Потерянный и обретённый свет

Умин его боялся. По-настоящему боялся, до вжатой в плечи головы, до скрипящих кулаков и оборвавшегося дыхания. Призракам не нужно дышать, но они часто повторяют те жесты и повадки, которые были знакомы при жизни. Умин был напуган настолько, что терялось даже ощущение его присутствия. Он сжимался каждый раз, когда слышал голос Се Ляня. Он щетинился демонической энергией, стоило Сань Лану оказаться поблизости. Он... Боги, он так боялся, и это было так больно. Он терпел прикосновения Се Ляня, если его аккуратно придерживали за плечо или локоть, буквально перетаскивая с места на место. Но... но стоило хотя бы мимолётно коснуться лица, как он отстранялся, уворачивался и замирал напуганным, встревоженным, ожидающим боли зверьком. Се Лянь почти перестал говорить вслух и полностью перешёл на общение в духовной сети. Хуа Чэн чувствовал, как в горле клокочет ярость. Они так долго, так болезненно шли к той счастливой и спокойной жизни, которая есть сейчас, и всё это снова висело на волоске! И из-за чего? Из-за чего-то столь незначительного и жалкого, как собственное бесполезное воплощение Хуа Чэна! Он бесился, злился, а призрак щетинился в ответ какой-то странно искорёженной, не усвоенной, не переваренной энергией, будто только из Тунлу выбрался. - Гэгэ, он мне не нравится, - шёпотом делился Хуа Чэн, какую ночь наблюдая, как Его Высочество пытается выманить Умина из его угла и утащить в их постель. Пусть там и остаётся! - Что-то не так. Его возлюбленный посмотрел в ответ до того ранеными глазами, что даже не стоило сомневаться - винил во всём себя. Всегда только себя, даже если это ничтожество и вовсе не из их линии жизни. Хуа Чэн взмахнул рукой, и они оба осели на пол. Конечно Его Высочество подхватили до того невидимые бабочки, а уже затем и сам король призраков уложил бога, переодел до нижних одежд, укутал в тёплое одеяло. Вздохнул, погладил по волосам. Так быстро уснуть от воздействия сонного паралича его бабочек можно либо от внезапности, либо... от доверия. Его любимый знал, что он в безопасности, в любви, а потому даже не подумал воспротивиться сияющей пыльце, осевшей тонкой сладостью на губах. Он заснул, и его лицо наконец-то разгладилось. Хуа Чэн тихо поцеловал в висок, слушая запах волос. - Ты ведь не остановишься, да? Ваше Высочество такой жадный. Хуа Чэн обернулся к свалившемуся на пол демону и внимательно осмотрел его всеми доступными органами чувств. Давно нужно было это сделать. Что-то не так, что-то, что-то не так. Он тоже терпеть не мог саблю, которую выковал в снедающем безумии, но не мог не признавать полезность. Эмин великолепно компенсировал слепую зону от вырванного глаза и в принципе был достаточно самостоятелен, чтобы сражаться и побеждать даже без чётких приказов. Сабли, безымянные и какие-то ещё более ущербные, смотрели на него осоловелыми, ранеными глазами. ... Вот оно. Хуа Чэн выругался, внимательнее рассматривая оба клинка. Те сонно моргали, но продолжали разглядывать в ответ. Они должны были уснуть вместе с основной сущностью. Они должны были компенсировать демону отсутствие глаз и дать хоть какую-то ориентацию в пространстве, даже если было непривычно. Но демон был слеп даже тогда, когда сабли вовсю распахивали глаза, он махал ими совершенно беспорядочно, ориентируясь лишь на течение чужой энергии. Эмин взволнованно дёрнулся в ножнах. Хуа Чэн отстегнул его, положил к другим саблям. - Присмотришь, чтобы не навредили гэгэ. Эмин зло сощурил глаз. Паршивец. Но гэгэ он в обиду не даст, да и за самим Хуа Чэном присмотрит, даром, что злопамятная железка. Хуа Чэн не удержался и скривил лицо, когда пришлось не только телесно коснуться, но и сознанием, душой или что там у него осталось. Читал он о таком ритуале, придуманном заклинателем древности. Сопереживание, да? Кто бы думал, что ему снова придётся копаться в чём-то, что почти его собственная голова. А там та ещё помойка, по себе знает. Но что не сделаешь ради гэгэ. Он провалился в чужие воспоминания и почти закричал, когда увидел. В тот самый момент, когда Умин пожертвовал собой ради Его Высочества, когда пропитанные ненавистью души разрывали его на клочки, он увидел. Увидел, как Безликий Бай появился прямо за принцем, ударил его по голове, обездвижил, лишил сил и притянул к себе безумно и властно. Умин закричал, и крик его потерялся в вое других душ. Но Бай его всё равно услышал. улыбнулся, стянул маску в бок, обнажая нижнюю половину рта, и оскаленной в улыбке пастью вгрызся Его Высочеству в шею. Бог закричал испуганно и тонко. Умин не чувствовал собственной боли, когда угасающим сознанием, последним осколком души увидел, как Бай вырвал кусок из тела Его Высочества и с наслаждением прожевал. Едва он смог воплотиться на Тунлу, запертый и притянутый её силой, как его вырвало. Кто-то из призраков хохотнул и тут же оказался обезглавлен напитанной ци палкой. Он должен спешить. Если Гора требует смерти, она получит смерть всех, кто здесь есть. Ему нужно было оружие, и он создал его, вырвав глаз и выковав из ярости и боли клинок. Рубить демонов стало проще. Но он не успевал, не успевал. Быстрее. Быстрее. Вторая рука бесполезна, если в ней нет клинка. Умин последний раз огляделся и вырвал второй глаз. Вторая сабля вышла кривее и уродливее, чем вторая, но она была сильной, она давала скорость и силу, и так он смог наконец-то выбраться. Зрение прыгало, разбросанное по клинкам, но зато он натренировался чувствовать чужую ци. Умин как пёс взял след Безликого Бая и Его Высочества. То, что происходило дальше, хочется вырезать из памяти. - Ваше Высочество! - Брось сабли. Умин, конечно, бросает. Скачущее зрение цепляется за пустое, искажённое от боли лицо... И ничего. Больше ничего. Безликий Бай хохочет, пинком отшвыривает оружие и что-то спрашивает. Умин кричит. Кричит-кричит-кричит. Лицо Его Высочества выжигается на остатках души. А затем свет меркнет. Он больше ничего не видит. Он больше ничего не понимает. Обезумевший, сломленный, потерявшийся. Голос Его Высочества внутри и вокруг него, перемешивается с сотнями других голосов. Отдаёт приказы, командует, и Умин подчиняется. Всё, что от него когда-либо требовалось - это слушаться. Он не смог сделать даже этого. Голос Его Высочества, нежный и звонкий - бил сильнее, чем те удары, что обрушивались на его физическое тело. - Ты не спас, не спас меня! - плакал Его Высочество на разный манер. Безликий Бай вторил ему, хохоча и издеваясь, отпинывая его бесполезное, едва держащееся в материальной форме тело от стены к стене. Он изрыгал подробности, которые невозможно было слышать, и Умин кричал, он выл и зажимал уши, но когда замолкал Бай, сквозь все звуки до него добирался голос Его Высочества, его бога, которого он не смог спасти. - Мне было так больно, - доверительно шептал и всхлипывал, и Умин сжимался в комок, неспособный ни отвернуться, ни перестать слышать. - Мне было так больно, ПОТОМУ ЧТО МОЙ САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ ВЕРУЮЩИЙ НЕ СПАС МЕНЯ!!! Я МЁРТВ ИЗ-ЗА ТЕБЯ!!! И всё оборвалось. Больше он не плакал, не кричал, не уворачивался от ударов. Только подчинялся приказам, когда голос Бедствия сменялся голосом Его Высочества. Находил чужую энергию и врезался в неё клинками, пока она не разлеталась в клочья, пока не глохли звуки. Голос Его Высочества похвально царапал лицо. Затем что-то изменилось. Но даже это отметилось как-то вяло, поверхностно. Приказы изменились. В какой-то момент. Голос Безликого становился всё тише и тише, пока не остался только внутри. Тихо. Редко. Всё пространство заполнил голос Его Высочества. Был ещё один, второй, но он не знал, чей он. Его Высочество мучил его. Касался, звал по имени, которое давно никто не называл, которое было убито и не похоронено. Это было так больно, и боль, ставшая вновь свежей и яркой, терзала голову и внутренности. Умин слушал голос, вздрагивал от прикосновений и понимал, что не заслуживает иной кары. Он и не сопротивлялся. Потому что его бог мёртв.