В тени дышать легче

Февраль принес Канэко облегчение, но, как оказалось, это была лишь передышка. Токсикоз, словно уставший враг, немного отступил, умерив свой круглосуточный натиск. Приступы тошноты стали реже, а рвота уже не была столь изнуряющей. Однако на смену ей пришла другая, не менее тяжелая ноша: усталость. Каждое движение, каждое простое действие требовало колоссальных усилий. Помимо этого постоянные ноющие боли в пояснице и тазу стали её верными спутниками. Они не были резкими, но присутствовали постоянно, отзываясь тупой, давящей болью при любом изменении положения, при подъеме или даже просто при долгом сидении. К вечеру легкие отеки ног и рук становились нормой, и к утру они не всегда полностью спадали, придавая ей ощущение тяжести и распирания. Сон превратился в пытку. Он стал прерывистым, коротким, наполненным мучительными попытками найти удобное положение. Ворочаться было больно, каждый поворот отзывался болью в спине и тазу. Частые бессонницы изматывали её до предела, оставляя на утро чувство абсолютной разбитости. Её некогда живое лицо приобрело черты хронической усталости. И вместе с женой, конечно же, не спал и Огай. Он чувствовал каждое её беспокойное движение, каждый всхлип, каждый поворот на кровати. Тихо поднимался, предлагал воды, делал легкий массаж поясницы, обнимал, нежно целовал в щеки, макушку, держа её за руку, пока она пыталась снова заснуть. Его собственные ночи превратились в череду чуткого бодрствования и короткого, тревожного сна. Он не мог помочь ей избавиться от боли и дискомфорта, но мог быть рядом, разделяя её бессонницу и поддерживая в этой новой, изнуряющей борьбе за каждый час спокойствия и каждый вздох. От чего она чувствовала себя ещё хуже. Разумеется ей до чёртиков было приятно, что муж рядом. Но с другой стороны, он же ещё и работал. В ночи, когда его оставляли на дежурство или он заканчивал очень поздно, что легче было остаться в больнице, она чувствовала себя одиноко, лежа поперек кровати, уставившись в потолок.

***

— Вставай, — сквозь сон Мори почувствовал, как кто-то тыкает его в бок. — Эй, встань, — его больно ущипнули за щёку. — Нэко, что случилось? Где болит? — Огай резко вскочил и сонно промямлил, потирая глаза. — А…? Эл… то есть Риса? Чт… что случилось? — Вставай быстрее. Она сейчас уйдет. — Кто? — мозг отказывался прогружать полученную информацию. — Канэко. Кто ж ещё? Слушай, поднимай свой зад и быстрее шуруй за ней. Я тебе не прощу, если с ними что-то случится, — прошипела девочка в розовой пижаме и стащила с мужчины одеяло. — Блять, быстрее это быстрее. Она сейчас уйдет. Вот, держи свитер, штаны оставь эти. Я постираю потом. В кровать ты в них этой ночью больше не ложишься. Быстрее в коридор, — и она выпихнула еле пришедшего в себя Мори из спальни. — Милая, а ты куда? — он вывалился в прихожую. На щеке отпечаталась подушка. Отросшие чёрные волосы дыбом. На лице про топала мелкая щетина. Он моргал левым глазом, пытаясь сфокусироваться. — Огай!… — девушка вздрогнула. — Напугал! Блин, не хотела ведь тебя будить… — она замялась. — Я хочу чего-то острого. Очень-очень сильно. — Понял. Подожди, сейчас вместе поедем, — он зевнул. — Только кошелёк и ключи от машины возьму. И очки надену, а то ничерта не вижу. Подожди три минуты. Я быстро. — Не обязательно тебе идти… Я только до круглосуточного и обратно. Тут шесть минут ходьбы, а мне и меньше. — Пакетированную химозу есть не дам, это во-первых, — Мори уже скрылся в темноте коридора. — А во-вторых, только своими двумя. Не забывай пожалуйста. — Да никто бы и не увидел, — Канэко фыркнула, топнув ногой. Порой она ведет себя слишком по детски. — А если? — на пуфик приземлилась девочка. — Что бы было, если бы увидели? Были бы проблемы. И ты не переживай, с нам… с ним ничего не будет. Завтра короткий день, на работе отоспится. А ты нормально питаться не можешь, а тут захотела поесть. Почему бы не воспользоваться этим случаем. — Это ты его разбудила, да? — Канэко тяжело вздохнула и покачала головой. — Конечно, — Элис ухмыльнулась. — Ты же так тихо вспорхнула с кровати, что ни один человек бы не заметил. — Ключевое слово тут «человек», как я понимаю, — Канэко улыбнулась и протянула ей конфетку, которую достала из кармана. Элис, вообще, очень походила на своего обладателя, может её формы и были различны, но суть одна и та же. Что милая девушка, сопровождающая её в магазин, что маленькая девочка, шедшая за руку с братом — все они до безумия любили сладкое и порядок, запах стирального порошка и жареного мяса. Любили дождь и жару, наблюдать за огнем и смотреть, как снежинки падают с неба. Шампанское и виски, саке и сливовое вино. Он любил инжир и персики. — Эй? Если хочешь спать, пошли обратно, — Элис несколько раз щёлкнула пальцами. — Что? Нет. Просто задумалась. Порой я забываю, что ты его способность. Но потом девочка-подросток начинает говорить о медицине, как штатный сотрудник больницы и иллюзия пропадает. — Порой я забываю, что все вокруг такие тупые, что не видят правды, — тем же голосом передразнила Риса Канэко. — Но нам это наруку. — Нэко я готов, — Огай появился в прихожей, такой же растрёпанный. — Прости, я не мог найти свои очки. — На столе возле лампы. Так сложно запомнить? — Риса подскочила к мужчине и ущипнула за руку. — В следующий раз просто тебе из в пот запихну, чтобы не терял время, когда твои жена и ребёнок хотят есть. — Эй! Мне вообще-то больно. Девочка смерила его нечитаемым взглядом. — Согласен. Заслужил. Нэко, пошли. — Приятного вам аппетита! Мне ничего не надо. Я острое не люблю, — Риса помахала рукой и закрыла за ними дверь.

***

Поездка на машине была тихой, нарушаемой лишь бормотанием радио. — Иногда мне кажется, что у меня два мужа. — А мне, что у меня раздвоение личности. Когда они наконец вошли в ярко освещенное, шумное от шипения кастрюль заведение, Канэко буквально преобразилась. Её глаза расширились, лицо озарилось улыбкой, которую Огай не видел уже много недель. Она заказала огромную миску курицы с перцем, и, к его безмерному удивлению и радости, съела почти всё, словно и не было месяцев изнуряющего токсикоза. Это было настоящее чудо. Огай сидел напротив, счастливо наблюдая за женой, чувствуя, как его собственное сердце наполняется теплом. Когда они возвращались домой, Канэко, уже заметно сонная, но довольная, вдруг повернулась к нему. Секунд пять она смотрела в глаза мужу, а затем разрыдалась, уткнувшись ему в плечо. — Оги… из-за меня ты совсем не выспишься, — всхлипывала она. По щекам непроизвольно покатились слёзы. Он крепко обнял её, гладя по голове. — Глупенькая, — тихо проговорил парень, целуя её в макушку. — Всё в порядке. Это не страшно. Видеть тебя такой счастливой и сытой — это лучший сон для меня. Ты счастлива, Нэко. И это самое главное. Он был истощен, но его лиловый взгляд был ясным, полным нежности.

***

На следующий день, несмотря на свои слова утешения, Огай чувствовал себя совершенно разбитым. Усталость взяла свое. К середине рабочего дня он не выдержал. Зайдя в ординаторскую, он рухнул на диван и практически мгновенно отрубился. Благо на остальной день никаких операций назначено не было. Медсестры, проходящие мимо приоткрытой двери, заметили спящего заведующего. Некоторые из них тихо посмеивались, обмениваясь понимающими взглядами. Для них видеть его таким было необычно, но и трогательно. — Он спит? — шёпотом спросила одна, прикрывая рот рукой. — Похоже, что да. Устал бедняжка. Вы его синяки под глазами видели? — подхватила другая. — Я слышала, как он жаловался, что его беременная жена плохо спит. Спрашивал советы. — Беременность сложная штука, — Тани покачала головой. — Сестра вот до сих пор отказывается заводить детей, а ей уже за тридцать пять. — Не мешайте человеку спать, — тихо сказала подошедшая Таэ. — Пусть отдохнет. Аккуратно поставив дымящуюся чашку рядом с Огаем на низкий столик, она небрежно накинула на него плед. Не издав ни звука, девушка так же тихо вышла из ординаторской и перекрыла дверь. — Брат выл, когда его жена была беременна первым, — она повернулась к коллегам. — А наш Огай-сан держится. Пусть отдыхает. — Согласна, — кивнула ей подруга. — Беременность это ужасно сложно. У меня подруга как-то ночью захотела понюхать водорослей из залива. Так её мужу пришлось поехать их вылавливать. Похоже у нашего начальника тоже было ночное путешествие по Токио. — О, а у меня знакомая жевала мел. Все школьные запасы схомячила.

***

Канэко отчаянно цеплялась за подобие нормальной жизни. Несмотря на отступивший токсикоз, который оставил после себя лишь глубокую изможденность, она продолжала ходить на пары. Каждый шаг по университетскому коридору, каждая ступенька, каждый час сидения в аудитории становились невыносимым испытанием. Она чувствовала, что её тело больше не принадлежит ей. Оно превратилось в чужой сосуд, наполненный постоянной ноющей болью в пояснице и тазу, тяжелыми отеками, накатывающими к вечеру, и ощущением непрекращающегося дискомфорта. Концентрация внимания была почти невозможной. Слова лекторов пролетали мимо, записи в тетради казались бессвязными и нелогичными. Она пыталась учиться, но голова кружилась от слабости, а мысли путались. Сон, который должен был приносить отдых, был прерывистым и мучительным. Она видела, как Огай не спит рядом с ней, чувствуя его тревогу, и это лишь усиливало её собственное чувство вины и отчаяния. Канэко, всегда такая целеустремленная и самостоятельная, вынуждена была признать очевидное: она не справляется. Это осознание было тяжелым ударом, но здоровье ребенка и её собственное благополучие были важнее. Собрав всю свою волю, она аккуратно сложила все медицинские справки и заключения от Огая и других врачей, подтверждающие её состояние. С тяжелым сердцем, но с решимостью в глазах, она направилась в деканат. Зайдя в кабинет, она, еле сдерживая слабость, объяснила ситуацию, попросив академический отпуск. Декан, видя её бледное лицо, впавшие глаза и дрожащие руки, не стал задавать лишних вопросов. Судя по объему медицинских документов и её голосу, было очевидно, что ситуация серьезная. После короткого изучения бумаг и нескольких уточняющих вопросов, решение было принято. — Хорошо, Мори, — сказал мужчина, кивнув. — Мы понимаем. Академический отпуск одобрен. Берегите себя и будущего малыша. Учеба может подождать. Слова декана стали для Канэко одновременно облегчением и подтверждением её полного бессилия. Она поблагодарила его, вышла из кабинета и почувствовала, как огромный груз свалился с её плеч. Теперь она могла полностью сосредоточиться на своем состоянии, на своем ребенке. Это был шаг назад в учебе, но огромный шаг вперед для её здоровья и благополучия.