В тени дышать легче

Музыка била по ушам приятным ритмом, смех коллег заглушал тихие шорохи усталости, накопившейся за последние недели. Огай стоял у барной стойки, держа в руке стакан с каким-то слабоалкогольным коктейлем — красным, с долькой апельсина. Наконец-то. Наконец-то можно выдохнуть. Он чувствовал себя расслабленным, улыбался, шутил с коллегами из травматологии, наслаждаясь этим редким моментом свободы от вечного напряжения. — Огай-кун! Тебя Фуко-сан ищет, у входа вроде, — окликнул его кто-то. — Ох, сейчас! — Мори поставил стакан на стойку, извинился перед собеседниками и быстро отошел на несколько шагов, оглядываясь в поисках заведующего агастезиологинй. Не нашел. Видимо, неправильно поняли. Он повернулся обратно к барной стойке. Разговор с коллегами уже возобновился, кто-то рассказывал анекдот. Роко, педиатрша, которую он не раз замечал в коридорах, мелькнула где-то на периферии зрения, кажется, проходила мимо. Она казалась немного… напряженной. Не его профиль, он старался держать дистанцию со всеми, кто начинал проявлять чуть больше внимания, чем требовалось по работе. Особенно сейчас. У него был свой мир, свой человек, который ждал дома. Мысль о Мори Канэко вызвала теплую волну внутри. Хоть прошло уже больше года с их свадьбы, его сердце все ещё сладко сжималось, стоило связать его фамилию с её именем. Скорее бы домой. Вернувшись к бару, Мори машинально взял свой стакан. Даже не взглянул на него. Его внимание уже снова поглотил анекдот Акиямы, который дошел до самого смешного места. Улыбаясь, Огай поднес стакан к губам и сделал большой глоток. Сладковатый, с легкой кислинкой. Приятно. Сделал еще один. Допил почти до конца, поставил пустой стакан на стойку. — …Вот так вот, мужики! — закончил травматолог, и все дружно рассмеялись. Огай чувствовал приятное тепло в теле — не только от коктейля, но и от атмосферы, от ощущения принадлежности к этой группе. Ничего особенного не заметил. Вкус нормальный. Легкое головокружение? Нет, просто немного расслабился. Бьяко-сан? Она уже куда-то отошла, снова растворилась в толпе. Он повернулся обратно к коллегам, готовый продолжить вечер, чувствуя себя непривычно легко и свободно. Не догадываясь, что именно в этот момент равновесие, которое он так старательно восстанавливал, только что пошатнулось. И последствия этого крохотного, незамеченного жеста в его стакане скоро дадут о себе знать.

***

Коктейль приятно обжег горло сладкой прохладой. Он поставил пустой стакан на стойку и повернулся обратно к Акияме и Ясутаро. Они что-то оживленно обсуждали, жестикулируя. Музыка, до этого казавшаяся просто фоном, вдруг стала какой-то… слишком громкой. Бьющей по нервам. Огай поморщился. — …Так я ему и говорю! — Акияма рассмеялся, и его смех показался мне неестественно резким. Мори хотел что-то ответить, поддержать разговор, но слова застряли в горле. Язык стал немного ватным. Странное ощущение. Усталость? Слишком много воздуха в помещении? Свет от гирлянд начал расплываться, превращаясь в разноцветные пятна, плавающие перед глазами. Голоса коллег, еще секунду назад четкие, теперь доносились как будто издалека, сквозь толщу воды. Мир вокруг стал… зыбким. Как будто декорации на сцене, которые вот-вот рухнут. Внутри разлилось необычное тепло, быстро сменяющееся холодным потом, выступившим на лбу. Сердце заколотилось быстрее, не от волнения, а от какой-то внутренней тревоги. Что происходит? Он медик, он знает, когда тело ведет себя неестественно. Это было неестественно. Слишком быстро. Слишком сильно. Паника, холодная и липкая, начала подступать. Он должен уйти. Прямо сейчас. Ему нужно на свежий воздух. Ему нужно… домой. К Нэко. Мысль о ней была единственным четким ориентиром в этом стремительно искажающемся мире. Огай оттолкнулся от стойки, намереваясь двинуться к выходу. — Мори-сан? Вам плохо? Голос Роко. Она стояла слишком близко. Ее лицо казалось размытым, но ее зелёные глаза… в них было что-то. Что-то, чего он не понимал, но что инстинктивно отталкивало. Ее рука коснулась локтя. — Не надо… — пробормотал Огай, пытаясь отстраниться. Слова давались с трудом. Голова гудела, в висках стучало. Его тошнило. — Я… я пойду… Он сделал шаг к выходу. Мир качнулся, завертелся. Парень споткнулся, но устоял. Надо идти. Идти. — Мори-сан, может, вам помочь? Вы очень бледный… — ее голос следовал за ним. Настойчивый. Вся эта ситуация, ее присутствие, ее голос, когда он едва стоял на ногах — это вызвало вспышку иррационального раздражения, подстегнутую тем, что происходило с его телом. Огай не понимал, почему она так себя ведет, но чувствовал опасность. — Отвали, — вырвалось у него, грубо и резко, совсем не так, как мужчина обычно разговаривал с коллегами. Он даже не понял, что сказал это вслух. Слова вылетели сами, как защитная реакция. Огай прошел мимо нее, не глядя. Вышел в коридор ресторана, который показался мне бесконечным и тоже плывущим. Холоднее. Свежее. Но легче не стало. — Огай-сан? Из-за спины раздался робкий оклик. Это была Кохару — последний человек, которого он хотел сейчас видеть. Сидеть в зале девушка более не могла. Она видела, как Мори отшвырнул руку женщины, как сверкнули его глаза. От одного лишь воспоминания холод бежит по спине. В них было что-то такое темное, что не описать словами. Совесть мучала. Ведь у него семья. В чем та девушка виновата? В том, что сказала ему когда-то да? А вина самого парня где? Что выпил бокал? Что недосмотрел? Перед глазами стояло множество новостей о случаях, где девушек также спаивали, а потом насиловали. И чем же они лучше тех ублюдков? Таэ глубоко вздохнула, приводя мысли в порядок. Сейчас в её глазах не было ничего, кроме искренней обеспокоенности. Перед ней стоял не заведующий, не хирург, не коллега, не трофей, а человек, человек попавший в беду. — Ты… — выдавил парень, хватаясь за стену. — Простите меня, — прошептала она, подхватывая его под локоть. Сильный, уверенный хват. — Никаких поползновений с моей стороны. Я помогу добраться вам до дома. Косвенно в вашем состоянии виновата и я, — последнее она произнесла тише. Мори мотнул головой. Нет. Только не она… — Ты не поняла что… — слова окончательно рассыпались. Голова кружилась так, что казалось, его сейчас вывернет наизнаружу. Единственное желание — добраться до дома. До Канэко. — Сама виновата, что не верит. Я бы тоже не поверила, — Кохару усмехнулась. — Держитесь. Она говорил что-то еще. Спрашивала адрес? Вызывала такси? Огай помнил только её голос, приглушенный, доносящийся будто из колодца, и ощущение движения. Холодный воздух. Запах салона автомобиля. Мягкое сиденье. Потом все снова начало расплываться. Темнота вернулась, но уже не резким провалом, а постепенным, вязким погружением. Ощущение движения продолжалось, но он уже не понимал, где находится и куда едет. Последнее, что осталось в сознании, это какое-то неясное, смутное чувство… дороги. Куда-то. Домой? Возможно. А потом — пустота. Он пришел домой. Добрался. Но как — не помнил. Разговора с этой? Поездки в такси? Грубости, которую выплеснул на Роко? Все это стерлось, словно никогда и не происходило. Осталась только темнота и тяжесть, как после глубокого, тревожного сна.

***

Утро наступило с резким, бьющим по вискам звоном. Голова раскалывалась. Каждый звук — тиканье настенных часов, тихий шорох одеяла — отдавался внутри гулким эхом, усиливая пульсирующую боль. Первое ощущение — тяжесть. Все тело было свинцовым, вялым, словно не принадлежало ему. Веки были такими, что поднять их казалось непосильной задачей. Во рту пересохло, язык прилип к небу. Тошнота подкатывала волнами, неприятно сжимая желудок. Он лежал, не открывая глаз, пытаясь собрать себя по частям. Что произошло? Память была как разбитое зеркало — отдельные, острые осколки, не складывающиеся в цельную картину. Музыка. Яркий свет. Смех. Ощущение, что становится плохо. Паника. Потом — провал. Полный. Абсолютный. Чернота. Он попытался вспомнить, как оказался в постели. Как дошел до дома? Кто его привез? Последнее, что он помнил с относительной ясностью — это ощущение головокружения и тошноты на корпоративе. А дальше… ничего. Тревога начала просыпаться, продираясь сквозь пелену головной боли и тошноты. Не просто похмелье. Никогда в жизни он не чувствовал себя так. Даже после бессонных ночей и тяжелых операций. Это было другое. Какое-то чужеродное состояние, словно в него влили что-то… неправильное, а после избили. Болела каждая мышца. Он застонал. Звук собственного голоса показался ему чужим и слабым. С третьей попытки ему удалось открыть глаза. Сквозь шторы бил солнечный свет. Шторы их квартиры. Это хорошо. Он хотя бы точно дома. Приложив неимоверные усилия, Огай сел в кровати… Блять… Что здесь блять произошло… Паника накрывала его волнами — одна за другой. На полу разбросана одежда, рядом лежит разбитая кружка. Со стола сметены все бумаги. Книги лежат на полу… вместе с полкой. С туалетного столика его жены сметены все баночки. Вот они. Тоже разбросаны по полу. — Какого… — прохрипел Мори и повернул голову на вторую половину кровати. — Блять… Что… Рядом с ним под одеялом лежала его жена. Он не мог видеть выражения её лица, оно наполовину зарыто в подушку, наполовину скрыто копной каштановых волос, но от того, что он видит, у него кровь стынет в жилах. Следы от зубов прямо на шее девушки, на её плече, и после быстрого осмотра ясно, что это не единственный укус, который он видит на её теле, не единственная отметина… Блять… Блять, что он натворил. Слюна начинает скапливаться у него во рту. Его сейчас стошнит. Он заставляет себя проглотить это и дрожащей рукой тянется к плечу Канэко, чтобы медленно потянуть девушку, переворачивая её на спину. Тело слушается. Она спит, и Огай еще раз оценивает ущерб. Он видит темные синяки на теле, отметины в форме ладоней на бедрах своей жены, засосы и укусы, украшающие её шею. Что он, блядь, сделал с ней? — Нэко, — тихо позвал он напряженным голосом. Он может только чувствовать кислоту в желудке, желчь, обжигающую горло, и отвращение к себе, раздирающее его внутренности. — Отебись, — шепчет девушка, пугая своего мужа. Её голос слабый, хриплый. — Я спать.