Что значит счастье?

И лампа не горит и врут календари И если ты давно хотела, что-то мне сказать, то говори Любой обманчив звук, страшнее тишина Когда в самый разгар веселья падает из рук, бокал вина

Романс - Сплин

Пришлось посмотреть на себя в зеркало. Покрытое паутиной трещин, искажая и так мало приятное отражение. Теодора опустила взгляд, затягивая широкий бант на поясе. Пришлось вновь заглянуть в отражение – бледная кожа, глубокие синяки под глазами, новообретенные скулы от постоянной голодовки. А самое главное – абсолютно серые, наполненные безразличием, болью, отчаянием глаза. Теодора смотрела на себя достаточно долго, даже не помогла ее суеверность – что уже может быть хуже? Оторвавшись от своего отражения, девушка направилась к двери, стараясь не смотреть на кровать – измятую, с пятнами крови на простыне и зелеными тряпками на подушке. Будто бы напоминание, что через пару часов она вновь вернется, вновь ляжет и уснет с одной мыслью – не просыпаться. Хотя всего час назад она билась в непонятной истерике, умоляя Нойманна не убивать ее. Откинув все лишние мысли, она спустилась по лестнице, замечая Альберта вновь сидящим за столом, с газетой и сигаретой в руках. Все как тогда, только осколок не прожигал кожу под тонкой тканью. Альберт поднял на нее секундный взгляд и вновь вернулся к газете, отпивая кофе. - Хорошо выглядишь, - разрезал он тишину, а следом послышался звук переворачивающейся страницы. - Спасибо, герр Нойманн, - тихо проговорила Теодора, глядя на его профиль. Обер-лейтенант удивленно взглянул на девушку, встретившись с ней взглядами. Несколько молчаливых секунд и он просто кивнул, впервые не понимая как реагировать на ее покладистость. Никто не отрицал того, что данный маневр – обычная пыль в глаза, прежде чем она вновь ранит его со спины. Но тем не менее, он этого не ожидал. Теодора сдержала в себе тихий, абсолютно неуместный смешок – настолько ей понравилось обескураженное лицо обер-лейтенанта. Но она лишь молча прошла к свободному стулу – на этот раз немец посадил ее сбоку, около себя. Теодора присела, не задавая вопросов и молча отпивая свое кофе. Она, словно по привычке, потянулась к открытому портсигару, но его тут же накрыла ладонь в небольших шрамах и с огрубелой кожей. Собственная ладонь мелко вздрогнула. - Сначала ешь, - немец кивнул на тарелку перед девушкой. – твой голодный труп ни к чему. Посленюю фразу он не сказал, а будто бы кинул – с отвращением и презрением, возвращаясь в свой привычный образ. Теодора сдержала дрожь, взявшись за ложку. Вновь какая-то жижа, вместо привычной, в ее понимании, каши. Альберт следил за ней боковым зрением, не переставая скрыто удивляться – она не возражала, не метала в него молнии своим взглядом, напротив, она смотрела с опаской, кажется, предпочитая вовсе не смотреть, избегать. Теодора отставила пустую тарелку и вытерла губы небольшой салфеткой, не задерживаясь и забирая из чужого портсигара сигарету, сжимая бесцветными губами и замечая, что рука обер-лейтенанта уже держала перед ней зажигалку, а огонь отразился в ее серых глазах. Край сигареты оказался охвачен огнем и девушка затянулась, стараясь никак не реагировать на этот жест. Комнату охватило молчание. Теодора размерено курила, стряхивая пепел в стеклянную пепельницу, никак не реагируя на присутствие немца и глядя перед собой. А вот Альберт поглядывал на нее, поверх своей газеты, которую позже и вовсе отложил, допивая остатки холодного кофе. Ему хотелось что-то сказать, что бы избавиться от гнетущей тишины. Пальцы сжали небольшую чашку, от чего на ум мгновенно пришли слова Герберта – договориться с ней и отпустить. Альберт вновь взглянул на Теодору – отпускать ее не хотелось, ни в коем случае. Она… слишком важный и сложный экземпляр, оттого и интересный. Отпустить ее – значит отнять у себя нечто такое, что он не смог бы описать и объяснить. Поэтому вариант его друга – ужасен, звучит как убийство, крах, как эпидемия, но тем не менее реально – поэтому Альберт до сих пор думал об этом. - Ты готова? – с этими словами он поднялся, отсекая любые попытки сказать «нет». - Да, - Теодора поднялась следом, отряхиваясь от невидимой пыли. И Альберт молча направился к двери, открывая ее без ключа, отчего Эйвери прикусила губу – он не запирал ее, как в прошлый раз. Внутренности медленно охватывал теплый, чуть ли не горячий интерес – почему? Но ему она не задала этот вопрос, молча выходя вслед за ним и чуть шире распахнув глаза – ей тут же ударила в нос свежесть вечернего воздуха, а глаза уцепились за горизонт, среди полузаброшенных домов пряталось медовое солнце, красными лучами охватывая все вокруг – Теодора успела забыть это все. Успела забыть, что жизнь не была одним серым пятном – темные стены, разбитые зеркала, дым, дождь, затянутое небо. На секунду все это перестало существовать – девушка просто радовалась тому, что оказалась на улице, могла сделать глубокий вдох свежего воздуха. Альберт прикрыл дверь, собираясь развернуться и пойти к машине, но замер, замечая как неподвижно стояла Теодора, глядя в небо. Он видел лишь ее профиль – как мягкие лучи отражались в глазах, очерчивали контур ее лица. Пока Теодора старалась запомнить красоту окружавшего ее мира, мир Нойманна сузился до стоящей девушки. Со стороны могло бы показаться, что он смотрит на нее выжидающе, беспристрастно. Но на самом деле он старался запомнить этот момент, до самых глупых мелочей. Внутри что-то сжалось, а после он сам себе мысленно дал пощечину и круто развернулся, широким шагом направляясь к двери своего автомобиля, не сразу заметив стоящего рядом солдата. И, казалось, он дальше бы его не замечал, но тихо и вкрадчиво проговорил: - Отправляйтесь с ней туда, куда я велел, солдат, - после чего планировал сесть в машину, но на секунду остановился. – если с ней что-то случится – я вас убью. Лицо солдата побелело, но он лишь твердо кивнул и вздрогнул, когда дверь автомобиля громко закрылась, а через секунду, его плеча коснулась дрожащая ладонь. В этот же момент послышался рык мотора. - На этот раз я не собираюсь сбегать, с вами ничего не случится, - Теодора говорила тихо, с такой же опаской глядя и на этого солдата. Он осмотрел ее со смешанным чувством – Теодора понимала, что ему далеко до Нойманна, но удивление читалось во взгляде так же ясно. Она убрала руку и просто стояла рядом, ожидая. Через пару секунд она уже шагала за солдатом, идя по сухой земле. Дорога была не особо длинной – понадобилось минут пятнадцать, что бы добраться до какого-то небольшого дома, который, в сравнении с остальными домами, выглядел лучше и живее. Начинались сумерки, поэтому мягкий свет, струящийся сквозь окна дома, навевал какое-то спокойствие. Девуша оглядывалась вокруг, прежде чем открылась деревянная дверь и на них слегка озлобленно посмотрела незнакомая Теодоре женщина – средних лет, она с презрением смотрела на форму солдата рядом, я после перевела такой же взгляд на Эйвери, оценивая ее с ног до головы. Теодора кожей ощутила осуждение в ее уставших глазах. Девушка сжала челюсть и почувствовала что-то такое, что было похоже на гнев. Эта женщина никакого права осуждать ее не имела, даже не знала, что именно произошло, что бы уже с такой ненавистью на нее смотреть. Эйвери сделала медленный вдох и выдох, после чего протянула женщине руку, понимая, что придется забирать что-то, о чем ее просил Нойманн, прямо здесь и дальше они не пройдут. Женщина еще раз опустила презрительный взгляд на ее руки, после чего отошла от двери, скрываясь в комнате и через секунду возвращаясь. Теодора приоткрыла и сжала губы обратно. Во рту пересохло – в руках женщины была стопка бумаги, небольшой блокнот, чернила и ручка. Гребанный Альберт, чертов Нойманн и будь проклят обер-лейтенант. Возвращение обратно Теодора помнила смутно. Она лишь смотрела на бумаги в своих руках. Что-то, что прошлось ножом по сердцу – напоминае о прошлой жизни, о ее мечте, о прошлой, свободной и счастливой Теодоре Эйвери, которая ехала сюда с особым энтузиазмом. А сейчас она не могла даже гарантировать того, сколько ей осталось жить. Девушка пришла в себя только тогда, когда позади хлопнула дверь – она сделала резкий, судорожный вдох, словно все время до этого забывала дышать. Понадилось несколько секунд, что бы она вновь зарыдала – громко, отчаянно, руками судорожно водя по лицу и утирая горячие слезы. В следующее мгновение Теодора схватила баночку с чернилами, резко разворачиваясь и бросая ее в закрытую дверь. - Сволочь! Урод! Ненавижу тебя! – она задрожала крупной дрожью, а рыдания перешли с тихий скулеж – пальцы, испачканные чернилами, вновь закрыли лицо. - …ненавижу…- на этот раз очень тихо. На полу, впитываясь в темный ковер, стало разрастаться черное пятно. В пустующей комнате раздавались всхлипы, тихое бормотание и судорожное дыхание. Теодора не знала – сколько она простояла в таком положении, но за окном послышался гул мотора. Удар двери, а после быстрые шаги – Эйвери вскинула голову в тот момент, когда дверь открылась. Альберт сделал всего один шаг за порог и замер, глядя под ноги. Его подошва теперь была в какой-то вязкой жидкости. Он поднял взгляд на заплаканную девушку, перевел на бумагу позади нее. Чернил он не увидил, поэтому сделал логичный вывод, что именно они сейчас были лужицей на полу. - Теодора… - он поднял на нее взгляд, начиная довольно вкрадчиво. - Не смей, - сиплым голосом проговорила Эйвери, схватив стопку бумаги и тут же кинув ее в обер-лейтенанта. – Не смей мне ничего говорить, ублюдок. Чего ты хотел этим добиться? – в воздух поднялась вторая часть бумаги. – Чего. Ты. Пытался. Добиться. – она проговорила каждое слово медленно и жестко, пока Альберт закрыл за собой дверь. - Теодора… - Что «Теодора»? Что? Ударить меня хочешь? Ударь. Убить? Убивай. Делай что тебе угодно, но не лезь ко мне в душу, сукин ты сын. Благородным захотел побыть? О чести вспомнил? – она подошла к нему ближе, ухмыльнувшись. – Лучше бы ты, обер-лейтенант, отвез меня обратно, а не держал в этой тюрьме. Повисла тишина. Он смотрел на нее зло – ноздри раздувались, на лице играли желваки. Альберт молча смотрел на Теодору, после чего резко схватил за запястье. Девушка удивленно вскинула брови, дернув рукой. На это он не обратил никакого внимания – только крепче сжал ее руку, открывая дверь и буквально волоча за собой. Теодора шипела и ругалась, всячески упираясь. - Перестань, - только и отрезал он, открывая дверцы заднего сидения и толкая ее туда. После чего дверь громко захлопнулась. Сам же он сел за руль – весь его образ сквозил напряженностью и сдержанностью. Он держался из последних сил, что бы просто не вернуть ее в дом, привязать обратно к кровати и устроить взбучку намного хуже, что бы она больше не могла себе позволить даже взглянуть на него. Или просто застрелить ее и не мучаться. Желваки вновь заиграли на лице и он резко тронулся с места, отчего Теодору неплохо шатнуло назад. Ударившись бровью, она даже не сразу заметила боль, не говоря уже о тонкой струйке алой крови. На удивление, они ехали в тишине. Теодора лишь крупно дрожала, наблюдая в зеркало за Нойманном. Весь его вид говорил о том, что он решается на что-то. Пытается что-то принять в борьбе с самим собой. Он приподнял голову, сглатывая и опуская еще более суровый взгляд на дорогу. Эйвери осторожно провела пальцем по струйке крови, которая успела высохнуть за это время – ее палец лишь размазал влажные остатки по щеке. Судорожно вдохнув, она выглянула в окно – вокруг кромешная темнота, различить можно было лишь темные силуэты деревьев. Прислонившись головой к стеклу, она продолжила безразлично наблюдать. Сколько они ехали – она не знала. В салоне появился приторный табачный дым, и как только Теодора понемногу начала закрывать глаза, засыпая, силуэты за окном стали более разнообразными. Пришлось встряхнуться и прислониться к стеклу, пытаясь различить темные фигуры за окном, которые с каждой секундой все больше и больше напоминать дома. Химворде. Теодора судорожно сглотнула. Сердце внутри все сильнее и сильнее трепетало. Совсем скоро машина остановилась, и Теодора с опаской вщглянула на Альберта. Он не смотрел на нее, смотрел куда-то перед собой, до побеления пальцев сжимая руль. - Выходи, - сухо сказал он. Эйвери не двигалась, пытаясь понять – говорит он это всерьез или нет. - Я сказал вышла! – на этот раз он рявкнул, и Теодора быстро открыла дверь автомобиля. Прохлада улицы была практическа неощутима. На глаза навернулись слезы и она закрыла дверь. Альберт тут же тронулся, развернулся и уже через несколько мгновений силуэт его машины стал таять на горизонте. Гул мотора полностью стих и Теодора сделала глубокий вдох. А после осмотрелась, мягко и устало улыбаясь. Она была на главной площади. Пройдясь по вымощенной дорожке, она подошла к фонтану. Выдох. Еще один вдох – пальцы коснулись прохладной воды, что осталась лишь на самом дне фонтана. Перестав мочить пальцы, девушка присела на край, прикрыв глаза и медленно выдыхая – на губах стала расползаться улыбка. Она свободна. Еще раз улыбнувшись достаточно широко, она открыла глаза, начиная осматриваться вокруг. Глаза привыкали к темноте. Контуры сданий становились все четче и понятнее. Только тишина…тишина оглушала. Было такое чувство, словно все замерло. Ни в одном из окон не было света, нигде не было слышно хоть каких-то разговоров. Кажется, было еще не так поздно. Сведя брови к переносице, девушка медленно сглотнула. Ни одного солдата. Ни одного человека на карауле. Кромешная пустота. Дыхание участилось. Стало судорожным, сбилось, не давая Теодоре сделать ни единого полноценного вдоха. Легкие сдавило в тиски, а в глазах застыли слезы. Никого. Эйвери закричала – надеясь, что она ошиблась. Что в одном из окон сейчас появится свет. Что к ней кто-нибудь выйдет. Но Химворде не отзывался. Теодора закричала еще раз, но на этот раз от боли, что скопилась за это время. У нее ничего и никого не осталось. Теодора Эйвери – никто. *** Альберт сжимал руль и злился – на себя, на девушку, на войну, на все. На то, что она начала орать. На то, что до этого не убил ее. Не оставил валяться на дороге. Ударив по рулю, он остановил машину посреди дороги. Вышел на прохладный воздух, стараясь прийти в себя. Дышал глубоко и часто, а после ударил по колесу ногой, цедя сквозь зубы ругательства. Что-то внутри паршиво ныло от этого поступка – оставил ее там, в полной мере понимая картину присходящего. До своей же деревушки оставалось не так долго – он вернется домой, закроет комнату на замок и больше никогда туда не войдет. Никогда не коснется контура ее исхудавшего лица, пока девушка спит. Ему незачем будет каждый вечер заглядывать именно в ту комнату, что бы проверить девушку. Теперь там будет пусто. Сглотнув, он сел за руль, разворачивая машину по направлению в Химворде. Он лучше убьет ее лично, чем оставит умирать. *** Сквозь звон и шум в ушах, Теодора услышала гул мотора, отчего постаралась сразу же встрепенуться и привести себя в чувство – руки и ноги не слушались, а разум и вовсе словно отключился. Недавнее осознание давило и убивало изнутри лучше, чем яд. Сил хватило только на то, что бы спрятаться за фонтаном. Опираясь спиной о холодный камень, девушка сожмурилась, стараясь не плакать. Эйвери и не заметила, как машина остановилась. Как открылась дверь и послышались чьи-то шаги. Вернул в реальность только громкий возглас: - Теодора! – громко, но тем не менее обеспокоено. Бывшая журналистка выглянула из-за фонтана, замечая фигуру обер-лейтенанта. - Альбе-е-е-рт, - протянула девушка, не сдерживая собственные слезы и истерику. Мужчина в одну секунду оказался рядом с девушкой. Сел около нее, тут же прижимая к себе ее хрупкое, дрожащее тело. Теодора не сопротивлялась, пока ее слезы впитывались в его китель. Он глубоко вдохнул, зарываясь пальцами в ее волосы. - Здесь…никого нет… никого…больше нет… - сквозь душащие рыдания говорила Теодора, вжимаясь в его плечо. - Чшш.. – он только сейчас понял, что не смог бы ее убить. Никогда. - Ничего больше нет… - Теодора чуть отстранилась, глядя на него заплаканными глазами. – Все из-за тебя! Из-за тебя это все! – она била его по плечам, Альберт лишь сглотнул, прижав ее ближе к себе, что бы она не могла больше выбраться. - Знаю… знаю…- он погладил ее по голове. – Знаю.