Природа любви

And it's hard to write about being happy 'Cause, the older I get I find that happiness is an extremely uneventful subject And there will be no grand choirs to sing No chorus could come in About two people sitting doing nothing

But I must confess, I did it all for myself

No Choir, Florence & The Machine

***

(Пауза. Глубокий вдох. Зал ещё шумит, но ты уже идёшь вперёд. В центре свет. И голос — спокойный, но с надломом.) Я столкнулась с кражей интеллектуальной собственности. Ну, или мне так кажется. Возможно, это просто паранойя. Возможно, тревожная катастрофизация в новой форме. Возможно, во мне кричат предыдущие травмы. Я не буду этого отрицать. Это не боль — это вскрытие. И да, это будет неприятно. (В сторону, как бы себе.) Проблема в том, что я сталкиваюсь с этим не в первый раз. И каждый раз не могу понять — это со мной что-то не так, и мне просто кажется? Или же это и правда так? (Короткий смешок.) Впервые я столкнулась с этим, когда была ещё студенткой. Наивная дурочка, чью работу присвоил подающий надежды аспирант и стипендиат президентской премии. Тогда я посчитала это чем-то невероятным, ведь он был моим консультантом. Хотя его консультации были скорее гомеопатическими — информации там было столько же, сколько лечебного вещества в плацебо. Когда я это узнала, я просто посмеялась. Надо же — взять такую простую работу и присвоить себе? Зачем мужчине красть у глупой женщины? Вот дурак! (Жёстче.) Но в этом моя проблема — самообесценивание. Я не считаю себя какой-то уникальной или умной. Мне всегда кажется, что у меня нечего взять. Я не привношу в мир ничего нового. Просто пропускаю через себя уже существующее и преобразовываю. (Снижение тембра.) Но вот тут и кроется самое интересное: преобразование информации и даёт ей звание «интеллектуальной». Потому что она была пропущена через разум. Она перестаёт быть хаотичным шумом, её энтропия снижается. И она обретает стройную форму. Так она становится интеллектуальной собственностью, которую невозможно защитить — особенно если делиться ею публично. (Холодно.) Тогда я разочаровалась в академической среде. Поняла: легко стать просто чьим-то ресурсом. Превратиться в живой ChatGPT. Без воли. Без желаний. (Иронично, с усталой усмешкой.) Спустя десять лет я пришла на Фикбук. В наивной надежде, что люди здесь осознают, что делают. Что они делятся своим — преобразованным и воплощённым в форму. (Пауза.) Но, похоже, я ошиблась. (Резко.) И я завидую. Завидую авторам, у которых по несколько сотен лайков за текст, в котором изнасилование подано как прелюдия. Завидую уверенности, с которой они снимают маску с тьмы, не замечая, что под ней — пустота: не исследованная, не принятая, не прожитая. (Накатывающе.) Завидую тем, кто берёт сложные темы и делает из них лоскутное одеяло из штампов. А потом получает бурные овации. (Тише, но с нажимом.) Я тоже беру тьму. Но я стараюсь копать её до корня зуба. До той боли, которую не хочется признавать. Не потому, что «темнота красива», а потому что я её вижу. И не могу отвести взгляд. Потому что я знаю, как она устроена. И если я говорю о насилии — это не метафора, не spice и не эстетика. Это — диагностика. Аутопсия. Вскрытие структуры. (Выдох.) Я тоже вдохновляюсь. Я тоже читаю. Но я не использую чужие идеи без признания. Не потому что боюсь разоблачения — а потому что для меня это вопрос этики. Внутренней чистоты работы. (Вперёд, к залу.) Я делаю оммажи и отсылки сознательно. И если вы попросите у меня список литературы — я с радостью поделюсь своими находками. И если вы не просто переварите их, но и поймёте — я, честно, взорвусь от восторга. Потому что тогда вы сможете читать мой текст на том же мета-уровне, на котором я его и пишу. (Пауза. Прищур.) И, мне кажется, теперь я знаю, как это выглядит. Когда твою работу пересобирают на той же площадке, просто для другой аудитории. Когда твои вопросы, метафоры и формулировки медленно расползаются по чужому тексту. Не как цитаты — а как «случайные совпадения». Когда твои сцены и идеи вырезаются из контекста и упрощаются, чтобы поскорее спарить персонажей и подарить им заветную «любовь». (Звонкий хруст в голосе.) Но как будто в этом всём нет настоящей любви. (Пауза. Потом ровно, с силой.) Я не боюсь признаться: мне обидно. Мне неприятно. Я злюсь. Но я не стану устраивать бойню. Потому что моя сила — не в хайпе. А в том, как я вижу. Собираю. Систематизирую. (В сторону.) Вы можете тысячу раз скопировать фасад моей работы и выставить его за свой — но вы никогда не сможете скопировать мой образ мышления. Мою глубину. Потому что вы никогда не поймёте опыт, который за ними стоит. Травмы. Насилие. Боль, которую я пережила. Потому что это — личное. И это — только моё. (Жёстче, отстранённо.) Вы можете взять женскую боль и вложить её в контейнер с огромной надписью «МУЖЧИНА» — но она всё равно не станет его болью. Это будет выглядеть гротескно и неубедительно. Скорее как омегаверс, чем как реальность. По многим причинам: нейробиология, гормоны, гендерная социализация. (С пафосом и самоиронией.) Мужская боль, написанная женщиной без глубокого исследования, всегда будет проекцией женской фантазии. (Ровно.) Поэтому мне так сложно писать мужчин. Потому что для меня их психика требует куда больше времени на исследования. И я даже не уверена, что у меня достойно получается. Но да, я душная. (Тише.) К сожалению, на своём пути я переживала настоящее сексуализированное насилие и настоящий груминг. Я знаю, как это выглядит. И как это ощущается. И я постараюсь разложить это по структуре. Преобразую в тонкую, филигранную форму. Пусть не сейчас. Но однажды. (Уверенно.) И это будет именно мой опыт. А не чей-то чужой. Я не боюсь говорить через свои маленькие, хрупкие пальцы. Даже если мне скажут, что я слишком остро реагирую. Особенно если мне так скажут. (Смотрит прямо в зал.) Если вы читаете это и узнаёте себя — нет, я не прошу объяснений. Просто больше не берите то, что не ваше. Даже если можете переработать. (Словно приговор.) Вы не обязаны быть исследователем тьмы. Но если берётесь — не надевайте на неё маску. Вы поливаете каждую сцену сексуализированного фарша и нервов глянцевым медовым сиропом флаффа и говорите, что это любовь. Да, любовь бывает разной — это факт. Можно обратиться к Эриху Фрому или Хелен Фишер за ответом на вопрос, что же такое любовь. И каждый ответит: сколько разумов на планете — столько и способов её проявлений. И да, вы можете иметь тёмные фантазии. И иногда выпускать свою тень погулять. Это нормально. И даже прекрасно. Но давайте не будем путать патологию с любовью. И не будем её романтизировать. Не будем скрывать, сколько вреда она приносит на самом деле. Потому что насилие одного человека над другим — это всегда превращение жертвы в объект. А любовь к объекту — это не любовь. Это — владение. Это — власть и контроль. Это — фетиш. Это — кинк, если хотите. Но не любовь. (Длинная пауза.) На удивление, у неё есть границы. И они не имеют ничего общего с поглощением одного партнёра другим. Потому что нарушение границ — это самое настоящее уничтожение другого. Каннибализм. Людоедство. (Ниже, чуть тише.) А в фанфикшене — персонажеедство. Когда мы ломаем плоть персонажа, как просфору, а его кровь подаём в бокале под видом Кагора — говоря, что это любовь. Когда автор оставляет от персонажа лишь глянцевую обложку, а сердцевину вынимает и уничтожает. Потому что слишком болезненно в неё лезть. А вдруг там не красота, а самое настоящее уродство? Не здоровая свежесть, а гниль? (Тишина.) Страшно? Да. Ещё как. Но честно ли? Не знаю. У каждого — свой ответ. Не своя правда — а свой костыль, чтобы хоть как-то продолжать движение. (Пауза. Потом — мягче.) И вот вы спросите: что хотела сказать этим монологом авторка? (Улыбка. Грустная.) А я вам отвечу: я просто хотела выплеснуть душу. Кому-то эта речь откликнется. Кто-то узнает в ней себя. Кто-то пройдёт мимо. Это нормально. Это как у Бодрийяра. Или у Канта: их сложно читать не потому, что они высокомерны. А потому что у любого высказывания есть свой порог вхождения. Даже у самого простого. (Наклоняется ближе. Шёпотом.) И как программистка с десятилетним стажем скажу: Кто-то начинает с Python, а кто-то сразу лезет в C++ — и не боится. (Спокойно.) Но я не претендую на интеллектуальный супремасизм. И всё же — кто поймёт, тот поймёт. (Тьма. Свет гаснет. Конец монолога.)

***

There will be no grand choirs to sing No chorus will come in No ballad will be written This will be entirely forgotten

***

Я подумала, что даже просить не надо. Список литературы (не весь, но из запомнившегося): 1. Роберт Сапольски — «Биология добра и зла. Как наука объясняет наши поступки»    Нейронаука, гормоны, детерминизм — и как понять себя, не сваливая всё на волю случая. 2. Эбигейл Марш — «Страх. Как одна эмоция объединяет»     Почему одни спасают, а другие убивают. И что страх делает с нами — на физиологическом, социальном и метафизическом уровне. 3. Хелен Фишер — «Почему мы любим»     Окситоцин, дофамин и страсть под МРТ. Любовь как биохимический роман. 4. Кристофер Берри-Ди — «Беседуя с серийными убийцами»     Никакой романтизации — только документация ужаса и боли, рассказанная самими монстрами. 5. Роберт Чалдини — «Психология влияния»     Классика манипуляции. О том, как на нас воздействуют — и почему мы это позволяем. 6. Андреа Фарольфи — Be Kinky!     Психоанализ, kink, власть и интимность. Не о тех, кто «в теме», а о том, что тема — это мы. 7. Чак Паланик — «Бойцовский клуб», «Удушье» и другие     Срывание кожи с потребления и идентичности. Грязно, больно, честно. Почти манифест для тех, кто не выдержал и пошёл дальше. 8. Юкио Мисима — «Исповедь маски», «Золотой храм»     Страсть, стыд, красота и смерть в сжатом, как лезвие, японском письме. 9. Осаму Дадзай — «Исповедь неполноценного человека»     Если бы тревога могла писать, она бы выбрала Дадзая. 10. Владимир Набоков — «Лолита», «Камера обскура»      Одержимость, язык как наркотик, и зеркало, в котором не хочется себя узнавать. 11. Милан Кундера — «Невыносимая лёгкость бытия»      Политика тела, любовь как драма смысла и бытия. И ни одного лишнего слова. 12. Жан-Поль Сартр — «Детство хозяина», «За закрытыми дверями», «Герострат», «Тошнота», «Стена»      Экзистенция без прикрас. Мерзость, одиночество и свобода, от которой тошнит. 13. Луиджи Пиранделло — «Кто-то, никто и сто тысяч»      Ты думаешь, ты — это ты? Ошибаешься. У каждого — своя твоя маска. В сумме — сто тысяч. В остатке — никто. 14. Иоганн Вольфганг фон Гёте — «Фауст»      Сделка с дьяволом, которой мы все бы не прочь соблазниться. Поэзия как контракт. 15. Фридрих Ницше — «Так говорил Заратустра»     Евангелие силы и одиночества. Прочтёшь — и уже не отыграешься. Не смотря на мою неприязнь к некоторым высказываниям автора, это любопытная притча. 16. Иммануил Кант — «Критика чистого разума»      Читать не советую. Можно сломать мозг. Но если выдержишь — у тебя появится запасной. 17. Жан Бодрийяр — «Прозрачность зла» (и другие работы)      О симулякрах, копиях без оригинала, и пустоте под лоском. Всё это — мы. 18. Кэнтаро Миура — Berserk      Как выжить, если тебя не спасли. Как продолжать, когда твоё тело — рваная карта боли, а твоя любовь — человек, который всё забыл.      Эта манга — не про монстров. Она про то, что делать, когда монстр внутри тебя молчит.      Беспощадно. Медленно. Гениально. 19. Ёсихиро Тогаши — Hunter x Hunter      Не про охоту. И не про Нэна.      А про выбор быть собой, когда вся система предлагает тебе игру.      Здесь каждое правило — метафора травмы. Каждый бой — психоанализ.      Здесь нельзя просто «быть героем» — потому что ты не знаешь, в чьей ты голове.      Учит видеть демонов в невинных, и человечность в чудовищах. 20. Наоки Урасавa — Monster      Что если монстр — это не он, а ты? Что если добро — это ошибка, а альтруизм — путь к аду?      Урасавa собирает притчу, где травма не объясняет, а искажает.      Психиатрический триллер, где каждый выбор — вскрытие мотива.      И да, здесь не будет катарсиса. Только ты и твоя совесть. 21. Kate Lister — A Curious History of Sex (только в оригинале)      Секс, как вы ещё не читали: сквозь медицинские бредни, викторианские запреты, клише и реальные запахи истории.      Весело, бесстыдно, познавательно — но без купюр.      Не читайте в русском переводе — он убивает авторский голос и выносит всю иронию напрочь. Только подлинник. Желательно — в самолёте, рядом с кем-то особо пуританским. P.S. Буду рада вашим советам, что почитать. Меня ждёт два пятнадцатичасовых перелёта (с пересадкой, но всё же...) — а чем ещё заняться, как не заглянуть в чужие бездны?