В тени дышать легче

На следующее утро Мори Огай появился в больнице, как грозовая туча. Его лицо было серым и напряженным, глаза прищурены, а губы сжаты в тонкую линию. Атмосфера вокруг него была тяжелой, но в отличие от утренней истерики, пока он помогал жене подняться и привести себя в надлежащий вид, сейчас его злость была холодной и сосредоточенной. Он двигался с отчетливой, почти пугающей сдержанностью. Он подошел к посту, где Кохару разбирала скопившиеся документы. — Таэ-чан, — его голос был ровным, почти безупречно спокойным, лишенным каких-либо эмоций. — Благодарю вас за вчерашнюю помощь. И… прошу прощения за моё неподобающее поведение. Извинение прозвучало сухо, формально, словно он выполнял некий протокол, без прежнего обвинительного тона. Девушка лишь кивнула, с трудом сдерживая желание ответить что-то колкое, хотелось побесить, но обиды уже не было. — Скажите, — продолжил он, чуть склонив голову, и его взгляд был пронзительным. — Вы точно видели, как Бьяко-сан что-то подмешивала мне в бокал? Медсестра удивленно посмотрела на него. Она не ожидала, что он смог запомнить человека, отравившего его. — Да, Мори-сан. Отчетливо. Хирург на секунду прищурился, и по его лицу скользнул странный, почти хищный смешок — не веселый, а скорее ехидный и зловещий. Он медленно кивнул самому себе, словно получил окончательное подтверждение давно созревшей мысли. — Спасибо. Хорошего рабочего дня, — он взял со стойки какие-то бумаги, развернулся и пошёл вдоль коридора, не добавив больше ни слова. Таэ осталась стоять в недоумении. Его траванули, а он так спокойно отреагировал? Что это был за смешок? Ей казалось, он должен был быть в ярости. Но он просто ушел работать, как ни в чем не бывало, и это сбивало с толку.

***

Ледяная вода просачивалась между пальцами и стекала в слив. В ушах звенело. Из головы не выходила картинка, которую он увидел, когда проснулся. Руки дрожали так сильно, что расплескивали воду из ладоней, когда он судорожно пытался умыть лицо, пытаясь отогнать дурноту. Мышцы тянуло, словно его били палками, а голова раскалывалась на части, отдаваясь тупой, пульсирующей болью за глазами. Пазл в его голове, фрагмент за фрагментом, медленно, мучительно, но неизбежно складывался.  Корпоратив… дурацкие шутки коллеги… смех… эта мразь из педиатрии, надо было прислушаться к сплетням медсестер… её странно цепкий взгляд… этот привкус… Сначала легкое головокружение, потом нарастающая слабость в ногах, будто они превратились в вату, и… онемение языка. Блять. Осознание ударило как кулаком в солнечное сплетение, выбивая остатки воздуха. Ему тогда не показалось. Эта сука взаправду ему что-то подмешала. Ему что-то подсыпали.  Огай судорожно вспоминал всё, что знал о подобных вещах. Действие было похоже на рогипнол, да, очень похоже на транквилизатор. Расслабление, амнезия…  Но не совсем. Не то же самое расслабление. Какое-то другое, более едкое оцепенение. Странно. Очень странно. Господи, блять, его голова. Это было не просто похмелье. Это было... что-то другое. И гораздо хуже. Похожее на чью-то способность… Из мыслей ее выдернула упавшая на пол бритва, которую он задел локтем. Удар о кафель эхом отдался в мозгу.  Сука, его тошнит. Тошнит от всей этой ситуации. И от себя, и от вида Канэко… Канэко! Он влетел обратно в спальню. Чуть не поскользнулся на книге, ударился ногой об тумбочку. Выругался. Глубоко вздохнул.  Мужчина осторожно подхватил свою жену на руки. Ее тело обмякло во сне, безвольно повиснув в его руках, и этот вид пронзал его сердце ледяной иглой. Вернувшись в ванную, включил в душевой кабине воду. Горячие струи, обрушивающиеся сверху, должны были немного ее расслабить. Не раздеваясь, в одних штанах, которые успел второпях нацепить на себя, он опустился на кафельный пол, прислонившись спиной к холодной стене, и прижал спящую жену к себе. Она заворочалась во сне, недовольно замычала, а затем резко открыла глаза, моргая и пытаясь сфокусировать взгляд.  — Блять… линзы, — Канэко протерла глаза. — Я забыла их снять. Приклеились… Суки. И ты тоже, — она ударила его затылком в грудь. — Сгинь с глаз моих. Я спать хочу. Я низ из-за тебя не чувствую.  Она попыталась вырваться, и Огай, несмотря на ее протесты, крепче прижал ее к себе. Она вывернулась и, не церемонясь, отвесила ему несильный, но ощутимый удар в плечо.  — Даже прибить тебя не могу, — Канэко уселась обратно. — Сил нет.  Огай молча целовал ее в затылок. Мягко, осторожно, словно принося извинения каждым прикосновением своих губ.  — Прости, прости, прости, — шептал он тихо, захлебываясь от чувства вины. — Я виноват. Это все моя вина, — его голос тонул в шуме льющейся воды, но в ее объятьях, в каждом его слове, ощущалось искреннее раскаяние.  Он извинялся, извинялся, извинялся. И ничего больше он не мог сделать, кроме как прижать её к себе и молить о прощении. Выключив воду, Огай медленно, бережно вынес Канэко из душа. Её тело было мокрым, но она больше не сопротивлялась, лишь дрожала от холода. Он завернул её в полотенце и отнёс её в гостиную, аккуратно усадил на диван.  Затем он укутал её в мягкий плед и ушел прибирать хаос в спальне. Поменял на кровати мокрое, смятое, испачканное постельное бельё на свежее и чистое. Убрал книги, крема, бумаги. Одежду бросил в один угол с грязным постельным.  Возвращаясь, он заглянул на кухню. Приготовил легкий завтрак — омлет с зеленью и свежий чай с мятой, надеясь, что это поможет ей прийти в себя. Мори поднес поднос к дивану. Канэко медленно открыла глаза, и в них снова мелькнула боль, усталость, раздражение и злость. Он молча протянул ей кружку с чаем.  — Иди нахуй, Огай, — она взяла её, отпила глоток.  Он горько улыбнулся. Начал аккуратно кормить её с ложки. После каждого второго кусочка она снова посылала его, на этот раз громче, с большей яростью.  — Как ты меня бесишь! Я даже рассердиться на тебя нормально не могу! Почему ты у меня такой хороший, а?! Иди нахуй! Когда тарелка опустела, и он уже собирался уходить, Канэко вдруг протянула к нему руки. Он нахмурился, не понимая, что она хочет. Она схватила его за щеки, её пальцы слегка сжали кожу, и в её глазах, только что полных гнева, мелькнула какая-то странная, мучительная нежность. — Ты же понимаешь, что я люблю тебя, — выдохнула она. — Я люблю тебя, ты идиот. Слышишь? Ты был не в себе. И вообще, ты же знаешь, что вряд ли бы смог что-то сделать без моего согласия, особенно ночью, —  она улыбнулась и притянула его голову к своей груди, обняв крепко. — Не надо себя загонять. Но для протокола — я обижена. 

***

Послеобеденный час в больнице обычно приносил с собой небольшое затишье, но не для Огая. Переодевшись в свой белоснежный хирургический халат, который сидел на нем безупречно, он покинул свое отделение. Его шаги были уверенными, но не такими резкими, как утром. Словно переключая внутренние регистры, он направился в педиатрическое отделение — место, где атмосфера всегда была особенной, пронизанной запахами детских лекарств, тихим щебетом и, конечно, надеждой. Мори шел по коридору, где на стенах висели яркие рисунки, а из некоторых палат доносились обрывки мультфильмов. Его строгие черты лица постепенно смягчались, напряжение в плечах немного спало. Он остановился у двери палаты, сквозь стеклянное окошко которой увидел доктора Кима, своего коллегу-педиатра, склонившегося над кроваткой маленького Кодой. Кода был его пациентом — мальчик с врожденной патологией сердца, которому Мори полтора месяца назад сделал сложную, но успешную операцию. Он бесшумно вошел. Доктор Ким выпрямился, кивнув ему. Тот подошел к кроватке и, забыв о своем высоком росте, опустился на колени, чтобы быть на одном уровне с ребенком. — Привет космонавт, — голос Огая был удивительно мягким, почти ласковым, лишенным той утренней сухости. Он склонился к мальчику, который, несмотря на болезнь, был очень живым и любопытным. — Как наши дела сегодня? Вижу, ты набираешь силу. Щечки уже появились! — он осторожно, почти невесомо погладил Коду по маленькой руке, затем нежно поправил край одеяла, укрывая его плотнее. — Отлично идешь на поправку, молодчина. Скоро домой, да? Малыш, худенький, но с большими, черными глазами, улыбнулся ему в ответ, и в этой чистой детской улыбке было столько благодарности, что Огай почувствовал, как что-то теплое разливается в груди. Он провел с ним еще пару минут, тихо разговаривая о чем-то простом, потом ободряюще похлопал по плечу и поднялся. Отойдя от кровати, он присоединился к Киму в коридоре, чтобы не мешать покою ребенка. — Тяжело это, хён, — вздохнул Огай, бросив взгляд на двери палат, за которыми лежали маленькие пациенты. — Детская хирургия… Зато видишь плоды своего труда так явно, как ребенок оживает на глазах. Это того стоит, — он покачал головой, и в его взгляде читались одновременно усталость и глубокое удовлетворение. — Я вот всё думаю, — продолжил Мори, голос его стал тише, почти задумчивым. — Как бы хотел своего ребенка. И чтобы был похож на мою прекрасную жену. В этот момент его лицо озарила нежная улыбка, и взгляд стал мечтательным, словно он видел его Нэко перед собой. — Но вот… боги пока не дают. В его словах прозвучала искренняя, едва уловимая тоска, смешанная с какой-то смиренной болью, которую он обычно скрывал глубоко внутри. Ким Джихо, понимающе вздохнув, утешающе похлопал его по плечу. — Что ты, Огай-и! — его голос был мягким и ободряющим. — У меня самого первенец только в тридцать родился, и я тогда думал, что уже никогда не дождусь. А ты молод, у тебя еще вся жизнь впереди. Успеете, главное — не терять надежды. Всему свое время. Мори лишь горько усмехнулся. В этой усмешке не было ни веселья, ни даже иронии, лишь отголоски давнего разочарования и какой-то фатализм. — Может быть, — тихо произнес он, и его взгляд на секунду застыл, словно он смотрел куда-то сквозь стену, в будущее, которое казалось таким неопределенным и далеким. Он снова стал выглядеть отстраненным, и теплота, которая наполняла его во время общения с ребенком, словно медленно угасала, уступая место привычной профессиональной маске. Он еще стоял, погруженный в свои мысли после разговора с Джихо-хёном, когда его взгляд скользнул по коридору. Из кабинета вышла она — Роко. Женщина небрежно поправила волосы, а затем пошла в сторону ординаторской, не подозревая, что за ней наблюдают. В ее движениях не было ни тени вчерашней дерзости, лишь обычная профессиональная рутина. Огай медленно, но целенаправленно двинулся ей навстречу. Его лицо сохраняло спокойное, даже располагающее выражение, которое он так мастерски умел использовать. Казалось, он просто направляется по своим делам и случайно встретил коллегу. — Бьяко-сан, добрый день! — произнес он приветливо, чуть улыбнувшись. Его голос был ровным, без единой фальшивой ноты. Женщина слегка вздрогнула, очевидно, не ожидая такой вежливости, и улыбнулась в ответ, пытаясь скрыть легкое удивление. — О, Мори-кун! И вам доброго! Хирург подошел вплотную, сократив дистанцию, и наклонился к самому её уху, словно собирался поделиться очень личным секретом. Его губы едва касались её раковины, а голос, хотя и звучал как обычно, был полон такой ледяной угрозы, что педиатр почувствовала, как по её спине пробежали мурашки, а сердце пропустило удар. — Дорогая Роко-сан, — прошипел он, улыбаясь одними губами, и в его глазах не было ни тени тепла, лишь стальной холод. — Если вы еще хоть раз попытаетесь провернуть что-то такое… Вы вылетите из этой больницы, как пробка, поверьте. И это будет в лучшем случае. Я так просто это не оставлю. А если бы у меня произошла аллергическая реакция. — Но вы не аллергик, — прошептала девушка. — Я провер… — А если бы был, — холодно перебил её Мори. — И вы бы меня убили… Я доложу начальству и о том, что вы меня пытались травануть, и о том, что вы незаконно используете медикаменты больницы, и о вашей халатности. У пациента из 297 палаты неверно указан диагноз… — он сложил руки за спиной. — Лучше бы за собой следили, чем пытались меня опоить. Вам понятно? Он отстранился так же плавно, как и приблизился, его улыбка стала широкой и безупречно милой, совершенно не соответствуя только что сказанным словам. — Хорошего вам дня! — добавил он громко и отчетливо, кивнул, словно только что пожелал ей приятной погоды, и, оставив ошеломленную педиатршу стоять посреди коридора с застывшей улыбкой и широко раскрытыми глазами, пошел дальше по своим делам, не оглядываясь. Он был спокоен. Слишком спокоен, словно только что покончил с неприятной, но необходимой задачей.