В тени дышать легче

Воздух вокруг неё горел. Монастырь, если судить по пылающим пагодам из красного дерева, был охвачен алой яростью пламени. Она не знала почему, но была уверена, что это именно монастырь Миидера. Что-то внутри кричало об этом. Языки огня лизали деревянные строения, пожирая драгоценные свитки и статуи. Багровый свет отбрасывал жуткие, пляшущие тени, которые казались живыми и угрожающими. Крики. Тысячи голосов, кричащих от ужаса и боли, сливались в один нескончаемый вопль. Мужчины и женщины, монахи и крестьяне метались, охваченные пламенем, или падали, пронзенные стрелами, их тела дымились и корчились. Едкий дым щипал глаза, обжигал легкие, заставляя задыхаться, а его горький, удушающий запах пропитывал всё вокруг. Земля под ногами была скользкой от крови, смешанной с пеплом. — «Сгорели дотла все шестьсот тридцать семь строений обители Миидэра — храм Оза­рения, храм Вечной Радости, храм Воплощения Истины, Лавро­вых Кущ, молельня бога Фугэна, кумирни Вечного Сокровища и Синего Дракона», — и на фоне этого ада, словно из ниоткуда, раздавался громкий, детский голос. — «Ступа-усыпальница, келья преподобного Кёдая и главная святыня обители — изваяние бодхисатвы Мироку; сгорел Большой зал Поучений размером восемь на восемь кэн, погибли в огне колокольня, книгохранилище, все священные сутры, ча­совня Принятия Обета, кумирня богини Кисимо, покровитель­ницы буддизма, сокровищница Нового Кумано…» Он читал. Читал отрывок из книги, описывающий именно этот момент, эту трагедию, это разрушение. Каждое слово, каждое предложение было словно приговор, эхом отдаваясь в её голове — «О скорбный миг! В одно мгновенье обратились в пепел жилища в соседнем селе­нии Оцу — сгорели тысяча восемьсот пятьдесят три дома тамош­них обитаткхе…кх…х, — ребёнок похоже подавился и закашлял. — Софу, что с зайчиком? П-почему он не двигается? — в голосе ребенка начала проступать накатывающая истерика. — Это из-за меня? Почему зайчик не двиг-гается? Все вокруг замерло. Пламя перестало пожирать дерево. Крики стихли. Фигуры людей застыли, словно видео поставили на паузу. Даже ветер перестал дуть. — Эйдзи, не плач. Ты большой же большой мальчик. — сверху отчетливо слышался мужской с хрипотцой голос. — Ты же знаешь, что мы тренируемся, чтобы ты мог себя защитить. Мори застыла. Этот голос она ни чем не перепутает. Этот бас был с ней на протяжении всей ее жизни. Это её отец — Мисудзу Ямамото. — Что за? — Канэко вся превратилась в слух. — Софу, а маму ты также тренировал? А что она читала? Тоже «Повесть о доме Тайра?» — Нет, солнышко. Твоей маме не надо было ничего читать. Как бы тебе объяснить… Кто там из твоих комиксов умеет колдовать руками? — Доктор Стрэндж? — Да, он! Так вот, твоя мама умела примерно также. Она могла летать, быстро бегать, прятаться в тени, управлять предметами. — Круто! Хочу быть как мама и папа! Они же супергерои, да? Они спасают мир? Поэтому Эйдзи живёт с Софу и Аки? — Да, малыш, — в голосе отца была такая боль и горечь — Так, а теперь, молодой человек, продолжаем… — Нет, нет, нет! Нет! НЕТ! НЕТ! НЕТ!!! — заорала девушка, чувствуя как живот пронзило болью. По ногам текла кровь. — «Погибло свыше семи тысяч свитков сутры, привезенных из Танского царства блаженным Тисе, и более двух тысяч священных изваяний Будды…» Она снова видела то, что читалось, чувствовала, как жар обжигает её лицо, как дым разъедает горло. Живот скручивало от боли, а внутри него, казалось, бился в агонии маленькое живое существо. Резкий вдох. Она провалилась сквозь кошмар, словно сквозь тонкую завесу. Канэко резко распахнула глаза. Тело покрылось холодным, липким потом, дыхание было частым и прерывистым. Живот ощутимо ныл, мышцы были напряжены. Огай спал рядом, его дыхание было ровным и глубоким. Он так устал, так мало спал из-за неё. Она не хотела его будить. Тихо, осторожно, девушка села в кровати. Её собственная тень, которую она едва ощущала, чуть вытянулась, поддерживая её, словно невидимый корсет, позволяя ей плавно соскользнуть на пол, не издав ни звука. Ступая бесшумно она направилась на кухню. Ей нужно было что-то горячее, чтобы прогнать этот липкий холод изнутри. Горячий зеленый чай. Чтобы заглушить эхо криков, звон стали и запах гари, всё ещё стоящие в её ноздрях. — Эйдзи… — слетело с её губ в тишину коридора. — Эйдзи Мори, — в глазах защипало, а по щекам покатились слёзы. Что это, черт возьми, был за сон?

***

Машина плавно свернула с оживленного шоссе на тихую проселочную дорогу, ведущую к храмовому кладбищу. За окном расцветали первые азалии и ирисы, весенний майский воздух был напоен ароматами свежей зелени. Канэко, сидевшая рядом с мужем, осторожно поглаживала свой округлившийся живот. Внутри нее трепетала новая жизнь, а она направлялась к месту упокоения той, кто дала жизнь ее Огаю — его матери. Девушка никогда не встречалась с ней, даже фотографий не было, но слышала о ней истории, полные тепла и уважения. Теперь ей предстояло совершить омаири — визит на могилу, чтобы представиться и попросить благословения. Мори припарковался у входа на кладбище. Они вышли из машины, неся в руках небольшую сумку с принадлежностями: ведерко, губку, бамбуковые палочки для благовоний, свечи и букет свежих цветов. Канэко чувствовала легкое волнение. Они нашли могилу относительно быстро, двигаясь по вымощенным дорожкам среди рядов старых серых каменных плит и небольших пагод. Огай остановился у одного из памятников, немного заросшего мхом. На нем была выгравирована надпись — Нарико Хинара. — Привет, мама, — тихо прошептал Мори, склонив голову в глубоком поклоне. Его голос был немного надломленным. — Это мы. Прости, что так долго не навещал. Канэко молча поклонилась, следуя его примеру. Затем они принялись за уборку. Мори наполнил ведерко водой из общей чаши и аккуратно протёр каменную плиту, очищая ее от пыли и мелких частиц. Она осторожно расставила цветы в вазочке, поправила небольшие камешки у подножия. Каждое движение было наполнено почтением и тишиной. Когда могила была приведена в порядок, они зажгли о-сэнко, воткнули их в специальную подставку, и пламя свечей мягко замерцало. В воздухе разлился тонкий аромат благовоний. Оба опустились на колени перед памятником. Мори немного мельтешил, помогая жене опуститься на землю. — Да успокойся ты. Кхем… Рада познакомиться, — начала девушка, едва слышно, ее голос дрожал. — Меня зовут Мори Канэко. Я жена Огая. Мы наконец-то смогли приехать к Вам. Она сделала глубокий вдох и продолжила, нежно положив руку на свой живот. — А это… это Ваш внук. Он скоро появится на свет. Я хотела, чтобы Вы знали. Мы будем заботиться о нем и обязательно расскажем, какой замечательной была его бабушка. Пожалуйста, присматривайте за нами. Огай взял ее за руку, его глаза были влажными, но он чувствовал глубокое облегчение и благодарность. Для него было чрезвычайно важно, чтобы его мать приняла его Нэко и их будущего ребенка, и он видел, как искренне его жена совершает этот ритуал. — Мам, — он еле слышно прошептал. — Я счастлив. Они сидели так еще несколько минут, погруженные в свои мысли, впитывая покой и весеннюю свежесть. Канэко чувствовала невидимую связь, мостик, перекинувшийся между прошлым и будущим, между ушедшей жизнью и новой, зарождающейся. Уезжая, они еще раз поклонились, оставляя за собой чистую могилу, аромат благовоний и обещание вернуться.

***

С каждым новым днём, с каждым месяцем, состояние Канэко становилось всё тяжелее. Дышать ей теперь было не просто трудно, а тяжело, словно воздух стал вязким и густым. Любое, даже самое незначительное движение — поворот в кровати, поднятие руки, шаг — вызывало одышку, заставляя её хватать ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Живот стал огромным, не просто округлившимся, а почти необъятным, мешающим всему. Он был постоянно твердый от тонуса, что означало непрекращающуюся угрозу и ноющую, тянущую боль. Каждое движение ребенка, хоть и было желанным, теперь добавляло дискомфорта, словно его маленькие толчки лишь усиливали спазмы. Ночные боли стали невыносимыми. Они не давали уснуть, превращая каждую попытку в мучительное ожидание нового приступа. Поясницу ломило, таз разрывало, низ живота скручивало. Она ворочалась, стонала, пытаясь найти хоть какую-то позу, которая принесла бы облегчение, но тщетно. А если и удавалось, измученной, провалиться в короткий, тревожный сон, то кошмар возвращал её обратно в реальный мир с леденящим ужасом и новым приступом одышки. Пылающий монастырь, горящий мост, глубина тащащая её на дно вместе с ребёнком, крики умирающих, запах гари и крови — всё это было настолько живым, что Канэко просыпалась в холодном поту, дрожащая, с колотящимся сердцем, предпочитая изматывающую бессонницу этим ужасным видениям. Её тело, её разум — всё было истощено. Она была словно пленница в собственном теле, медленно, но верно движущаяся к неизвестности, каждый вдох, каждый удар сердца которой был борьбой. Мир вокруг неё сузился до четырёх стен комнаты, до её страданий и неумолимого течения времени, которое приближало роды — одновременно желанные и пугающие. Каждый новый визит к врачу становился все более напряженным. Лицо Майяко-сан, обычно спокойное, теперь постоянно носило печать серьезной озабоченности. На очередном приеме она подтвердила худшие опасения. — Канэко-сан, ваше давление стабильно высокое, — тихо, но твердо сказала врач, глядя на показания тонометра. — Это гестационная гипертензия. Мы также видим некоторые тревожные показатели в анализах… это может быть ранняя преэклампсия. Слово «преэклампсия» прозвучали как удар грома, заглушив все прочие мысли. Канэко знала, что это означает. Это серьезно. Это не просто дискомфорт, это угроза, которая могла затронуть не только её, но и ребенка. Страх, который она так долго пыталась подавить, поднял голову во всей своей ужасающей полноте. Теперь каждый визит в больницу превращался в изнурительное испытание. Это были не просто плановые осмотры, а часы, наполненные нервным ожиданием. Анализы крови, мочи, повторные измерения давления, долгие наблюдения. Затем — бесконечные часы ожидания результатов анализов, которые должны были определить, может ли беременность продолжаться. Каждый раз, когда Майяко уходила, чтобы изучить новые данные, Канэко оставалась одна в кабинете, и тишина наполнялась бьющимся сердцем и внутренним криком. В её голове постоянно, неумолимо крутились мысли о готовности ребенка к рождению. Достаточно ли он развился? Сформировались ли лёгкие? Хватит ли ему сил, если придется родиться раньше срока? А выдержит ли она? Эти вопросы были навязчивыми, они заполняли каждую секунду её бодрствования и вторгались в редкие минуты сна. Она чувствовала, как её тело изнемогает, но одновременно молилась, чтобы малыш внутри неё успел окрепнуть, чтобы у него было достаточно времени. Это была гонка со временем, где ставкой были две жизни, и Канэко могла лишь ждать, надеяться и бороться с нарастающей паникой. К концу июня состояние девушки заметно ухудшилось, и тревога Огая достигла предела. Во время очередной встречи с подругой дома, когда Канэко сидела на кухне с Окадой, отпивая очередной травяной чай, Огай, смерив её серьезным взглядом, вынес вердикт: — Канэко, ты должна лечь в больницу. Немедленно. Это уже не обсуждается. Его голос был тверд, как сталь, не оставляя места для возражений. Окада, которая сама видела, как Канэко тает на глазах, несмотря на привычку подшучивать над Огаем, на этот раз полностью согласилась с ним. — Огай прав, — серьёзно сказала она, обняв подругу. — Ты еле держишься. Но Канэко, измученная постоянным дискомфортом и страхом, сопротивлялась. Сама мысль о больничных стенах, о полной изоляции от дома, об этом ощущении бессилия, которую давала больница, пугала её. — Нет! — воскликнула она, её голос сорвался на полукрик. — Ещё только седьмой месяц! Зачем так рано? Я не хочу там лежать! Я справлюсь дома! Я не беспомощна. Я не больна. Она чувствовала себя загнанной в угол. Ей казалось, что госпитализация — это признание её окончательного поражения, подтверждение того, что она «не справляется» не только с болью, но и с самой беременностью. Огай подошел к ней, взял её руки. Его взгляд был полон беспокойства, но и непреклонности. — Нэко, послушай меня. Это не твое желание. Это необходимость. Мы говорим о твоей жизни и о жизни Эйдзи. Мы не можем рисковать. Но… — он сделал паузу, видя её отчаяние. — Я знаю, как тебе тяжело. Как насчет дневного стационара? Ты будешь приходить каждое утро, проходить все процедуры, находиться под постоянным наблюдением. А вечером мы будем возвращаться домой. Предложение было компромиссом. Канэко вцепилась за него, как за спасательный круг. Это было лучше, чем полная госпитализация. Хотя бы так. — Дневной стационар… — тихо повторила она, обдумывая. — Хорошо. Я согласна на дневной стационар. Огай кивнул, облегченно выдохнув. Он понимал, что это лишь отсрочка, но она давала им немного времени, а Канэко — столь необходимое ощущение хоть какой-то свободы и контроля. На ближайшие недели их жизнь должна была снова сосредоточиться вокруг больницы, но теперь уже в другом, более мягком режиме.