В тени дышать легче

Новый год они решили отметить вдвоем, в тишине и уюте своей квартиры. Без шумных компаний и веселых застолий. Хотели позвать ещё и родителей, но они уехали на лечение в Китай, по крайне мере, мама точно. Вместе они купили продукты. Вообще поход на рынок всегда был отдельным развлечение. Мори считал, что крупную закупку лучше делать там. Продукты свежие и цены ниже, чем в магазине. Плюс в этом была своя романтика. Знакомые продавцы, делающие скидки. Большой выбор овощей, фруктов, мяса, рыбы. На счёт последнего пункта, Огай заходил в этот отдел с прищепкой, чтобы не чувствовать этот блевотный запах сырой рыбы. — Милый, ты слишком милый с зелёной прищепкой на носу, — смеялась она.  — Я вообще удивлён, что тебя от этого запаха не тошнит, — ответил ей он. — Беременна ты, а тошнит меня. — Здесь пахнет морем, а не рыбой. — Рыбой… — Нет морем! — Нет рыбой… Ай! — парню прилетел подзатыльник. — Ладно-ладно. Морем… Теперь, когда Огай получал достаточно хорошую зарплату, что мог оплачивать коммунальные ежемесячные счета, учебу жены, страховку, налоги… И при этом деньги оставались на мелкие радости: свидания в ресторане, музее, покупка котацу, телевизора, поездки на Хоккайдо ради катания на сноубордах, на доску его Канэко смогла поставить только с пятого раза, любимого китайского чая, салон красоты… Ему не приходилось экономить каждую йену, как в подростковом возрасте и на первом курсе. А что он хотел. Женился на дочери якудзы — будь добр поддерживай планку. Он, конечно, сразу понял, что они с Канэко росли в разных мирах, но окончательно выпал, когда ему в руки сунули программу свадьбы. — Господин, — Мори чуть ли не упал в ноги Ямамото. — Если вы не одобряете наш брак, то скажите сразу, я исчезну. — Ты чего? — Это… слишком дорого. У меня нет стольк… — Я знаю. Поэтому и оплачиваю я. Это свадьба моей дочери. Я понимаю, что у вас такой суммы нет. И что? У меня же есть. Считай, инвестирую в будущее портовой мафии. А теперь харе ныть, помоги определиться с храмом.

***

Тридцать первого декабря Огай взял на себя приготовление ужина. Ему было в радость, и жену не тошнило от запахов.  На столе появились отварной рис — каждый зернышко к зернышку, запеченная рыба без лишних специй, легкий овощной суп с нежным тофу и разнообразные, ярко нарезанные овощные закуски.  Все было приготовлено без всяких приправ, соусов и кулинарных изысков. Не потому, что парень не умел или не хотел, а по двум важным причинам.  Во-первых, такая простая и чистая пища была максимально полезна для беременных женщин, да и в принципе для человека.  Во-вторых, и это было куда более серьезной проблемой, Канэко очень сильно мучал токсикоз. Это была не просто «утренняя тошнота», как пишут в журналах, а изнуряющая, круглосуточная рвота, которая лишала её сил. Еда, а порой даже вода, с трудом удерживались в организме. Поэтому Огай старался сделать ужин максимально разнообразным по текстуре и цвету, но при этом предельно простым и нейтральным по вкусу, чтобы жена хоть что-то смогла поесть.  Он наблюдал за Канэко с тревогой и нежностью. Ей удалось съесть совсем немного — несколько ложек отварного риса и пару крошечных кусочков запеченной рыбы. К овощному супу с тофу она даже не притронулась; от одного его запаха её начинало мутить. Единственное, что более-менее шло, это свежие, хрустящие огурцы, которые она медленно и сосредоточенно жевала. Огай не настаивал. Он просто был рядом, обнимая её, чувствуя её слабость и хрупкость. В такие моменты слова были излишни. Важным было само присутствие, тепло рук, нежные взгляды. Он понимал, через что она проходит, и его сердце сжималось от бессилия, но в то же время наполнялось бесконечной любовью. На экране телевизора весело мелькали кадры из её новогоднего любимого фильма «Один дома». У Огая такового не было. В детстве ему телевизор смотреть не разрешалось. Воздух был наполнен ароматом свежеприготовленной еды и предвкушением праздника.  Когда стрелки часов приблизились к полуночи, они подняли свои чашки с легким травяным чаем. Прогремели редкие фейерверки за окном, возвещая приход нового года, но они почти не заметили их. Их мир сузился до двух человек, тесно прижавшихся друг к другу. Они встретили Новый год в тепле и уюте, окутанные нежностью и глубокой любовью, которая теперь была умножена ожиданием новой жизни. Это был самый особенный Новый год в их жизни – скромный, тихий, но невероятно значимый и наполненный надеждой.

***

После праздничных дней, наполненных тихим семейным уютом, наступили будни, принеся с собой новые заботы. Посоветовавшись с мужем, Канэко решила встать на учет по беременности именно в той больнице, где работал Огай. Это казалось логичным: проверено, удобно, и сам Огай, будучи врачом, мог бы присмотреть за ней, если бы возникли какие-то вопросы.  — Не дай бог конечно такое случится, — сказал тогда парень.  На прием она попала не к тому доктору, о котором говорил её муж. Майяко Саито заболела, поэтому принял ее коллега. Мужчина лет тридцати, с вечно полуприкрытыми глазами, из-под которых проглядывал слишком цепкий взгляд. Мицугу Учита, о чём гласил бейджик на халате, сначала нахамил за то, что она немного опаздала, иногда посмеивался над её вопросами, ссылаясь на то, что у неё вообще-то муж — врач и она могла бы спросить у него, говорил с ней как с ничего не понимающим ребенком, отвечал с таким видом, будто он делает ей одолжение. — Ну чего ты? Непонятно? У муженька своего спросите. Неужели он вам не объяснил таких элементарных вещей. Какая жалость. Хотя, может и правильно. Зачем ему это. Ведь ещё не понятно его ли это ребёнок. Все с вами женщинами ясно. Все вы одинаковые, — протянул он с ехидной усмешкой, осматривая её. — Вот родится — доктор Мори сделает тест на отцовство. А то вдруг не его ребёнок. Какое упущение будет — растить чужую сперму… — говорил он как будто себе, но так, чтобы его пациентка все слышала.  — Я всё слышу. — А? — наиграно переспросил мужчина и продолжил свой бубнёж. Канэко чувствовала как её терпение заканчивается. Еще чуть-чуть и им придется отдирать его мозг от кафеля этой больницы. Она пыталась сохранять невозмутимость, но внутри всё сжималось от неприязни и лютого, адского гнева. Её дискомфорт, казалось, лишь подзадоривал его. Она поспешила как можно скорее закончить прием, чувствуя себя глубоко оскорбленной. Выскочив из кабинета, Канэко несколько минут стояла у лифта, пытаясь унять дрожь в руках и восстановить дыхание, чтобы ненароком никого не прибить. Она обещала своему мужчине не использовать способность на людях. Надо держать себя в руках. Ей теперь нельзя нервничать. Настроение было безнадежно испорчено. Вернувшись домой, Мори изо всех сил старалась успокоиться. К вечеру, когда муж вернулся домой, она уже отошла и не стала ему ничего рассказывать. Он и так очень много для неё делал, постоянно беспокоился о её самочувствии, о её токсикозе. Нагружать его еще и этим, заставлять волноваться или даже вмешиваться в профессиональные конфликты из-за такого… Нет. Она сжала губы, глубоко вдохнула и постаралась улыбнуться. Пусть он думает, что всё прошло хорошо. Она справится сама.

***

Будни обрушились на Мори Канэко со всей своей беспощадностью. Если раньше токсикоз ощущался как волны, накатывающие с приступами тошноты, то теперь это был непрекращающийся шторм. С каждым днём она чувствовала себя всё хуже и хуже. Постоянная, изнуряющая слабость буквально пригвождала её к постели. Каждое утро начиналось с отчаянной попытки просто поднять голову с подушки, а потом — с неизбежной поездки в ванную комнату, где её выворачивало наизнанку от любого запаха, любого движения. Тело казалось свинцовым, мышцы болели от постоянного напряжения и рвотных спазмов. Первые килограммы веса таяли, обнажая острые линии скул и ключиц, делая её хрупкой, почти прозрачной. Одежда, что еще недавно сидела по фигуре, теперь висела на ней мешковато, подчеркивая угловатость ее форм. Это состояние, хоть и не требовало немедленной госпитализации, полностью лишало её сил на учебу. Конспекты лежали нетронутыми, книги пылились, а каждая попытка сосредоточиться на тексте заканчивалась головокружением и новым приступом тошноты. Обычные домашние дела — помыть посуду, приготовить что-то простое для себя, даже просто пройтись по квартире — превратились в монументальное испытание. Она чувствовала себя пленницей собственного тела, запертой в череде бесконечной тошноты и рвоты. Огай продолжал готовить для неё свои простые, но питательные блюда, стараясь максимально разнообразить рацион. Он подбирал продукты, которые могли бы хоть как-то задержаться в её организме. Но почти всё возвращалось обратно, оставляя лишь горечь во рту и отчаяние в душе. Каждый день превращался в изнурительную, молчаливую борьбу за выживание, за то, чтобы удержать в себе хоть крохотный кусочек пищи или глоток воды. Не жизнь, а непрерывное преодоление, которое высасывало все силы, оставляя лишь физическое истощение и чувство безысходности. Каждая новая жалоба Канэко, каждый приступ рвоты отзывался острой болью в сердце Огая. Его обычно спокойное лицо стало еще бледнее, а под глазами залегли тени от недосыпа. Он очень сильно переживал. Видеть свою Канэко, такую хрупкую и изможденную, было для него мучительно. Он был врачом, но здесь, в стенах собственного дома, он чувствовал себя почти бессильным. Посоветовавшись с коллегой, ведущим специалистом по акушерству и гинекологии, Огай, опираясь на свой медицинский опыт, тщательно разработал для жены специальную диету. Это был строгий, но необходимый режим: маленькие порции каждые час-два, только нейтральные по вкусу продукты — сухие крекеры, нежирный куриный бульон, рисовая каша на воде, отварное куриное филе, иногда чуть-чуть несладкого яблочного пюре. Он сам следил за каждым приемом пищи, уговаривал, подбадривал, иногда просто сидел рядом, пока она пыталась съесть хоть что-то. Когда он был на работе, приезжала её мама. И уже она следила за ней.  Помимо диеты, Огай старался радовать Канэко мелочами, которые могли бы хоть на секунду отвлечь её от мучений. Каждый вечер, возвращаясь с работы, он обязательно приносил что-то. Это мог быть небольшой букет цветов без сильного запаха, чтобы не спровоцировать тошноту, или новая книга, которую она давно хотела прочитать, или даже просто её любимый, еле теплый зелёный чай, который иногда ей удавалось удержать в себе. Он брал на себя все домашние дела, чтобы она могла максимально отдыхать. Его руки, привыкшие к точным движениям хирурга, теперь бережно гладили её волосы, когда она склонялась над унитазом, или нежно массировали виски, пытаясь облегчить головную боль. Чувство беспомощности, смешанное с глубокой любовью, терзало его. Он понимал, что её борьба за каждый кусочек пищи — это борьба за их будущего ребенка, и он был готов отдать все, чтобы облегчить её бремя. Он просто хотел, чтобы его Канэко снова улыбнулась без усилий, чтобы её глаза снова засияли, и чтобы она наконец смогла почувствовать радость материнства, а не только его тяжкое бремя. Изначальная, ошеломляющая радость от новости о беременности — этот тихий, внутренний восторг, который должен был озарить её дни — теперь меркла, сменяясь тяжелой, удушающей пеленой бессилия и отчаяния. Канэко знала, что должна быть счастлива, должна лелеять этот дар, но вместо этого ощущала лишь опустошение и постоянное физическое страдание. Каждый день был не праздником ожидания, а изнурительной битвой с собственным телом. Непрекращающаяся тошнота, рвота, от которой болели мышцы живота и горло, постоянная слабость, высасывающая жизненные соки. Она стала тенью себя прежней, той активной и жизнерадостной девушки. Учеба, общение с подругами, даже простая прогулка — всё это казалось недостижимой роскошью. Её собственное тело, которое должно было быть храмом для новой жизни, превратилось в источник нескончаемых мучений, от которых не было спасения. Отчаяние росло с каждым утром, когда она вновь открывала глаза и чувствовала знакомую тяжесть в желудке. Бессилие перед неконтролируемой стихией внутри себя давило сильнее, чем физическая боль. Она видела беспокойство в глазах Огая, чувствовала его заботу и старания, но даже его присутствие не могло по-настоящему проникнуть в её личную бездну физической боли и душевной усталости. Радость от будущего ребенка, эта чистая, светлая эмоция, теперь была заслонена густым туманом страданий, и Канэко боялась, что уже никогда не сможет увидеть её прежней ясности.