. Но тут он двинулся, и непонятно откуда в его руках возник свёрток в подарочной упаковке, аккуратно перевязанный бантом. — У меня для тебя свадебный подарок, — объявил он, протягивая свёрток вперёд с той же ухмылкой. Хана смотрела на него, словно пытаясь обработать произошедшее. Лицо, уши, шея горели. Что. Только что. Произошло. Но он по-прежнему восседал спокойно, будто ни секунды назад не вывел её из равновесия. Она автоматически взяла свёрток: реальность уже рушилась, так что почему бы не идти дальше? Разорвав обёртку (конечно же, с сердечками — как и следовало ожидать от этого ублюдка), она увидела свой платок. Тот самый. Сердце кольнуло. Что это значит? — Но… как?.. — её голос звучал ровно, но внутри всё закружилось смерчем догадок. Хисока медленно склонил голову: — С днём любви, дорогая. Хана моргнула. — Ты же вернул его тогда… Она думала, что портал всего лишь перестал работать. Но теперь ясно: она ошибалась. Хисока пожал плечами, его улыбка растянулась, будто он наслаждался её ошеломлённым выражением. — Магия, снежинка. Вот так просто. Магия? Какая ещё магия? С тех пор как она изучила Нэн, она точно знала — магии не существует. Значит, он либо нанял кого-то, способного воспроизвести копию через Нэн, либо… И кто знает, какие ещё фокусы у него были в запасе? Мысль резко обожгла сознание. Он ведь не просто подменил платок. Он сделал это так, что она не заметила. Когда он это сделал? Как? Как много вещей в её жизни могут быть подменены, если не проверять их дважды? Она вскинула взгляд, стискивая ткань в руке. Опять кинжал за улыбкой. Но она быстро стерла улики уязвимости с лица. Я не проиграла. Ещё нет. Если это уже переросло в социальные манипуляции, она может пожертвовать малым, чтобы спасти что-то более важное. Она спокойно протянула ему платок обратно. Хисока слегка приподнял бровь: — Это же подарок. Хана улыбнулась со всей безмятежностью, какую только смогла из себя выдавить: — Если это подарок, значит, я решаю, как им распорядиться. Она выдержала короткую драматичную паузу. — И я отдаю его тебе. Он моргнул — явно не ожидал. В следующую секунду губы дрогнули в ленивой, сардонической улыбке: — Зачем? Хана склонила голову, смягчив голос до шёпота, пробивающегося сквозь броню рационализма: — Если всё пойдёт наперекосяк... если нас разведёт в разные стороны... Пальцы сжали платок, будто через ткань передавали невысказанное: — Я должна знать, что смогу тебя найти. Пауза растянулась, как лезвие между ними. Хисока стиснул зубы — жевательная мышца задрожала, выдав борьбу под маской безразличия. Рука резко выбросилась вперёд, выхватывая платок с бессмысленной агрессией. Он разглядывал ткань, будто это был уликовый пакет с его собственной ДНК, избегая её взгляда. Хана отследила, как его пальцы непроизвольно сжали материал — на миг слишком крепко, слишком отчаянно — прежде чем он отвёл глаза, пряча платок в карман с преувеличенной небрежностью. Воздух гудел неозвученным «почему?». Она поджала губы и произнесла ровно, прохладно: — Будем считать, что подарками мы обменялись. Затем отвела взгляд, будто переключившись на более важные дела: — А раз мы закончили с «социальными поглаживаниями», надо ещё обсудить… — она хотела сказать «совместное проживание», но не успела. Хисока рванулся — резко. И прежде чем она поняла, фраза вылетела из его губ шулерским движением — будто подкинул ей бубнового туза, а в рукаве припрятал пику: — Ты можешь даже ад заморозить, снежинка. Голос звучал игриво, но в последнем слоге дрогнул — микроскопическая заусеница на отточенном клинке насмешки. Потом он развернулся и зашагал прочь. Слишком быстро, слишком решительно, не давая ей шанса ответить. Она машинально обернулась ему вслед: — Уже уходишь? Он уже скрылся за поворотом аллеи, и всё. Никакого ответа. Хана осталась на месте, сердце всё ещё колотилось от недавней вспышки. Вау… Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять: он действительно исчез. И внезапное чувство, будто она только что вела поединок, от которого едва отошла. Подавила неловкое жжение в груди, стиснула зубы и посмотрела на свернутую обёрточную бумагу у своих ног. Эта «игра» явно только началась.