Что значит счастье?

Не страдаю, не лгу, не хочу, не терплю, Не надеюсь, не плачу, не жду, не люблю. Но пытаюсь упорно сильней и сильней Дотянуться рукой до закрытых дверей.

Вальс - Otto Dix

Герберт Дитрих - немецкий врач и, по совместительству, близкий друг Нойманна. Действительно удивительно, что у этого человека есть близкие друзья. Именно за этим человеком Альберт послал солдата, что практически всегда стоит около его дома. Доктор не заставил себя ждать, но даже эти пятнадцать минут заставили немца взволновано мерять шагами гостиную. Что могло случиться? Она умрёт? Сколько потеряла крови? Каждый вопрос бил под дых все сильнее. Ранил точнее, чем вражеская пуля. И Альберт сейчас не мог заставить себя избавиться от этих мыслей, наоборот, старался связывать это с обычным волнением за свою репутацию. Только за репутацию. Если бы не этот фактор, то он бы сейчас не волновался, позволил ей умереть - даже помог. Но обстоятельства оказались такими, что ему приходится волноваться. Когда же доктор Герберт Дитрих оказался в его временном доме, то Нойманн немедленно, без лишних разговоров повёл его в спальню Теодоры. Девушка спала, но по впалым щекам медленно стекали капельки пота, впитываясь в подушку. — Она вставала? - поднимая ночную рубашку журналистки, спросил доктор. — Нет, - глухо ответил обер-лейтенант. — Значит пыталась, - бросил мужчина, доставая нитки и спирт - Швы разошлись. Альберт, ты пойми, что нитки у меня не бесконечные, а кроме твоей барышни, в них нуждаются твои солдаты. Следи за ней внимательнее. Или в следующий раз будешь искать другого доктора, тем более на такой случай, - он кивнул на привязанные к кровати руки. — Всё, не ворчи, - махнул рукой Нойманн. - делай свою работу, а я займусь своей. И будешь лечить столько раз, сколько мне будет нужно. Без меня у тебя и этого не было бы. Сглотнув, Альберт сжал переносицу пальцами, щипая себя. Прийти в себя все никак не получалось - тот момент слишком хорошо засел в его памяти. Всё до мелочей. Как она склонила голову, как поцеловала. Как пыталась найти поддержку, которую он не мог ей оказать. Он развернулся и вышел из комнаты, делая глубокий вдох. Из комнаты все так же было слышно тихое ворчание и шум ткани. Ему не хотелось мешать, поэтому быстро спустился по лестнице. Нужно было выпить. Достав бутылку виски, причём очень дорогого - что сейчас было роскошью, он заполнил два стакана, явно не подходящих напитку. Это была плата для доктора - хороший алкоголь сейчас не найти. Тот появился рядом как по волшебству, будто только учуяв запах. Альберт отдал ему стакан, ни разу не волнуясь о его перепачканых кровью руках. — Быстро ты, - тихо проговорил обер-лейтенант. — Нужно было зашить только часть и кровотечение не такое сильное, как в тот раз, - ответил тот через некоторое время, с удовлетворением растягивая каждый глоток. — Ей больше не нужен морфин? — Остатки можешь использовать потом, если снова заболит. Но больше нельзя, привыкание вызовет, - сев в кресло, доктор шумно выдохнул. - Тебе она на кой черт? Отпусти, договорись с ней. Если кто узнает, то все, никакого обер-лейтенант Альберта Нойманна не будет. Пока война ты нужен, делай что хочешь, но когда всё закончится, ты, со всей этой историей, будешь только занозой в заднице. От которой очень быстро избавятся. Нойманн слушал его, медленно отпивая виски и глядя перед собой. В какой-то момент его костяшки побелели, сжимая стакан. А в руке начала пульсировать боль. — Не лезь не в своё дело, Герберт, допивай и проваливай, - вновь медленный глоток. — Это как раз таки моё дело, так как касается не только тебя, но и двух стран. И если ты не забыл, это всё ещё запрещено законом. Это касается... Он не успел договорить. Возле его ног разбился стакан, а по полу начала растекаться коричневая жидкость. — Я сказал, что сам разберусь. Проваливай отсюда. Или я пристрелю тебя на месте. Герберт спокойно допил виски в несколько глотков, морщась. Поднявшись, он лишь молча поставил стакан и вышел - не было смысла что-то доказывать, объяснять и взывать к разуму. Не сейчас, он понимал это точно. Оставаясь наедине с собой, Альберт опустил голову, глядя на свои ботинки. Позволил нескольким светлым прядям упасть ему на глаза, не спеша поправлять их. Это стало отягощающим. Это бремя, от которого он не понимал как избавиться. Убить. Но впервые у него не хватает на это сил. На исполнение личного приказа. Только одна мысль о бездыханном теле американки вызывала в нем волну мурашек и отголоски забытой боли. Альберт Нойманн - человек принципов, но совершенно их не соблюдающий.

***

Несколько дней всё было спокойно. Теодора проснулась и теперь смотрела на него с серыми, словно безжизненными глазами, на дне которых он замечал ненависть. Наотрез отказывалась есть. Пить. Только иногда просила курить. Много спала, лежала, глядя куда-то перед собой. Альберт был занят работой. Слишком много приходилось планировать, чертить, размышлять. Пока они держали эту деревушку, но сверху давили с решением о том, что нужно двигаться дальше. И обер-лейтенант это прекрасно понимал, вот только подкрепление все никак их не посещало, а двигаться дальше с таким составом было невозможно. Вечерами заходил к Теодоре, но девушка всегда притворялась спящей или молча смотрела на него, стоящего в двери и наблюдающего. Альберт не лез к ней, не донимал вопросами, допросами, разговорами, даже не бил. Теодора считала такую перемену странной, но ничего не делала с этим - тем же лучше для неё. Иногда она, под его чутким наблюдением, оставалась без оков на запястьях. Всё это, такая жизнь - это было унизительно для неё. И даже в разбитое зеркало девушка боялась взглянуть. Не хотела видеть ту версию себя, которой она сейчас является. Не хотела видеть эти синяки под глазами, разбитую губу, впалые щёки и потухший взгляд. Для Альберта это не осталось незамеченным. Но у него было много других дел, которыми он занимал себя, что бы не думать об этом. Просто знал, что Теодора уже не та отчаянная, рвущаяся к тайнам и справедливости журналистка. Теперь это просто Теодора Эйвери. Просто девушка, которой не суждено стать великой журналисткой. Просто девушка, которая оказалась не в том месте, не в то время. Мысли Теодоры были заняты тем же. Мысль, что всё могло случиться по другому - убивала. В какой-то момент она начинала ненавидеть Фридриха. За то, что умер. За то, что позволил. За то, что теперь она здесь. Она ненавидела Лоуренса, который не нашёл её. Ненавидела Курта, что не остановил её тогда. Что рассказал ей о смерти Фридриха. Теодора ненавидела себя сильнее, чем Альберта. Ненавидела за то, что позволила себе смириться, спокойно лежать, спокойно терпеть его присутствие рядом с собой. Каждый думал об одном. Каждого эта ситуация начинала отягощать, но разговор был унизителен для двоих. Альберт вошёл в комнату слишком резко, отчего засыпающая Теодора вздрогнула. Напряглась, но глаза не открывала. Надеялась, что он так же стремительно выйдет отсюда, оставив её одну. Как и всегда. Но на этот раз послышался скрип кровати и она слегка прогнулась от чужого веса. — Я знаю, что ты не спишь, - без особой злости проговорил Нойманн, но Теодора открыла глаза, отчего-то вжимаясь в кровать сильнее. Ожидала удар. Пощечину. Очередное оскорбление, но он лишь тихо сидел рядом непроницаемым взглядом глядя на нее. — Как ты себя чувствуешь? — Больше не болит, - Эйвери отвела взгляд куда-то в сторону, сдерживая порыв развернуться. — Мне нужно будет, что бы ты кое-куда сходила, - отчеканил, возвращаясь к своему холодному тону. — Я? - Теодора оживилась, но быстро скрыла свою радость. Может это очередная проверка? Сглотнув, она не возвращала к нему своего взгляда. — Не одна, конечно, с солдатом, - Альберт неожиданно коснулся привязанных рук, начиная постепенно освобождать их от зелёной, протертой ткани. Теодора перевела на него молчаливый взгляд. Может он решил отпустить её? Или...убить? Конечно, он решил её убить. Немощную, способную только валяться на кровати, курить его сигареты и тратить лекарства. — Я боюсь умирать, - спонтанно, сбито проговорила девушка и только потом она поняла: что и кому. Альберт замер, встретился своими ледяными глазами с её, абсолютно потерянными. Медленно свел брови к переносице. С чего она взяла, что он ведёт её убивать? Внутри что-то подкотило к горлу у обоих, но оба молчали. Минута замешательстве была прервана - он продолжил распутывать ткань, прокашлявшись. — Все боятся умирать, - пожал плечами Альберт и сосредоточился на веревках, освобождая в этот момент одну из рук, которая тут же схватилась за его рубашку, позволяя Эйвери приподняться. Она глядела на него бешено, с первобытным страхом в глазах. — Я не хочу умирать, не хочу, слышишь? Я не хочу умирать! - последнее она кричала. Из глаз брызнули слезы и она сильнее сжала его рубашку, не замечая и того, что вполне естественно начинает её рвать. — Дура, тебе нельзя так напрягаться, - Альберт сцепил зубы. Схватил её за запястье и встряхнул - что бы отпустила. Но она держалась мёртвой хваткой, до побеления костяшек. Она рыдала, не способная даже сконцентрироваться на том, что он говорил. Даже не слышала этого - собственная истерика взяла верх над ее волей. Альберт замахнулся - привычка, готовый вновь ударить её по лицу - сразу успокоится. Но он сжал ладонь в кулак. Сжал челюсти, дыхание его стало тяжёлым, а пальцы коснулись второго лоскутка ткани, быстро развязывая его. — Я не веду тебя убивать, дура! - он сжал губы, она не слышала его. Пришлось рявкнуть этой же фразой, дернув за ткань. - Тебе нужно всего-то уйти, забрать, прийти. Он сжал оба её освобождённых запястья, пока её истерика медленно сходила на нет, но слезы все так же стекали по её щекам. Альберт взглянул ей в глаза. — Убьют только в случае, если сбежишь. Поняла? Альберт держал её запястья в своих руках, тяжело дыша, но не отводя свой взгляд. Теодора дрожала, но молча кивнула, шумно сглатывая. Они смотрели друг на друга достаточно долго, что бы почувствовать общую неловкость. Кто-то почувствовал страх, а кто-то - скрытое под семью замками отвращение. Ей нужно всего-то уйти. Забрать. И вернуться обратно. И только так она сегодня останется живой. Альберт отпустил руки девушки, медленно, в какой-то степени нехотя. Теодора вновь отвела взгляд, потирая запястья и возвращаясь к своему прежнему образу. Словно ничего не было и ничего не случилось. Уйти. Забрать. Вернуться.