Природа любви

I'm beautiful, I know 'cause it's the season But what am I to do with all this beauty? Biology, I am an organism I'm chemical, that's all, that is all

I'm liquid smooth, come touch me too And feel my skin is plump and full of life I'm in my prime I'm liquid smooth, come touch me too I'm at my highest peak, I'm ripe About to fall, capture me

Liquid Smooth, Mitski

***

На скамейке, взятой в кольцо шепчущих араукарий, Хана сидела неподвижно, уставившись в одну точку. Их высокие силуэты медленно покачивались, словно древние жрецы, проводящие ритуал жертвоприношения под скупым светом уходящего дня. Ветер гладил её щёки, но не остужал жар внутри — скорее, раздувал, будто подкармливая огонь, который она тщетно пыталась задавить. Где-то вдалеке смеялись дети, пробегали прохожие, и этот живой мир, который кружил вокруг неё, вдруг стал похож на обряд: природа будто бы решила принести её в жертву, замкнув в этот зыбкий хоровод. Пока внутри всё пылало адом среднестатистического подросткового стыда. Она потянулась к нему. Не просто чуть подалась вперёд, а по-настоящему потянулась, как голодный вампир к шее монашки. Хуже всего было то, что в этот раз он её не принуждал. Не притягивал за запястье, не окутывал аурой липкой власти, не загонял в узкие рамки необходимости выбора. Он просто сидел, расслабленно, без привычного хищного наклона головы, без напряжённого ожидания, даже без этой привычной тени насмешки в глазах. И именно это заставило её двинуться первой. Она осознала это только сейчас — сидя здесь, с раскрасневшимися щеками и лицом, спрятанным в ладонях. — Чёрт, чёрт… тройной чёрт, — выдохнула она, сжав губы и зажмурившись. Но память уже вцепилась когтями и крутила перед глазами HD-версию его губ: Идеальный изгиб, будто выточенный скульптором для учебника «Как соблазнить за пять секунд». Нижняя губа чуть тяжеловата, но оттого ещё более чувственная — так и шепчет: «Укуси, я не против». Она ведь… была сухая? Или влажная? Господи, почему она об этом думает?! Но хуже всего уголок его рта — тот, что тронут ленивой полуулыбкой, явно рассчитанной на эффект. Не просто насмешка, а ожидание. — Да заткнись уже… — пробормотала Хана, но образы лезли в голову, как спам в почту. Дыхание. Медленное, растянутое до неприличия. Будто он специально выдавал эти тёплые вибрации, чтобы она прочувствовала их на своей коже. И этот запах. Пряно-сладкий, словно карамель с ванилью, но внутри пряталось нечто откровенно его. Не духи, а смесь пота и дерзости, как будто в нём запеклась вся наглость мира. Господи, а можно из него сделать аромасвечу и на этом всё? Просто взять этот чёртов запах, законсервировать в воске и зажигать в самые тёмные моменты жизни. Типа: «Вот свеча с ароматом твоих плохих решений. Наслаждайся, дура». Глаза. Янтарные? Да нет, скорее раскалённая лава под ресницами-заслонками. И взгляд — будто он мысленно уже снял с неё куртку. Сволочь, конечно, всё понимал и, кажется, наслаждался её замешательством. Жар вспыхнул в горле, дрогнул в груди и стянулся внизу живота слишком явственным, до обидного настоящим ощущением. «Спокойно, — она прикусила губу и обратилась к самой себе: — Думай логически. Почему я к нему потянулась?» Сделала вид, что перебирает варианты: 1. Стресс? 2. Он создал обстановку? 3. Воздух перенасыщен чёртовой сахарной аурой после его «порно» с кренделем? Нет, всё не то. Вдруг её взгляд упал на собственный живот. «Стоп…» Память мигом подсунула даты, в голове щёлкнуло, запуская обратный отсчёт. «Когда у меня были последние месячные? Когда… Ох, чёрт». Она знала этот цикл: «Нет, не может быть… сейчас?» Внутренний голос лениво прошептал: «Поздравляем, Хана. Ты в начале овуляции». «Ты, сука, издеваешься…» — прошипела она в пустоту. Но чем громче она ругалась, тем сильнее тело подтверждало самое страшное:       • кожа вдруг стала гиперчувствительной;       • любые отдалённые звуки раздражали;       • воздух казался слишком тёплым, как то самое дыхание на её щеке… «Ладно, — она зажмурилась, вцепившись пальцами в лямку рюкзака. — Это просто гормоны. Организм решил, что этот высокий идиот — «подходящий самец». Она закатила глаза и раздражённо фыркнула: — Как будто это вообще имеет смысл. Он же стерилен, чёрт подери! Репродуктивная функция дезактивирована! Но тело, эта жалкая куча биологических процессов, словно усмехнулось в ответ, запуская новую волну: «Но он высокий…» Ну, он высокий, ладно… Но это же вообще ничего не значит! Слоны тоже высокие! Я что, должна завести роман со слоном? «И губы… и эти мускулы…» — Губы!? Мускулы?! — Хана чуть не взвизгнула, испугав пару голубей, которые возмущённо вспорхнули с дорожки. — Да он с машинами разговаривает! «А ты вот со своими яичниками треплешься. Ничья». — Заткнитесь, яичники! — рявкнула она, стукнув себя кулаком по бедру, будто могла выбить из организма этот идиотский диалог. Из-за этого выкрика двое подростков с мороженым уставились на неё, перешёптываясь: «Она разговаривает со своим животом?» Хана осеклась: Чёрт, я и вправду это вслух сказала? Натянула капюшон, пытаясь спрятаться хотя бы за тканью. Голос внутри фыркнул: «Когда-то твоим главным врагом был мозг, теперь к нему присоединилось и тело». — Замолчи… — она тяжело вздохнула. Тут телефон коротко завибрировал. СМС от Рэй: «Я выхожу из метро». — Точно… — Хана моргнула, словно пришла в себя. — Встреча с Рэй. Какого чёрта она сидит здесь, спорит с физиологией, да ещё и так громко? Рывком встала, закинула рюкзак на плечо и, прежде чем уйти, бросила суровый взгляд вниз: — Если это повторится, я вас реально вырежу. Голуби замолчали и уставились на неё, будто всерьёз задумались о смене города. Где-то справа послышался приглушённый писк. Хана медленно повернула голову. Двое подростков с мороженым застыли, будто кадр из фильма на паузе. Один осторожно лизнул рожок, не сводя с неё глаз, второй сглотнул и полушёпотом пробормотал: — Блин… это точно не нам?.. Второй покачал головой, но сделал полшага назад. Хана смерила их взглядом, закатила глаза и развернулась. Отлично. Теперь у неё ещё и репутация городской сумасшедшей. Гормоны? Да ну их к чёрту. Сейчас важнее встретиться с Рэй и забыть, что это маленькое помешательство вообще случилось. А потом... потом можно и виски. И литр святой воды.

***

Шумное, но уютное кафе с мягким освещением и приглушённым гулом голосов. Рэй уже сидела в углу, облокотившись на стол и слегка постукивая ложечкой по чашке. Её длинные чёрные волосы были уложены безупречно, хотя в карих глазах сквозила едва заметная усталость. Заметив Хану, она сразу прищурилась, окинув её внимательным взглядом. — Опа… — протянула она, отодвигая чашку. — У тебя вид, будто тебя только что сбила машина, потом вернула назад, чтобы ещё раз переехать. Хана без лишних слов рухнула на стул напротив, бросив сумку рядом, словно хотела поставить между собой и этим разговором физический барьер. — Привет, Рэй, — выдавила она сухо. Рэй не отводила глаз. — Так-так, Хана… — она наклонилась вперёд, нахмурив брови. — Судя по выражению лица, у нас тут либо гормональный кризис, либо что-то похуже. Хана закатила глаза и потерла висок. — Я бы сказала, что хуже, но ты всё равно сведёшь это к первому варианту. Рэй наклонила голову набок, изображая драматическую задумчивость: — Подожди… Ты серьёзно? У тебя овуляторный кризис?! Хана закрыла лицо ладонями, но это не спасло её от смешка, который вырвался у Рэй: — О, Господи… И это из-за кого-то конкретного? Или просто атака внезапной плодовитости? — Не начинай… — простонала Хана, всё ещё пряча лицо. — Начну, начну! — она схватила ложку и несколько раз бодро постучала по краю чашки. — Ну, колись: кто этот таинственный самец, что так тебя накрыл? Тот самый клиент, о котором мы говорили неделю назад? Ах, если бы всё было так просто… Хана глубоко вдохнула, провела пальцем по ободку чашки. Она не хотела говорить. Не хотела, чтобы это выглядело как признание. Но в этом уже не было смысла – Рэй всё равно уже что-то почуяла. Поэтому она, будто с трудом выдавливая слова, продолжила: — Мой… фиктивный муж. Рэй застыла. Пару раз моргнула, затем медленно поставила чашку на стол. — Стоп-стоп-стоп! Ты вышла замуж?! — Фиктивно, — подчёркнуто ровным голосом ответила Хана. Рэй несколько секунд переваривала услышанное, а потом закрыла лицо руками и начала беззвучно смеяться, содрогаясь от смеха. — Хана… — простонала она сквозь смешки. — Ты… вышла замуж… и теперь тебя ломает по поводу «фиктивного» мужа?! — Он стерилен, — устало добавила Хана, делая ещё один глоток кофе. — О, значит ещё и «безопасный выбор» для твоего тела! — Рэй вскинула руки, будто озарённая гениальной задумкой природы. — Организм взглянул на него и сказал: «Идеально, он ничего не испортит!» Хана простонала, ударившись лбом о стол. — Я ненавижу тебя, — процедила Хана, уткнувшись лбом в ладонь. — Нет, ты ненавидишь себя, а я тебя всего лишь развлекаю! — Рэй улыбнулась и хлопнула Хану по руке. Хана зло взглянула на неё исподлобья. — Ты могла бы проявить сочувствие. — Могла бы, — невозмутимо согласилась Рэй, — но это ведь очень смешно. Хана закатила глаза. — Ладно, вернёмся к делу, — Рэй наконец взяла себя в руки и откинулась на стуле. — Ты сказала, что фиктивный брак… это зачем? — Во-первых, я прекращаю работать, — негромко, но уверенно произнесла Хана. Рэй удивлённо моргнула: — Что? Как это… Ты же говорила, что тебя всё устраивает? Или я чего-то не знаю? Хана криво усмехнулась и откинулась на спинку стула: — «Устраивает» — громко сказано. Я нашла способ легализоваться, так что теперь могу двигаться дальше. Рэй нахмурилась: — Подожди… значит, ты была тут нелегально? Я думала, это просто формальность. — Если бы, — Хана пожала плечами и бросила короткий взгляд на подошедшего бариста, забирая у него новую чашку. Когда он ушёл, она продолжила тихим голосом: — Я из Метеор-Сити, Рэй. Рэй заметно напряглась, пытаясь осмыслить её слова: — Ого… — Рэй резко выпрямилась, будто на секунду забыла, как дышать. — Я и не знала… — тихо произнесла она. — Я думала, ты просто… ну как все… скрываешься. Хана горько усмехнулась: — Далеко не как все. Она сделала глоток кофе. — После геноцида клана и всей той смуты никому из «нас» не дают легализоваться без риска депортации. Это и на мне висело… Вот я и вышла замуж… Рэй помолчала, переваривая услышанное, а потом спросила: — И что дальше? Какие у тебя планы? Хана задумалась на пару секунд: — Теперь нужно найти работу. Слова прозвучали спокойно, однако внутри она ощутила лёгкий толчок: признала вслух, что перед ней уже не бездна, а дорога. Рэй всмотрелась в неё внимательнее: — Слушай… — медленно сказала она, ставя чашку на стол. — Я как раз хотела сказать: ухожу из группы. Собираюсь пойти «в соло». Хана приподняла бровь в удивлении: — Да ладно? Серьёзно? Она и правда не ожидала такого от Рэй, которая целый год терпела все возможные трудности с менеджером и группой. А впрочем, кто она, Хана, чтобы осуждать? Рэй кивнула: — Менеджер мне теперь не нужен, но… я надеялась, что… Она на мгновение запнулась, будто слова застряли в горле, однако тут же встряхнула головой и договорила: — …ты смогла бы мне помочь. Если, конечно, не против! Это не то чтобы работа, просто… ты ведь знаешь почти все клубы в Йорк-Нью, можешь пробить площадки, поговорить с организаторами. Делим гонорар: тебе — меньше проблем с деньгами, мне — проще с выступлениями. Хана прищурилась, обдумывая предложение. Путь был неочевидный, но кто сказал, что он плох? Она, в самом деле, знала владельцев нескольких популярных клубов, которые ещё и предоставляли площадки для выступлений. Правда, самый известный по-прежнему оставался «Гедонист», а с Абаки у неё, видимо, ничего не выйдет, хотя… можно было попробовать надавить на Хисоку, который… сбежал. Проклятье. Хана сделала глоток, умышленно скрыв за чашкой свою реакцию. — Звучит… разумно. Рэй улыбнулась: — Я знаю. Несколько секунд они молча сидели в шумном, но уютном кафе, позволяя себе отдохнуть от недавних разговоров. Рэй, казалось, уже решила, что Хана не станет продолжать, и собиралась снова заговорить, когда та вдруг отвела взгляд и тихо выдохнула. Люди делают так, когда им нужна помощь. — Слушай, Рэй… — произнесла она, словно обдумывая каждое слово. — Мне нужна небольшая услуга. Рэй выпрямилась, чуть наклонившись вперёд. — Что-то серьёзное? — Нет, просто… — Хана стиснула челюсти, выбирая, как сказать это так, чтобы не звучать беспомощно. — Я съехала из отеля, а вещи пока в камере хранения. Мой… муж… у нас была договорённость насчёт жилья, но он… решил, что у него пока другие планы. Сказав это, она невольно прикусила губу. Слова давались тяжело, будто выдавливались через слой льда, который она годами наращивала вокруг себя. Однако мысль, что Рэй первая попросила о поддержке, была единственной ниточкой, за которую можно было ухватиться. Не спасительным тросом, но достаточным, чтобы не дать себе развернуться и сделать вид, что она в полном порядке. Это ведь должно работать в обе стороны? — Так что… — она сделала короткий вдох, прежде чем добить эту мысль. — Мне нужно где-то остановиться. На время. Рэй подняла брови, но во взгляде не было ни капли жалости — только спокойное ожидание. И это было лучшее, что могло быть. — У меня? — Да, — Хана кивнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пока не найду другое решение. Она не стала добавлять, что ночевать на вокзале или коротать ночи в скверах ей тоже не казалось чем-то невозможным. Это было бы проще. Привычнее. Одиночество не пугало её — оно было старым, надёжным рефлексом. Она знала, как выживать в любых условиях, знала, что справится. Но сейчас... Сейчас это было бы шагом назад. И если она не сожжёт этот мост сама, однажды это сделает кто-то другой. И тогда будет больно. С годами сил на перемены оставалось всё меньше, и, может, однажды их уже не хватит. Рэй несколько секунд переваривала сказанное, а затем улыбнулась и легко коснулась её руки. — Конечно. Я как раз искала новое жильё и думала, может, снимать его с кем-то. Но если тебе срочно нужно, приходи. Всё равно не хочу, чтобы ты шаталась по городу. Хана напряглась. Как будто этот жест мог выбить её из равновесия. Принимать помощь всё ещё было тяжело. С Хисокой всё было иначе — там не было ни помощи, ни поддержки. Только сделка. У них был чёткий расчёт: услуга за услугу, долг за долг. Их мир держался на балансе взаимных обязательств, и именно это делало его безопасным. С Рэй всё должно было быть проще. Она ведь первая попросила о помощи — значит, технически счёт был уравнен. Но… почему тогда это не ощущалось как сделка? Она не знала, чем Рэй захочет это уравновесить. Или — что пугало сильнее — захочет ли вообще. Внутри тут же всплыло автоматическое желание предложить что-то взамен. Баланс нужно соблюдать. Но она вовремя поймала этот порыв, сжала пальцы, задержала его. Подожди. Посмотри, что будет дальше. Она опустила взгляд, но не от стыда — скорее, чтобы скрыть другой импульс. Вернуть всё назад. Сказать, что справится сама, что не стоило об этом вообще заговаривать. Но мост уже горел. — Спасибо, — негромко сказала она. — И… извини, что так внезапно. — Ой, да брось! — Рэй откинулась на спинку стула, и в её голосе появилась лёгкая веселинка. — Ты бы всё равно не попросила, если бы могло быть по-другому. Хана тяжело выдохнула. — Проклятье, почему ты так хорошо меня читаешь? — Потому что, — ухмыльнулась Рэй, — я самая наблюдательная сука в этом городе. Она отодвинула стул и встала, легко, без колебаний. — Давай быстрее забирать твои вещи, пока ты не передумала. Хана криво усмехнулась: — Ты не боишься, что это было слишком поспешное решение? — Не-а, — Рэй шутливо повела плечами. Они одновременно поднялись. Хана осушила остатки кофе, машинально прокрутила чашку в руках, будто взвешивая её, а затем поставила обратно. Как будто это помогало переварить происходящее. Затем коротко кивнула и пошла за Рэй.

***

Они кружатся — мираж из лоснящихся тел и сломанных теней. Мир тает по краям, как тушь на мокрых ресницах, растекается чернильными каплями по полу. Время не идёт — плетётся, словно его смотали обратно и снова запустили, но что-то пошло не так. Руки. Всегда руки. Ладони впиваются в бока — одни липкие от пота, другие холодные, как хирургические перчатки. Ногти царапают кожу, будто тараканьи лапки шуршат под рёбрами, вызывая дрожь. Пол дрожит. Не от музыки — от сотни ног, гулко выбивающих ритм, словно молотки загоняют гвозди в крышку гроба. Впереди — спина. Всегда спина. Волосы девочки вздымаются при каждом шаге, как жабры рыбы, выброшенной на берег, отчаянно хватающей воздух. Хана наступает ей на пятку. Хруст. Может, туфель. Может, суставов. Сзади — боль. Острый каблук врезается в ахиллы. Вспышка — как игла под ноготь. Ремешки врезаются в лодыжки, оставляя красные полосы, будто куклу перетягивают ржавой проволокой. — Не отставай! Голос мужчины не звучит — впивается. Как шпилька в подушечку пальца. Ладонь на её спине — не рука, а клешня. Сжимает. Отпускает. Снова сжимает. Хана вспоминает, как в детстве давила муравьёв: брюшко лопается под ногтем, остаётся мокрый след. Воздух пахнет мандариновым парфюмом и спермой. Шаг. Ещё. Каблуки стучат, как молотки по мясу. Она видит себя в зеркале — рот растянут в улыбке, как шов на резиновой кукле. Контрасты. Чьи-то колготки разорваны у бедра — кожа под ними синяя, как гнилой фрукт. Кто-то плачет. Слёзы бегут по щекам, но тело продолжает прыгать, словно на пружинах. Кто-то хохочет, запрокинув голову, но в его глазах — абсолютный вакуум. Прикосновения. Девушка слева цепляется за её руку — пальцы липкие, будто смазаны жиром. Сзади кто-то прижимается грудью к её лопаткам. Соски твёрдые, острые, как гвозди. Мужская ладонь хлопает по ягодицам — звук хлёсткий, как удар по сырому мясу. Время рвётся. Она падает. Нет — уже стоит. Колени не болят, хотя секунду назад её тащили за волосы по полу. Кто-то кричит: «Встань, шлюха!» — но это могло быть вчера. Или через час. Детали механизма. Хоровод скрипит. Суставы трещат, кости трутся, как шестерни без смазки. Девушка справа икает, её грудь бьётся о плечо Ханы — аритмия внутри метроном. Кто-то срывает с неё серёжку. Мочка рвётся, кровь капает за воротник, но Хана улыбается шире. — Красиво, сучки! Смех. Мужчина в чёрном смеётся, поправляя галстук. Его зубы белее их кожи. Конец, которого нет. Она уже хочет остановиться. Но ноги всё равно двигаются. Мозг орёт «стой», но мышцы будто механические. Она даже не понимает, двигается ли она сама или её двигают. Тела мнутся, переплетаются, скользят друг по другу, будто сотни голодных ртов жуют друг друга, прожёвывают, выплёвывают. Стены плавятся, как пластик в огне. Люстры стекают, превращаются в медуз, щупальца касаются их голов. Хана хочет вспомнить своё имя. Но вместо этого видит: — Рот мужчины, жующего леденец. Сахар крошится на его пиджак. — Девушку, танцующую босиком. Её ступни — в кровавых подтёках. — Свои руки. Будто пришитые грубыми нитками. ОНИ НИКОГДА НЕ ПЕРЕСТАНУТ КРУЖИТЬСЯ. Хана тонет в этом. Время больше не рвётся. Оно размазывается, растекается, как жир по стеклу. Кто-то вливает ей в глотку шампанское. Пузырьки щекочут нёбо, как муравьи в сахарной вате. Что-то тёплое стекает по шее. Не кровь. Не пот. Она не хочет знать, что это. Пора выходить. Сейчас. Рывок. Она дёргает руку, вырывается и бьёт кого-то локтем. Лицо девушки перед ней дёргается, но улыбка остаётся. Рывок назад. Чья-то рука вплетается в её волосы, тянет. Хана ВГРЫЗАЕТСЯ зубами в ладонь, царапает ногтями, рвёт кожу до крови, отбрасывает руку. Тело дёргается, выворачивается, она скользит на мокром полу, но вырывается из хоровода, как выбитая деталь из механизма. ПРОСТРАНСТВО ЛОПАЕТСЯ. Она врезается в стену. Лёд. Лёд. Камень. Она задыхается. Воздух возвращается — как стеклянные осколки в горло, как ледяная вода в лёгкие. Крики: «Назад! Назад!» Она не слушает. Она полетела. Вылетела. Падала? Нет. Бежала. Тёплый свет улицы ударил в глаза. Воздух холодил кожу, влажный, с привкусом осенней ночи и мокрого асфальта. Хана вдохнула резко, слишком глубоко — лёгкие будто лопнули от перепада давления. Внутри всё ещё тянуло воронкой назад. Что-то липкое, чужое, будто руки, что только что сжимали её плечи, не исчезли, а впитались в кожу. Она дрожала. Не от холода. Закурила. Горьковатый дым обжёг горло, но не заполнил пустоту внутри. Как будто её вытолкнули из чужого, грязного мира — и теперь она просто болтается в пустоте, ни там, ни здесь. В ушах всё ещё шумит. Хотя вокруг тишина. Она пытается поймать звук — шаги, машины, что угодно, но слышит только собственное дыхание. Слишком громкое. Слишком реальное. Внезапно, рядом щёлкнула зажигалка. Запахло табаком. Кто-то тоже закурил. Хана повернулась. Девушка. Худощавая, с длинными тёмными волосами, собранными в два аккуратных хвоста. Спокойное лицо. Но в карих глазах — усталость, густая, как застоявшийся дым. И всё же она была какой-то другой. Слишком чистой. Слишком отстранённой. Контраст с тем местом, откуда Хана только что вырвалась, бил по нервам, словно ослепляющий свет после долгого мрака. От этой чужой, почти нереальной чистоты к горлу подступила желчь. Захотелось украсть у неё хотя бы каплю этой невинной чистоты — запачкать, сломать. Нет, хотя бы разбавить собственное гнусное ощущение грязи. Поэтому Хана заговорила: — Нервничаешь? Девушка едва улыбнулась — уголки губ дрогнули, но не поднялись выше. Она не смотрела на Хану, стояла к ней профилем, будто не хотела видеть её прямо. — Скорее пытаюсь прийти в себя, — сказала она. Её плечи вздрогнули, и она, словно защищаясь от холода, обхватила себя руками. — Пока я шла из туалета, какой-то мужик схватил меня за запястье. Попытался затащить меня куда-то. Еле вырвалась. Хана усмехнулась. Она давно перестала быть новичком в этих праздниках жизни, которые без предупреждения превращались в ритуальные шоу: знай своё место, сучка. Но в этот раз всё эскалировалось слишком быстро. Музыка, смех, разлетающиеся со сцены поздравления в какой-то момент растворились, уступая место другому ритму — рваному, жёсткому, безумному. И вот уже день ангела превратился в ночь сатаны. Хана знала, куда идёт. Знала, что за это знание придётся заплатить. И всё равно пошла. Платили хорошо — она согласилась. Значит, сама виновата. Но когда атмосфера начала сгущаться, она заметила других девушек. Их лица оставались прежними — улыбки — фабричный продукт социального конвейера, где нет брака, но нет и души. Они смеялись, переговаривались, подливали вино в бокалы, и всё выглядело так, как должно: вечер, полный света, гул голосов, музыка, смешанная с звоном бокалов. Кто-то за соседним столиком бросил в воздух щепотку блёсток — они оседали на скатерть, как сорванные лепестки. Всё было естественно, правильно. Но тревога пульсировала в висках, как второй сердечный ритм. Она ощущала взгляды мужчин — цепкие, словно шприцы, высасывающие душу через зрачки, задерживающиеся чуть дольше, чем следовало бы. Но никто не останавливался. Никто не нарушал ритуал. Девушки вокруг продолжали смеяться, наклоняться друг к другу, подносить бокалы к губам. Их глаза не бегали, они не искали подвоха. Значит, и она не должна? Может, просто накручивает себя? Хана глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Воздух был тяжёлым, пропитанным ароматами туберозы и спелых гранатов — терпкими, густыми, липкими. Запах праздника, затянувшегося слишком надолго. Запах, который должен был убаюкивать, внушать: всё хорошо. Но в нём было что-то... неуловимо просроченное. Как вянущие цветы в вазе, когда ещё кажется, что они свежие, но если вглядеться — стебли уже размякли, а лепестки тронуты тонкой гнилью. Она выдохнула медленно, намеренно, словно стараясь вписаться в ритм происходящего, стать его частью. Девушки не выглядели встревоженными. Мужчины, возможно, просто наблюдательны. Возможно, её собственная настороженность — всего лишь призрак. Может, всё действительно как всегда? Может, только ей кажется, что воздух стал плотнее, а смех — чуть натянутым? И как-то незаметно эта уверенность проникла в неё саму. Почувствовав это, она почти поверила, что ничего не изменилось. Или, может, просто захотела поверить. Или, может, нет. Сейчас, глядя на девушку рядом, Хана чувствовала: что-то изменилось. Только вот что? Она выглядела слишком… цельной. Чистой. Настоящей. Как будто правда не знала, что скрывается за этим фасадом. Как будто могла просто выйти отсюда — и по-настоящему считать себя жертвой. А значит, не была такой, как она. Хана всматривалась в её профиль, ища хоть что-то, за что можно зацепиться. Оправдание. Может быть, если сказать правильные слова… Может быть, если найти что-то, что придаст происходящему порядок, вырвет его из хаоса… Может быть, тогда удастся почувствовать себя менее виноватой. Может быть, тогда окажется, что и она тоже жертва. Хана медленно качнула головой в сторону здания и кивнула: — Понимаю тебя. Я их тоже не выношу. Пауза затянулась. Они просто курили, деля между собой ночной воздух, затяжки и молчание. Теперь девушка первой разорвала тишину: — Я сегодня пела на этом мероприятии. День рождения очередной «важной персоны». Ах, так вот откуда в ней эта чистота. Она из другого мира. И даже не догадывается, какие хороводы водят под её сценой. Девушка выдохнула дым и, глядя в сторону, добавила: — А ещё… я только что рассталась с парнем. Он не выдержал моего графика. Ого. Какой контраст. Ещё недавно — этот липкий, застывший фарс, где притворные улыбки резали глаза до крови. Фальшь, густая, как разлитый алкоголь, пропитывала воздух. А теперь — простые слова. Без украшений, без театра. Они звучали, как удар свежего ветра в лицо. Как умопомрачительный момент очищения. Хана приподняла бровь: — Прямо сразу всё выкладываешь? Без прелюдий? Девушка усмехнулась, опустив глаза: — А зачем? Мы же здесь, на улице. Как два чужака в ночи. Какая разница? В её голосе не было ни злости, ни обиды — только усталое принятие. Хана скользнула по ней взглядом. — Ты певица, да? — С группой, — уточнила девушка. — Репетиции, концерты, записи… ему не нравилось, что я всегда где-то, а не рядом, когда он хочет. Говорил: «Ты выбираешь сцену, а не меня. Когда ты опомнишься, уже будет поздно. Голос сядет, морщины появятся, и никому ты будешь не нужна». Может, так и есть. Хана взглянула на неё с лёгким любопытством, но внутри уже ворочалась мысль — старая, как мир, горькая, как пережжённый кофе. Поздно? Для чего? Для жизни? Для любви? Или просто для него? Для удобного, спелого плода, который он мог бы сорвать, пока тот не сморщился? Женщины — продукт с коротким сроком годности. Семнадцать — тебя жаждут. Двадцать один — ты ещё сносна. Дальше? Уже не интересна. Не глупа. Не податлива. Им нужна не женщина, а застывшее мгновение. Удобное, гибкое, предсказуемое. Полароид — вспышка, улыбка, щелчок затвора. А потом — тишина. Потому что момент, запечатлённый на снимке, — это не реальность. Реальность — это увядание. Ну и конечно, ему не нравилось, что она всегда где-то. Мужчины хотят, чтобы ты была рядом — удобной, ожидающей, доступной. Их пугает, что ты принадлежишь себе. Хана стряхнула пепел с сигареты, наблюдая, как он медленно оседает на асфальт. — И ты не жалеешь? — спросила она. Девушка покачала головой: — Нет. Я люблю петь. Это единственное, что у меня действительно хорошо получается. Она повернулась к Хане, собираясь протянуть руку: — Я Рэй, кста… Но вдруг глаза Рэй расширились. Она заметила что-то. Что-то, что заставило её замереть. Хана почувствовала этот взгляд — прожигающий, оценивающий. Что-то не так. И только сейчас — когда Рэй посмотрела на неё именно так — боль прорвалась сквозь оцепенение. Ухо. Рваная мочка пульсировала, жгла, будто кто-то только что снова выдрал серьгу. Шея. Засохшие пятна стягивали кожу, как клей, оставляя липкое, мерзкое ощущение. Волосы. Колтуны, пропитанные потом, дымом и чем-то ещё. Чем-то, о чём не хотелось думать. Рэй полезла в сумочку. Хана застыла. Что она ищет? Я её испугала? Она хочет брызнуть мне в лицо? Она поняла, что я не та, за кого себя выдаю? Сердце сжалось в тугой узел. Ещё секунда — и она бросится назад, развернётся, исчезнет в темноте. Но Рэй просто достала влажные салфетки и молча протянула одну Хане. — У тебя тут… на шее, — тихо сказала она. Хана замерла. Не сразу поняла. Она уже столько себе надумала, что поверить в простоту этого жеста было трудно. Рэй просто… дала ей салфетку. Пауза растянулась, болезненно. Она смотрела на эту салфетку так, будто это ловушка. Ещё мгновение назад она была уверена, что её сейчас ударят. Она даже успела напрячь плечи, готовясь… но нет. Просто салфетка. Хана осторожно взяла её, всё ещё не до конца доверяя ситуации. — А я Хана, — сказала она, стирая пятно. — Очень приятно.

***

Дверь в номер отеля закрылась за ними с мягким щелчком. Рэй первой пересекла комнату, без лишних церемоний скинула куртку на ближайший стул и обернулась к Хане. — Добро пожаловать в мою убогую берлогу, — объявила она, раскинув руки, будто презентовала пятизвёздочный люкс. Хана не двинулась с места, задержавшись у порога, как будто входить дальше означало что-то большее, чем просто переступить границу. Всё здесь выглядело слишком обезличенно, словно чужой чемодан, забытый на вокзале. Она ожидала чего-то другого — может быть, большего отражения Рэй, её безалаберной экспрессии, её яркого хаоса. Но перед ней был просто ещё один гостиничный номер. Она даже подумала, что и не съезжала вовсе. Как будто её жизнь зациклилась в одном и том же месте, меняя лишь детали. От этой мысли вдруг стало не по себе. Ей казалось, что стоит только развернуться — и она снова окажется в своём прежнем номере, и снова та же самая люстра встретит её взглядом с потолка. Она всё же подняла голову, проверяя — но нет. Здесь висела другая люстра. Единственное, что отличало этот номер от прошлого. Единственное подтверждение, что что-то изменилось. Рэй вдруг прищурилась, усмехнулась и, вздёрнув бровь, выдала: — Ну что, теперь поговорим о цене? Щелчок. Это был не звук удара, но он прозвучал у неё в ушах так же оглушительно. На секунду внутри всё сжалось. Всё, что было привычным, встроенным, включилось мгновенно. Цена? Опять? Что теперь? Что от неё хотят? Её мозг выбрасывал вопросы быстрее, чем она успевала их осознать. Глупая шутка, конечно, но тело уже решило, что это не смешно. — Я… — Хана хотела сказать что-то — что угодно, но язык запнулся в сухости рта. Рэй внезапно подняла руку и захлопнула себе рот ладонью, как будто пыталась заткнуть собственную тупость физически. — Бля-я-я-ядь. Голос её прозвучал глухо, потому что рот был плотно закрыт, но это не помешало панической искренности. Она резко убрала руку и затрясла головой: — Прости, это была ДЕБИЛЬНАЯ шутка. Пауза. Рэй вдруг захохотала — нервно, истерично, будто выдохнула всю собственную неловкость через смех. — Ты знаешь, я вообще не умею держать язык за зубами. Хана выдохнула. Ну это она уже заметила. — Оно и видно, — сухо отозвалась она. — Удивительно, что ты вообще продержалась в группе целый год. Рэй снова рассмеялась. — Да-а-а, однажды я сказала девочке из группы: «Эй, у тебя такие классные усы, можно их потрогать?» Хана медленно подняла бровь. — Ты что? Рэй подняла руки в жесте капитулирующего оправдания. — Ну в свою защиту скажу: я правда ими восхищалась! Они выглядели такими мягкими, как маленькие пушистые гусенички! И мне правда хотелось их потрогать! Она задумалась, а потом прищурилась: — Ты в детстве гладила гусениц? Хана лениво повернула голову: — Нет. Я гладила мёртвого голубя. Наступила пауза — задумчивая, слегка тревожная и с привкусом лёгкого экзистенциального кризиса. Рэй моргнула. Медленно почесала затылок, задумчиво прищурившись, будто не была уверена, шутит Хана или нет. — А потом скинула его с мусорной кучи в надежде, что он полетит, — без выражения продолжила Хана. — Но он просто упал. Тишина стала ещё гуще — будто вселенная тоже переваривала сказанное. — Но вообще да, к чему это я, — наконец добавила она, пожав плечами, — там просто было много опарышей. Они как лысые гусеницы. Рэй, казалось, переваривала услышанное, затем шумно выдохнула и покачала головой: — Окей… ну тогда я не удивлена, что у тебя с людьми так себе. Хана чуть склонила голову набок, лениво оценивая её взглядом: — Ну, я хотя бы гладила в мёртвого голубя, а не усы живой девушки. Видишь разницу? Рэй широко улыбнулась, картинно прижав руку к груди. — Справедливо. На несколько секунд повисло молчание. Рэй вздохнула и потянулась, накручивая прядь волос на палец. — Ну ладно, слушай, у меня ещё кое-какие дела с группой. Хана прищурилась: — А ты ещё не всё? Рэй пожала плечами: — Не совсем. Мой контракт истекает через две недели, так что осталось закрыть пару вопросов. Она встала, потянулась, отряхнулась. — Короче, располагайся, занимай диван, чувствуй себя как дома… ну, насколько вообще тут можно. Она бросила взгляд на Хану, оценивая её напряжённую осанку. — …И если ты собираешься стоять вот так ещё минут пять, то я буду вынуждена силой усадить тебя на диван. Хана закатила глаза, но всё же сделала шаг в сторону гостиной. Рэй с довольным видом ухватила свою куртку, направляясь к выходу: — Всё, я пошла. Не спи с моими гитарками. Хана скользнула взглядом по углу комнаты, где на подставках стояли три гитары. — Даже не думала. — А зря, — Рэй подмигнула. — Они охуенные. Она скрылась за дверью, оставив Хану в номере — одну. Но не в пустоте. Хана выдохнула, но облегчения не почувствовала. Воздух вошёл в лёгкие осторожно, будто через фильтр. Как будто она проверяла — можно ли дышать? Безопасно ли? Она медленно опустила рюкзак на пол. Тревога не исчезла. Она просто притихла. Больше не кричала, не рвала её изнутри, а свернулась клубком, затаилась, как мелкий зверёк в глубине груди, готовый в любой момент распахнуть когти. Спешить было некуда. Можно просто… сесть. Она осторожно опустилась на диван, но мышцы всё ещё оставались напряжёнными, будто кто-то внутри неё держал руку на невидимой кнопке тревоги. Как будто в любую секунду всё может снова взорваться. Разве можно просто сидеть? Внутри что-то шевельнулось — слабый, едва ощутимый призрак старой привычки. "Ты что-то должна. Должна отдать. Отработать." Но сейчас… Нечего было отдавать. И впервые за долгое время… Она просто осталась.