Дазай в 2010

В середине дня, в октябре месяце, удобно устроившемуся в кресле в свободное от работы время Ацуши, позвонил Куникида, проинформировав его, чтобы тот оделся в течение следующего часа. Октябрь был наименее любимым месяцем Ацуши: суровые порывы ветра напоминали ему о его первых нескольких ночах, когда он только начал выходить на улицы, об унылой и безжизненной атмосфере, которая царила над городом, в то время, как жуткие декорации традиций дня мертвецов отмечались краской для лица и фальшивой кровью. В холодное время года он постоянно ощущал странное чувство печали, которое не покидало его до тех пор, пока весна не брала верх, так что, к несчастью, вызов в выходной день только усугубил сезонную депрессию, и не только из-за оранжевых и красных листьев. Это не было чем-то необычным для него - быть вызванным в выходные из-за лишней работы или заданий, не всегда входивших в трудовой контракт. Это было обычным явлением и поначалу он не возражал: звонок - и появление без жалоб. Но сейчас, когда он натягивал тёмные джинсы на бледные ноги, прячась от солнца, которое, казалось, медленно удалялось от солнечной системы, он почти не мог удержаться от желания снова лечь на свой дешёвый матрац и разрыдаться. Детский голубой джемпер, в который он зарылся руками, чтобы спрятаться от холодного воздуха, выглядел выделяющемся на фоне серых и красных тонов обычной атмосферы октября. Когда он вышел на улицу, голубое небо спряталось за серые облака и оранжевые оттенки солнца, синева моря, пока он шёл, были ещё более серыми, чем обычно. Небо и даже пруд, в который Кёка бросала камешки, когда они проходили мимо,больше не казались голубыми. Голубой был любимым цветом Ацуши. А октябрь был определённо самым не любимым месяцем. Но его коллеги не согласились бы, даже если бы он почувствовал необходимость высказать своё мнение, потому что офис, казалось, всегда украшался в соответствии с праздником: будь то Рождество, которое Ацуши праздновал лишь один раз и которым действительно наслаждался, было наполнено, как ему говорили, красным и зелёным, но он никогда этого не понимал, ведь всегда мог видеть только жёлтый и коричневый и всё казалось таким мёртвым и скучным.. Или День Святого Валентина, в результате которого Ацуши чувствовал себя мучительно одиноким, было наполнено оригами-сердечками и конфетти. Думая об этом ему хотелось разбить голову о край стола. Пасху он не праздновал из-за религиозной принадлежности, пусть и на окнах и столах “верований” в то время висели желтые и синие плакаты, а дни рождения каждого сопровождались хлопушками и блёстками. Хэллоуин был худшим праздником по причине наклеек с ненастоящей кровью, приклеенных к каждой стене и окну, полицейских баннеров на дверях и нелепых украшений в виде скелетов и частей тела, припрятанных в ящиках и укромных уголках. Так что для него это и не было неожиданностью, но всё же раздражал факт украшения офиса. “Ацуши, дорогой мой!” Он слышит голос Йосано, как только переступает порог и оказывается в офисе. Кёка бежит вперёд к Кенджи, который прижимает к груди миску, полную конфет, от одной мысли о которой начинают болеть зубы, и запускает свою руку прямо в сладости. Затем он хихикает и открывает рот, когда девочка подносит мармеладку к его губам, в то время как её щеки набиты горстью таких же. Ацуши отводит взгляд в сторону дивана, на котором сидела Йосано и улыбалась. Йосано была любимым взрослым Ацуши, с которым ему удалось встретиться. Она не только авторитетный человек, который гордится своей работой и собой, как личностью, своими правами и статусом женщины-врача, в одиночку управляющей учреждением здравоохранения, но и, в конце концов, она в целом была милой и заботливой в душе, с ней всегда было комфортно работать. Если у него возникала проблема, то он знал, что Йосано всегда рядом и готова выслушать, так что его сердце быстро раскрывалось перед ней. На ней была шёлковая белая блузка на пуговицах, заправленная за пояс её брюк, с закатанными рукавами до локтей. Золотые украшения ниспадали с её предплечий, пока она стояла на подлокотнике дивана с поднятыми руками, чтобы удержать нечто похожее на полицейский баннер. Заколка для волос, которая, как казалось Ацуши, походившая на какого-то инопланетного паука, была белой и активно контрастировала с чернотой её волос. Как только он подошёл ближе, то понял, что она подстриглась. “Если ты не возражаешь, дорогой, не мог бы ты передать мне клейкую ленту?” Йосано улыбается, и он оборачивается за лентой. Но прежде чем забрать её, Ацуши видит, как девушка почти падает и быстро придерживает чужое бедро рукой. В конце концов, хватая ленту, он откусывает краешек зубами и вытягивает дальше, чтобы было удобнее пользоваться. Йосано, видимо, одобряет это действие кивком головы и поворачивается, чтобы приклеить баннер скотчем к плинтусу над запотевшими окнами, на котором написано красными (?) с подтеками буквами: “Войди, если осмелишься!” Драматично, по мнению Ацуши, и в корне неправильно. Весь октябрь был неправильным. Живые мертвецы и ходячие говорящие скелеты - это так нелепо. Нелепо настолько, что даже когда он услышал знакомый, нервирующий кашель, за которым последовали слова: “Серьёзно? Хэллоуин - это не что иное, как государственная эксплуатация маленьких детей, так как кондитерские компании в это время зарабатывают больше денег, чем обычно.”, то он не смог не согласиться. Вы бы только знали, насколько Ацуши будет плохо, если он согласиться с человеком, которого ненавидел больше всего на свете, с Акутагавой Рюноскэ. Он отходит от Йосано, убирая руки, и встречается с затылком Акутагавы. Его волосы, видимо, волнистые, если отрастают. Альянс с Портовой Портовой Мафией держался на Ацуши: вначале из-за перевеса сил в сторону союза в борьбе с Гильдией. Но даже после победы нового “Двойного чёрного” над организацией, сделка так и не была расторгнута. Это началось с совместных опасных миссий, затем переписки, передача рабочих архивов, и, наконец, общая деятельность в офисе. Было приятно иметь возможность работать, не беспокоясь за собственную жизнь в схватках с самыми сильными эсперами в мире, а ещё приятнее - это непосредственно работать с ними же. “Клянусь богом, если ты будешь так пережевывать хоть ещё один чертов раз, я заставлю пережевать тебя твои же собственные передние зубы!” Чуя Накахара, один из исполнителей, и, возможно даже, будущий босс Портовой Мафии, был невероятным человеком для Ацуши. Не только его способность была сногсшибательна, благодаря оттенкам, исходящим из глубин чужой кожи, но и его присутствие в целом было таковым. Его одежда, называющая Ацуши бедным на всех 5 языках, которые знал этот человек, от верхушки шляпы до начищенных ботинок, его вьющиеся светлые волосы и яркие глаза, ассоциирующиеся с океаном - всё это заслуживало уважения. Вы бы точно не смогли найти ничего такого, что могло заставить вас возненавидеть Чую. Даже мысль о количестве убийств, которых он совершил, рекордные 746, (что было самым большим из зафиксированного) ни капли не отпугивала. Даже его руки идеальны, пусть они и были в данный момент сжаты в кулаки, пока он смотрел на Дазая, угрожая найти утешение на его шее. “Мистер Накахара, подобные высказывания недопустимы в нашем агентстве!” Когда Куникида начинает говорить, Дазай фыркает, а лицо Чуи краснеет от разочарования. Дазай поглощает ещё одну конфетку и незаметно подсовывает обёртку рыжеволосому в карман. Если бы Ацуши сейчас не повернулся к Йосано, которая изо всех сил пыталась достать что-то из-за дивана, то он был бы почти впечатлён. Взаимоотношения Дазая и Чуи Ацуши напоминали беспощадную историю о Персефоне и и Аиде. Это один из наиболее часто рассказываемых мифов. Но, независимо от того, насколько хорошо Ацуши знал этот эту легенду, она по своей сути всё равно была ужасающей. История крайне проста: девушка обнаруживает, что Бог Смерти утащил её в подземный мир лишь потому, что счёл хорошенькой. Это кошмар о потери невинности, ставший ещё более трагичным из-за отчаянных поисков по всему миру её матери, Деметры, в ярости уничтожающей поля и деревни. Потеря невинности, смерть многих и неминуемые зимы, которые последовали за этим - всё было до боли тревожащим. Прямо как отношения Дазая и Чуи. Доверие, которое они испытывали друг к другу, было чем-то таким, о чём он и Акутагава могли лишь мечтать, а их вопиющая любовь, о которой знали вся Портовая Мафия и Вооружённое Детективное Агентство, была как ещё одна трагическая история, описанная в “Илиаде”. Ахиллес и Патрокл. Два мальчика, родившиеся и выросшие в ужасах этого мира , сведённые вместе смертью и несчастьем, которые неизбежно приводят их к гибели в результате отчаянных попыток избежать и не быть… Те пугающе походили на слухи об отношениях “Двойного чёрного”, о которых Ацуши слышал только из приглушённого шёпота Йосано, смутных историй Кёки, когда они готовили, и даже от Акутагавы, пока они работали вместе. Неважно, как сильно они это отрицали, но Дазай Осаму и Накахара Чуя были теми, кого можно было назвать родственными душами. Йосано шутила, что если бы они по-настоящему любили друг друга, то могли бы стать самой неудержимой парой 21 века. Он не мог с этим поспорить. Он никогда не мог спорить с Йосано. Поэтому, когда она снова зовёт его на помощь, Ацуши молниеносно бросается вперёд и спрашивает, что ей нужно, как бестолковый щенок, наконец получающий команды от своего хозяина. “Помогите мне поднять это, дорогой. Одна я, кажется, не справлюсь.” Она стонет сквозь зубы, прежде чем неминуемо откидывается на угол дивана и глубоко выдыхает. “Конечно.” Он улыбается и быстро перегибается через борт, чтобы поднять, как он теперь понял, 2 большие коробки, каждая размером с обувную, которая предназначена для очень больших ботинок. Сцепив пальцы под этой маленькой башней, построенной из ящичков, Ацуши поднимает её с пола. Пыль, которая, видимо, собиралась в течение пары месяцев, кружится, пока он поднимает коробки на подушку дивана и робко кашляет в локоть. “Я становлюсь слабой. Старость наконец настигает меня.” Ацуши приподнимается на локте и качает головой. “О нет, ты не старая.” Она смеётся. “Я просто шучу, милый.” Они перестают смотреть друг на друга и опускают взор на сложенные коробки. И прежде чем Ацуши успевает спросить, лишь открывая рот, чтобы задать вопрос, Йосано, кажется читает его мысли и отвечает. “Я никогда не видела их раньше. Не думаю, что они относятся к офису.” Её тонкие средний и указательный пальцы пробегают по крышке, собирая кучку серой пыли, которая, кажется, колышется по ветру. “Они принадлежат кому-нибудь в офисе?” Она поднимает взгляд и кивает головой, как будто не подумала о том, чтобы спросить, прежде чем повернуть подбородок в сторону главного зала, где Чуя теперь душил руками Дазая. Кёка и Кенджи всё ещё ели конфеты, Акутагава сидел в кресле Ацуши за его рабочим столом, задрав ноги, за что хозяин этого места наверняка накричал бы на него, но Куникида и так уже орал на Рюноске за неуважение. Ранпо разговаривал по телефону, и так как он был далеко, Ацуши не смог разобрать, что он говорил, только громкое плаксивое “Пожалуйста!”, вероятно, адресованное бедному По. “Эй!” Кричит Йосано и, внезапно, всё, что он описал, прекращается. “У кого-нибудь из вас есть две коробки, спрятанные за диваном?” Каждый член офиса оглядывается и смотрит друг на друга, прежде чем Рапно пожимает плечами и возвращается к своему телефону. “Что внутри?” Спрашивает Куникида, и Йосано опускает взгляд. “Я не уверена…” Коробки кажутся старыми настолько, как будто им было несколько лет. Потёртые бока и вмятина, может быть, от переезда, из-под черной краски проступал старый коричневый картон, повреждённый водой. Предыдущий логотип обувной компании почти полностью стёрся, и если бы у Ацуши не было бы похожей коробки, он бы не понял, что хранилось в этой. Когда Йосано наконец открывает первую коробку, которая стоит поверх другой, он понимает, что ей, должно быть, не менее четырёх лет, с отпечатком надписи внутри неё. Однако что необычно в коробке для ботинок, это что лежат там отнюдь не ботинки. “Это кассеты?” “Они мои.” Откинувшись на спинку стула, Дазай сидел со скрещенными руками и странной улыбкой. Его рукава закатаны выше локтей, а повседневное пальто забыто, из-за чего он сидит лишь в белой рубашке на пуговицах и в чёрном жилете. Жилет плотно облегает грудь, а с такой горловиной почти идеально очерчивает бёдра и плечи. Бинты, обмотанные вокруг его предплечий, кажутся другими, и Ацуши быстро понимает, что они не обхватывают его кисти и пальцы, как раньше, и внезапно осознаёт, что никогда не видел своего коллегу таким открытым, таким красивым. Его вьющиеся волосы обрамляют лицо, веснушчатое и плавное, несмотря на шрам на скуле, и Ацуши почему-то не может избавиться от этого странного чувства. Дазай. Он встаёт со стула, как только на него все обернулись, и идёт к Ацуши, который теперь буквально чувствует, как его ноги начинают превращаться в песок и сливаются с ламинатом. Это чувство странное, или Дазай был странным, если быть точным. Вокруг него всегда была необычная аура, которая заставляла всех вокруг сгибаться перед ним в страхе; будто колени - это и есть ноги, а пол - место, где должны находиться руки. Это было пугающе, почти дьявольски, и это была одна из многих жестоких черт Дазая, от которой Ацуши не мог оправиться. Но он знал, что Мафия давно в прошлом, и учитывая такое количество возможностей вернуться назад, которыми Дазай не воспользовался, Ацуши понимал, что бояться ему нечего. Но Дазай в другой вселенной - босс Портовой Мафии. И несмотря на то, что в этой он им не является, Ацуши приходится мириться с тем фактом, что он почти им был. “Что на них?” Парню удаётся выдавить это сквозь зубы. “Подожди,” Странно, но голос Чуи всегда казался Ацуши странным лекарством, которое излечивало от болезней, неврозов и в целом негативных чувств, бурлящих в людях. Он был как свежесваренный кофе утром или запах морской соли. “Это те, которые…” Дазай поворачивается и одаривает Ацуши улыбкой, к которой тот привык: полной и доходящей до глаз. “Ага!” Наконец Ранпо спрашивает, о чём они столь не примирительно думают, и в такие моменты Ацуши рад, что работает в агентстве. “Так что на них?” “Телешоу?” Предполагает Куникида. “Порно?” Продолжает Кёка, и Чуя фыркает. Дазай качает головой и смеётся, протягивая руку, чтобы взять кассету с надписью “14”, и трясёт её из стороны в сторону указательными пальцами, заставляя Ацуши беспокоиться, что она упадёт и разобьётся о крепкий пол. “Когда я был подростком, у меня был дневник, как у большинства детей, за исключением того, что мой дневник был не в книге.” “Вместо этого, он был снят на идиотскую грёбанную камеру, которая сводила меня с ума.” Оу. “Погодите-ка!” Кричит Йосано. “Мы можем посмотреть их?” “О, мы ведь можем?” Выдыхает Кенджи сквозь горсть мармеладок во рту. “Он ни за что не позволит вам их посмотреть. Он не разрешал мне смотреть даже ту, где….” “Почему бы и нет?” Дазай улыбается, и внезапно Ацуши начинает любить октябрь. “Какого?!” _________________________________________________________________________ Они решили, (несмотря на возмущённые крики Чуи) что воспользуются конференц-залом для просмотра, так как там был не только подходящий видео-плеер, который соответствовал типу кассет, но и потому, что в комнате было темно, без декораций для Хэллоуина, и с достаточным количеством стульев, чтобы всем было удобно смотреть на большой экран телевизора. “Зачем ты вообще таскал с собой видеокамеру целых 7 лет?” Высказывается Ранпо сквозь фиолетовый леденец во рту, присаживаясь. Остальные последовали его примеру и тоже устроились рядом, кроме Дазая, который отвечал за все приготовления. Куникида сел напротив места, где будет сидеть Дазай, Акутагава (к ужасу Ацуши) - напротив него самого, Кенджи - напротив Кёки, и, наконец, Чуя и Ранпо сидели в конце стола. Йосано занимает место Фукудзавы, несмотря на недовольный взгляд Куникиды. “О, серьёзно, я задавал этот вопрос почти 4 года подряд и ни разу не получил ответа. Но, поскольку, он, видимо, так хочет поделиться этим с вами, ребята, то дайте ответить Дазаю.” Чуя продолжает с саркастической улыбкой, и брюнетка в ответ фыркает. “Вы узнаете.” Раздался щелчок первой кассеты, вставленной в прорезь проигрывателя. Телевизор включается, Дазай садится, и по бокам экрана появляется знакомая старая раскладка даты, которая показывает четвёртое августа 2010 года, но в цифровом формате ‘04.08.10’, и время, ‘01:32AM’. В верхнем углу так же жирным шрифтом отображается слово ‘PLAY’ и таймер проигрывания, начинающийся с ‘00:00:03’. Раздаётся шарканье и тихое, пронзительное ‘дерьмо, почему она не стоит?’, в котором Ацуши сразу узнаёт Дазая. Человек на камере, никто иной, как более молодая версия его наставника, борется с аппаратурой ещё несколько секунд и, наконец, 5 секунд спустя, он справляется с установкой и опускается на пол. “Боже мой, ты говоришь и выглядишь так молодо!” Йосано смеётся. Она права. Волосы мальчика гораздо темнее каштановых, почти чёрные, из-за чего его круглое лицо кажется бледнее, чем оно, вероятно, на самом деле есть. Сбои и плохое качество камеры сказываются на заднем плане видео, который Ацуши не может разобрать, кроме чёрных линий помех, но свободная рубашка, свободно сидящая на хрупком, бледном теле подростка, видна прекрасно. Его голос звучит так же, и вы спокойно можете сказать, что это Дазай, но что-то в нём кажется другим, что-то, что невозможно определить. Дазай в комнате молчит, но тот, что по телевизору - нет. “Моё имя - Дазай Осаму, мне пятнадцать лет, и к тому времени, как вы видите это, я уже мёртв.”