Амонги

— Капец, чё здесь происходит? — говорит Антон, рассматривая виноватые лица коллег, скопившихся в конференц-зале с листочками в руках. Сапёр, видимо как самый старший по званию, тяжело вздыхает, бормочет что-то себе под нос и наконец говорит. — Антон, это… Это интервенция. *** Стоит пояснить, пожалуй. Антон, как представитель вымирающего вида похуистов рода земного, категорически не понимал эту внезапно проснувшуюся тенденцию к вмешательству в личную жизнь остальных обитателей космолёта. Особенно в условиях таящегося и не собиравшегося униматься убийцы, на которого всем почему-то по-прежнему было до критичного плевать. Ну то есть не совсем плевать, нет, конечно, многие волновались, высказывали теории, озабоченно шептались, но по сути не делали ровно ничего, оставляя поиск маньяка до беспечного бесплодным. Маньяку, наверное, было обидно такое невнимание. Но замкнутое пространство, усталость и какое-то повсеместное раздражение от созерцания одних и тех же лиц породили новый ряд проблем, связанный больше с неприязнью друг к другу — и похоже это было скорее на уровень старших классов, а не квалифицированного коллектива. И почему-то именно решение говорить словами через рот было принято с наибольшим энтузиазмом, хотя многие поддерживали сторону Макара и его «бить ебучку всяким ебантяям». Антон вот бить ебучки со школы не умел, так что позорно отступил в сторону современных решений, надеясь, что о них, как о любой эффективной инициативе, вскоре забудут. Но начались интервенции. Антон до сих пор не знает, есть ли у этого слова какое-то иное значение или же оно было специально придумано для этих мероприятий, но факт есть факт — слово стало на слуху и носилось из каюты в каюту, как популярная сплетня про чей-то проёб. То и дело комитет по контролю за бесючестью — так его называл Поз, хотя там официально было какое-то другое название, до которого никому не было дела, — принимал заявки, запускал анкетирование и в итоге выдвигал на повестку дня очередной вопрос. Ну прям вот Вопрос. И всё так ладно и быстро работало — будто больше заняться комитету было нечем. И за прошедшие полтора месяца с момента инициативы прошло уже восемь интервенций. Первой на повестке дня были духи́. Те самые, Олеськины, которыми, по уже известным причинам, благоухали они втроём: Олеся, Антон и Арсений. Ещё ими периодически благоухал Заяц, и, кажется, этого хватило для того, чтобы к запаху выработалось стойкое отвращение всего экипажа. На духи пожаловались практически все, а Коваль, припадочно закатывая глаза, сказал, что теперь у него с ними вообще только одна ассоциация — и это сине-зелёное ебало Антона, нанёсшее ему травму. Олеся именно после этого обиделась окончательно, вручила остатки духов Антону и отказалась более их использовать. Духов там, к сожалению, оставалось прямо, ну, на донышке, и Антон — на радостных щщщах — нашёл им применение (если вы понимаете, о чём речь) в короткие сроки. Очень беспечное применение. Так что сейчас у него не было ни единой возможности отмыться от Арсовых эякуляций, а каждый член экипажа примерно понимал, с каким родом проблем сегодня столкнулся Антон. Вторым попал как раз Заяц. И Антон уверен, что это уже чисто от безделья, потому что предъявили ему только за неологизмы. Поз, конечно, пытался всё объяснить тем, что полученные от Макса служебки приходится расшифровывать с помощью Матвиенко, Шевелева и алкоголесодержащих веществ. Типа потому, что значение отчёта «всё по чикиряу» и «сигналка на ультрамяу», в принципе разгадывать — дело провальное. Остальные же не пытались себя обелять и попросту говорили, что Макс понижает уровень айкью всего космолёта, а общаться с ним — как смотреть тик-токи шестиклассника на быстрой перемотке. Макс тогда сказал «я услышал и всё впуньпунькнул в мозги, зязьнул!», на что Антон сделал вывод, что всё останется как прежде. Не сильно он и был не прав. Третья интервенция, неожиданно, провелась для бортового компьютера. Все наперебой жаловались количеством раздуваемой паники, которая глушит их по ночам из-за внезапных вбросов компьютера, на что тот философски отметил очередные любопытные факты. Например, что лучше бы панику в них раздували творящиеся убийства. Или что размер члена может прямо пропорционально соотноситься с длинной ресниц, но насколько это весомый аргумент, если этими ресницами хлопает тот, у кого ещё красивая, притягательная и крайне похотливая задница? Ответов на эти вопросы не было ни у кого, интервенция была признана провальной, а бортовой компьютер взялся всех пересчитывать, периодически выводя на экраны мем со злым козлёнком и фразой «я твою семью считать буду, прямо у тебя на глазах мать посчитаю, отца посчитаю». Факт: Пифагор велик. Слава Пифагору. И вот неожиданно подходит очередь Антона. За спинами коллег действительно покосилась уже замученная постоянным сниманием и вешанием лента с кривыми буквами «ИНТЕвРЕНЦИЯ». За ошибку в слове Заяц в своё время получил — в кои-то веки и впрямь заслуженный — нагоняй, моментально переросший в вненумерную интервенцию, где все хаотично начали высказывать ему за последние косяки. Сапёр бесполезно бегал вокруг и орал, что это всё не по правилам, и вообще газлайтинг, абьюз и дьютифри, но у всех полыхало, да и сам Заяц особо раскаяния не выказывал — только хлопал удивлённо глазами и повторял «эт из-за надписи, что ли?». Потом он взял красный маркер и вписал в уже напечатанную «ИНТЕРЕНЦИЮ» крошечную, но очень заметную букву «в». Правда, не попал. Не орала на него тогда только Олеся, которая не понимала, а в чём собственно ошибка, остальные же, явно выпуская пар, кидали претензии в воздух, даже забыв, кто был изначальной целью критики и припоминая уже старые обиды друг к другу. Итогом неудачной интервенции стала доска, где теперь зияла надпись «Дней без косяков Зайца: 0». К слову, цифру ещё так ни разу и не исправили. Как и ленту, на которую всем довольно быстро стало плевать. Стоять как осёл, пока на тебя все пялятся, оказывается, самое неловкое в интервенциях. Антон по эту сторону ещё не был, поэтому сейчас мнётся и переступает с ноги на ногу, изрядно нервничая. Как уже стало понятно, повод для интервенции — дело категорически субъективное, и попасть под обстрел можно по совершенно любой причине. Они ещё и Арсения притащили! Тот весьма воодушевлённо подпрыгивает справа от Антона, а набухшие векторы подбадривающе собираются в образ сердечка. Это он где-то в тик-токе увидел. — Дорогой Антон, — почему-то начинает Олеся, раскрывая свой сложенный листок. — Мы тебя все очень любим. — Говори за себя, — фыркает Коваль, но его быстро зашикивают, особенно Сапёр, который так вдохновился своим амбассадорством ментального спокойствия экипажа, что теперь больше походит на маньяка, заставляющего всех следовать его коварному и извращённому плану умиротворения. — Кхм, — продолжает Олеся. — Да. Так вот. Антон. Знаешь, мы тебя очень любим. — Было уже, — теперь бухтит Дмитриенко, которому видимо не терпится озвучить собственные претензии с мятого листочка. Антону даже обидно — его-то он чем задел! Ещё друг называется. Сапёр снова шипит гадюкой, приставляя к губам палец и округляя глаза. Олеся снова нервно кашляет и выискивает на листке, где она прервалась. — Антон! — Если она скажет, что мы его любим, я стреляю себе в голову, — шепчет Журавль. Олеся возмущённо на него поворачивается и хмурит брови. Толпа у доски напряжённо вздыхает, постанывает и цокает, а Заяц, пока никто не видит, плечом стирает с неё ноль. — Да, любим! И хотим, чтобы он понял нас и не обиделся! — Любим! — взбудораженно повторяет Арсений, и его векторы собираются в много-много сердечек. Их единение в каюте двухмесячной давности не прошло бесследно, а они, кажется, вышли на новый уровень отношений. Антон тепло улыбается и даже посылает Арсению воздушный поцелуй. Арсений ловит его двумя векторами сразу и расплывается в улыбке до ушей, оголяя заострившиеся зубы. Ну кот. И чего побледневший Дмитриенко делает шаг в сторону? — Короче, — не выдерживает Макар, выдирает из рук Олеси её листок и прокашливается, — тэк, любим, да, и уважаем твой вклад в общее дело нашего космолёта. Ты очень клёво справляешься и ещё очень красивый, особенно тебе шёл синий под глазом, как слезинки у корейских певиц… Чё? — Илья! — возмущается Олеся и тянет руки за собственным листком, но Макар, кажется, взвесив, за и против, поднимает тот над головой и продолжает читать невозмутимым голосом. — Певиц, короче. И я готова отдать тебе все свои духи, если потребуется, даже те, за которые я выдрала той шмаре на распродаже лишние пряди волос. Но, кажется, твои отношения с Арсением выходят за рамки вашей каюты и это не совсем мимими. Мимими? — Я слово не придумала… — Ясно, понятно. Короче, это… Ебунькайтесь, пжалст, в каюте. Ебунькайтесь? То есть это слово ты придумала? Олеся надувает губы. Антон красноречиво смотрит на Зайца. Тот слишком сильно пучит глаза и стирает с доски ещё и букву «З», превращая надпись в «Дней без косяков айца» — Всё, понятно. Моя очередь! — встревает Дмитриенко. — Я сейчас работаю на вентиляции, и вопреки своему желанию я осведомлён, что это одно из ваших самых любимых мест для любовных утех. — Вань, да скажешь тоже!.. — тут же возникает Антон, даже руку приподнимает в защитном жесте, но Сапёр и Дима на него шипят, заставляя слушать дальше. — Я определённо не был готов к демонстрации такой любви! Шаст, я не знал, надо мне отойти или вызывать подмогу! Эти чёрные штуки буквально тебя насквозь!.. — Я понял! — прерывает его Антон, чувствуя, как горят уши. Арсений начинает гудеть. Поз выставляет перед Дмитриенко руку, а сам поворачивается к Матвиенко. Но тому даже отмашки не надо, он начинает орать сходу. — Шаст, ну на пульте управления?! — Серёга даже не заглядывает в свою бумажку, хотя именно он в команде чаще всего становится объектом шуток про плохую память. — Я чуть не ёбнулся, пока пытался понять, чё по всему космолёту с освещением, у меня иллюминация по полу как бешеная включалась-выключалась, включалась-выключалась, я в какой-то момент был близок к тому, чтобы сойти с ума, ну Шаст! А оказалось, что вы просто ебались на пульте управления, елозили своими жопами инопланетными по кнопкам, ну кто так делает, ну Шаст! — Ну сорян, увлеклись… — Да какой увлеклись? Я ж вас согнать не мог, Арс меня своей этой щупальцей за шкварник выставил за дверь! Корабль ещё двадцать минут сверкал как дискошар всей обшивкой! Я потом эту вашу слизь из отсека с проводами выковыривал! — Серёг, давай по тексту? — зачем-то просит Дима, немного отстраняясь от разъярённого Матвиенко. — По тексту? По тексту? Давай по тексту! — продолжает беситься Серёжа. — Шаст, ёбаный ты спермотоксикозный кусок обмудка. Ты мой друг, но ты заебал ебаться, понял? И я бы в любом другом случае сказал, что ты молодец и шпёхайся на здоровье, но ты шпёхаешься на пульте управления! Нельзя, блять, шпёхаться на пульте управления! Я думаю, это параграф один любого учебника по управлению космолётом, и уверен, что тебе даже приходилось такое читать. У меня всё. — В принципе, по факту, — смущённо бормочет Сапёр. — Хотя и очень экспрессивно. — У меня тоже вопрос! Арс, — тут Поз поворачивается, на удивление к Арсению. — Количество этой вот самой слизи с твоих этих вот… Ну короче… Я не знаю, связано это или нет, но по ощущению, в ней уже весь борт! Я иногда могу вычислить траекторию твоих передвижений только по этому вязкому следу! Арсений удивлённо округляет глаза и рот красивыми буковками «о». Векторы распушаются павлиньим хвостом, а на пол капает уже неиронично — Поз прав, под Арсением действительно скопилась целая лужа. — Он моется! Вроде, — восклицает Антон и тут же себя одёргивает. А как часто он видел Арсения в душе? Тот точно моется? Видимо, сомнение в его голосе Поза и подводит к беспрекословному выводу. — Шаст, как ответственному за Арсения, тебе приказ: отмыть Арсения до скрипа в командирском санузле. Будете там ебаться — пущу заряд в жопы. Обе, — устало добавляет он. — Серёж, ты что скажешь? — Сапёр поворачивается к последнему участнику интервенции, расслабленному Шевелеву, который с каким-то благоговением залип на скользящие по влажному полу векторы, и удивлённо вскидывает брови — в руках у того даже нет пресловутой бумажки. Шевелев цыкает, легко закатывает глаза и спокойно отвечает: — Претензий нет. — Факт: количество мест, где соитие не произошло, стремится к нулю. Возможно, завтра соитие будет у тебя в каюте. Возможно, оно происходит там прямо сейчас. *** — И чего он доколебался, — легкомысленно спрашивает Антон, пока они, собрав полотенца и халаты, двигаются в сторону командирского санузла. — Будто слизи никогда не видел. — Мыться! Мыться! — воодушевлённо восклицает Арсений и приникает к Антону всем телом. За шиворот мгновенно набирается немного слизи, и Антон решает, что возможно Поз не так уж и не прав — течь Арсений стал, кажется, круглосуточно. Просто Антон несколько к этому привык, а после тёмной комнаты окончательно перестал замечать. Но сейчас, конечно, Антон преследует и свои корыстные цели. Командирская ванная — ого! Можно и самому потом помыться, Антон в ванну не помещается лет с двенадцати, а тут такая возможность — там по слухам целый бассейн. Хотя больше играет роль, что мыться можно лёжа, а не стоя. Как же Антону остопиздели местные душевые. — Мыться, мыться! — как заело у Арсения, пока он осматривает огромное светлое помещение с просторной белой чашей. Ладно, не бассейн, но вытянуться в ней можно. И кстати, не сильно-то она и белая. Антон скептически смотрит на пылевую плёнку и осуждающе цокает языком — то есть Сапёр ещё и по назначению её не использует, ограничиваясь душем? Посмотрите какой благородный. А эта прелесть, значит, должна тут прохлаждаться, пока её таскает с собой целый космолёт и один остопиздившийся от душевых инженер. Антон с радостью Сапёра от этой невзгоды избавит. Пока Антон отстёгивает от брюк куртку и подворачивает штанины, Арсений прыгает вокруг, расплёскивая восторженные капли с вездесущих векторов и лапая непривычный ему материал ванны. На полках виднеются даже непочатые средства для мытья всех частей тела в отдельности — видимо, задумывалось, что Сапёр тут должен оттягиваться наполную, благоухая и распространяя спокойствие на экипаж. Учитывая нынешний его уровень тревожности, возможно, ему бы и не помешало. Прокорячившись с мытьём этой огромной лохани и чуть было не рухнув в неё самому, Антон, наконец, удовлетворённый полученным, врубает сразу два крана и начинает эту ванну наполнять. — Ну чё, раздевайся. Мыть тебя буду, — довольно говорит он и хрустит спиной, распрямляясь. Чёт Арсений не торопится снимать свои пурпурные портки. Так-то только волю дай — там уже молния на честном слове держится, столько раз они её уже расстегнули. А сейчас стоит, улыбается во все зубы. Глазами хлопает. С векторов натекает под ноги. — Арс? Всё хорошо? — с сомнением спрашивает Антон и нервно жамкает такие же нераспакованные мочалки — выбирает пышную, мягкую, истерично лимонного цвета. Хотя возможно отмывать эти лианы надо наждачкой. С другой стороны они же очень чувствительные. — Антон, ты хочешь, чтобы я залез в эту чашку? — с лёгким осуждением спрашивает Арсений и переступает с ноги на ногу. — Да, это ванна, Арс. Ты, возможно, в сериалах видел, просто она обычно ну… меньших размеров. — И что ты будешь в ней делать? — Ну… Мыть тебя? Арсений обходит ванну по кругу, трогает края чёрными лианами, оставляя за собой влажные следы. Вода задорно журчит, а брошенная Антоном таблетка с пеной внезапно разбухает в огромные розово-белые хлопья пузырей. Выглядит, как ванильная мечта двенадцатилетней школьницы. Или вполне себе взрослого Антона, остопиздевшегося от душевых. Время напомнить себе, что трахаться им здесь категорически запретили, а если Антон окажется голый в ванне с Арсением, избежать этого будет так же сложно, как и намокания. — Хм-м-м… — задумчиво тянет Арсений, останавливается и с лучистой улыбкой продолжает. — Я отказываться. Время переосмыслить происходящее. — В смысле. В смысле ты отказываешься? Я что-то не так сделал? Ты же так хотел мыться? Это из-за пены? Или мочалки?! — начинает перебирать все стадии их прихода сюда Антон. — Мне не надо мыться, — уверенно говорит Арсений, а его векторы собираются за спиной в тугой жгут и нависают над головой зонтиком. Чё это вообще за шарады? Ксено-версия крокодила? Время задуматься: а видел ли Антон, как Арсений моется хоть раз? Люди же не могут не мыться, ну, полгода? Время вспомнить, что Арсений не человек. — Завязывай. Мы сейчас возле ванны затопим всё слизью. Давай смоем хотя бы накопившееся? — напрягается Антон. — Ты же ну… Ты же не боишься воды?.. Ты же мыл при мне руки на кухне… Да и… Как бы… А точно мыл?! Антон стирает пальцем с нетронутой жизнью раковины пыль и шутливо мажет Арсению по открытым ключицам. Мол, ну вот, теперь точно мыться, хорош. Серый комковатый след исчезает, словно впитываясь в кожу. Арсений продолжает искренне и непонимающе лыбиться. Время осознать, что купание будет принудительным. — Арс, у нас приказ. Поз меня вздёрнет, если ты не выйдешь отсюда сверкающий как самовар. Арсений снова смотрит на пузырящуюся воду. Выгибает бровь и вновь переступает с ноги на ногу. Раздеваться, кажется, не собирается. Засада какая. Антон делает несколько шагов вперёд, встаёт рядом и расстёгивает Арсению куртку до конца. Тот никак на это не реагирует, если не брать в расчёт внимательный пытливый взгляд. Но Арсений не сопротивляется, только тентакли тёмным ореолом мелькают вокруг. От штанов и обуви Арсения он тоже избавляет весьма спешно. Даже выдыхает — ну кто его хтоньскую душу разберёт? Сейчас нет, теперь да. Ну хоть так. Может, он вообще Арсения не так понял. Или тот его. Или этого. — Ну вот мы и голенькие, — деградирует на глазах Антон и нелепо улыбается, боясь спугнуть непостоянную Арсову натуру. Подтягивает за руку к ванне и чувствует… Железное сопротивление. — Это не нужно? — зачем-то спрашивает Арсений и снова округляет глаза. У Антона ощущение, что он попал в какой-то артхаус с коровами и диалогами о говне и боге одновременно. Вот что не так? Пузыри вон какие задорные! — Нужно, Арс! Тебе понравится! Я поглажу тебе векторы, отмою их с пенкой, смотри, как лопаются?.. — Как человеческие головы! — задорно восклицает Арсений и делает шаг к ванне. Огромная гора пузырей начинает трескаться у его носа, а тот начинает тихонько хихикать. Антон просто сделает вид, что он этого не слышал. — Какую мочалку выбираешь? — Вот эту, долтенькую, — кривляется Арсений, тыкая в лимонное безобразие. — Во-о-от, а теперь садись сюда-а-а… — А ты? — А я тебя помою. Арс, нам запретили трахаться в общественных местах. Так что мы с тобой, как взрослые ответственные люди, сейчас просто помоемся и уйдём в каюту. Хорошо? На лице Арсения не разглядеть слово «хорошо». На лице Арсения все обещания мира выебать Антона в этой пене так, что он с этой пеной сольётся как русалочка. Самое главное — не поддаваться на провокации. И не снимать штаны. И футболку. И розовые очки, убеждающие в том, что они тут только помыться. Ласково поглаживая между векторов по спине, Антон подталкивает Арсения вперёд, всё ближе. И кажется, вот уже совсем немного и тот поднимет ногу и переступит через высокий край, но Арсений вдруг весь встопорщивается, цепляется руками и лианами за бортики, а ногами словно врастает в пол. Того гляди и визжать начнёт. Или кусаться. — Арсений, хороший мой, скажи, что не так? Тебе будет тепло, уютно, я буду тебя гладить везде, пахнет хорошо, ну? — начинает Антон сюсюкать, уже не представляя, как запихать Арсения в чашу. Тот всё ещё недоверчиво пялится в булькающую воду, так что последнее, на что хватает соображалки Антону, это подхватить Арсения под колени и взять на руки. И такой вот невестой погрузить в горячую воду. Ну то есть как «погрузить». Попытаться? Потому что все расползшиеся векторы по-прежнему удерживают Арсения над водой, как растопыренные лапы — ошалевшего кота над тазиком. И подхватившие его Антоновы руки тут до феноменального бесполезны. Под ними снова лопается пузырёчный остров, и Арсений скромно хихикает, ёрзая в захвате. — Арсений, — Антон вкладывает в голос всю возможную строгость, которая тут же сменяется приторной сладостью, — я обещаю, что тебе понравится. Представь, я буду гладить всё твоё тело, по всей поверхности, от лба до пяточек, пока ты не будешь скрипеть от чистоты в самых труднодоступных местах… Удивительно, но это срабатывает. Арсений ещё раз внимательно заглядывает Антону в глаза, что-то там раздумывает и медленно кивает. Векторы наконец-то отрываются от краёв ванны, позволяя Антону опустить свою драгоценную ношу вниз без всяких препятствий. Вода покрывает Арсения по грудь, а векторы расползаются тёмными разводами, словно растворяются в пузырях. Антон выдыхает и усаживается на край ванны — по ощущению, он сделал уже минимум половину, а выдохся процентов на семьдесят. Кто же знал, что уговорить Арсения сесть в воду — такое энергозатратное мероприятие. Он ещё и сам взмок — то ли от усилий, то ли от пара горячей воды вокруг. Антон намыливает выбранную мочалку и выдавливает пену Арсению на плечи. Тот с удивлением смотрит, как она сползает по груди и растворяется около сосков. Ещё чуть-чуть и кажется попробует на вкус. А, нет, не «кажется». Арсений ловко сворачивает язык в рот и вытягивает лицо. — Что, невкусно? Это же мыло! — фыркает Антон, начиная намыливать Арсению плечи и шею. — Пахнет фруктами, — с сомнением тянет он, вдруг притягиваясь всем телом к ускользающей мочалке. Ага, нравится, жук инопланетный! А столько упирался. — Ароматизаторы. Пора привыкнуть, что у нас тут почти всё ненастоящее. Руку Арсений подаёт уже сам. Антон мягко проходится от плеча до запястья, вошкает по ладоням, в очередной раз задавая себе вопрос — а тем ли он сейчас занимается вообще? Судя по всему, мыться Арсению и впрямь необязательно — он даже щекочущую нос пену снова в себя впитал, глупо сведя глаза на переносице и наблюдая за этой метаморфозой. С другой стороны, слизистые векторы всё ещё есть. Антон вылавливает в воде первый. Плотный, горячий, пульсирующий, на ощупь такой гладкий. Тот сразу начинает виться вокруг руки, видоизменяться, утончаясь по краям и утолщаясь в ладони. Словно сжимать пальцами чьё-то бьющееся сердце. Антону бы по прилёте действительно провериться. Провериться и ничего с этим, конечно же, не делать. Слизь счищается хорошо. Словно отмывать венчик от сливочного крема, что он аж скрипеть начинает. Тем более от того, как по нескольку раз Антон проходится от самого кончика до основания на спине Арсений утробно рычит и морщит от удовольствия кнопочный нос. В конце концов вообще переворачивается на живот и выставляет задницу кверху. Антон с удовольствием проводит мочалкой от шеи до копчика, внутренне умирая от того, как по-кошачьи прогибается под его рукой позвоночник. Вау. — Мне нравится мыться, — признаётся Арсений, отмытыми векторами начиная шаловливо залазить Антону в рукава футболки. Без слизи они ощущаются почти непривычно и забыто, словно тёплые змеи пытаются найти себе убежище у него в подмышках. Только вот в отличие от змей никакой мерзости или страха Антон не испытывает — только стандартную тяжесть в штанах. — Я же говорил. И вон как они сразу легче стали, да? А почему вообще они вдруг столько стали выделять? — Антон соскребает очередные тяжёлые капли и улыбается, когда чистый вектор начинает гладить его по лицу. — Кажется, раньше так не было… — Это всё гнездование. Запустило цикл. Скоро пройдёт. Наверное, — мурлычет Арсений и снова выгибается — уже боком. Ну точно котяра. Антон послушно водит по абсолютно чистой коже — за исключением родинок, которые Арсений явно сделал декоративными для него, — больше гладя, чем что-то там вымывая. О как. Цикл. Звучит… многозначительно. Рука ныряет в воду, проскальзывая Арсению между ног. Светящийся короткий тентакль едва проглядывается за пеной, зато ощущается в руке привычно и очень правильно. И конечно же — очень скользко. — А у тебя стоит! — лукаво говорит Арсений, почти по подбородок утопая в пузырях. — Ты не можешь этого видеть, — совершенно неуверенно отвечает Антон и мокрой рукой поправляет штанину — естественно, у него стоит, покажите, у кого бы не. Выгибается, мурчит, ластится своей этой лиловой штукой к ладони… Ещё и жарко хоть убейся, и вода так мягко скользит по белоснежной коже. Да ёбаный же ты нахуй, Шастун, ну держи себя в руках! — Я чувствую, — неопределённо говорит Арсений и приподнимает бёдра над водой. Возбуждённый розовый тентакль весь в облепившей его перламутровой пене, по ногам тоже бегут цветастые ручейки — что за магия вообще это мыло, а? Антон выдёргивает руку из воды со стоном — гладить эту инородную светящуюся штуку для него отдельный вид антистресса. И слишком закономерно всё может закончиться. Отмытые векторы снова лезут за шиворот, скользят под футболкой по спине и ныряют в плотный пояс брюк тонкими ниточками. Чтобы, естественно, разбухнуть в трусах мягкой ладошкой и задорно сдавить ягодицу. Последний вектор Антон ловит уже красный как рак — у него даже руки цвет поменяли, и он продолжает винить в этом жару, а не сжимающее мошонку кольцо. Вектор ластится, помогает себя очистить, Арсений кувыркается в воде, касаясь локтей всеми своими обнажёнными частями тела. И кажется, только побег сейчас в состоянии спасти честь ванны и Антонову совесть. Но какой же красивый, чёрт инопланетный… Как на заказ. А, ну оно так и есть. На заказ. По ощущениям, избавившись от лишнего веса, тентакли словно возвращают собственную проворность. Они снова везде и всюду, с лёгкостью проникают под пояс и в штанины, скручиваются вокруг шеи и рук, тычутся в губы в поисках сладкой ласки. Взбудораженные мытьём словно обретают своё сознание, и Антон уже на рефлексах домывает Арсению предоставленные длинные ноги, бездумно поглаживая голени и пятки. — Ещё-о-о, — Арсений выгибается в позвоночнике, чуть ли не ломая себе шею. Голова запрокидывается, глаза и нос тонут в пузырях, а большой палец ноги соревнуется с собственным вектором за место у губ Антона. Невыносимо. Невыносимо!!! Антон конечно же его прихватывает! Рука сама проскальзывает Арсению между ног, минуя колени, мышцы бёдер и набухшее что-то, что выполняет у Арсения роль мошонки. Антон вводит два пальца сразу — расслабленный, возбуждённый, Арсений пусть и отмыт снаружи, но продолжает истекать внутри. Теряя остатки рассудка, Антон решает, что будет весьма горячо Арсению об этом сообщить. — Вот тут мы тебя ещё не помыли, да, мой хороший? Это очень, очень плохо. И от этого не должно до боли упираться в ширинку, не должно поднывать от хриплого стона, не должно торкать от сжавшися вокруг пальцев мышц. Арсений приподнимается на носочках, полностью показывая всё своё возбуждение над водой, и хлюп смазки заглушает даже треск лопающихся пузырей. Лиловый тентакль тяжело шлёпается Арсению на живот, пуская сразу три нитки смазки. Спрашивается, а зачем мылись. — Нравится? Тебе же нравится, как я тебя мою, да? — Антон продолжает долбить пальцами, чувствуя, как дрожат около его запястья Арсеньевы ноги. Третий и четвёртый палец входят как родные, Антон уже боится потерять внутри Арсения всю ладонь, но тот так восхитительно стонет, прогибаясь уже в какой-то абсолютно нечеловеческой позе, насаживается с силой, что нет ни мысли остановиться. Векторы лезут в рот, гладят по шее, пытаются обернуться вокруг Антонова члена. Так туго и так хорошо, что хочется закатить глаза, но если Антон закатит глаза, он не сможет кончать от вида застывшего в оргазме Арсения, у которого на живот выплёскивается вся радужная мозаика. Разводы по воде разбегаются бензиновыми кольцами, а сам Арсений со стоном рушится в ванну на самое дно с головой. Антон едва успевает одёрнуть руку — спалить перед Позом цветастое запястье будет проще всего, а он всё ещё надеется прослыть хорошим работником. Правда надеется! Даже когда два вектора разом скручиваются вокруг его изнывающего члена и всё же добывают себе продолжительный оргазм. К Арсеньевой чести, на красной плотной ткани не остаётся ни пятнышка — всё моментально поглощается и впитывается старательными тёмными друзьями. Только следы мокрых пальцев едва видными полосками и кружочки от капель воды. Всё в рамках приличного. Ура, они справились! Ну, то есть… — Мне понравилось мыться, я согласен делать это и снова, — выныривает со дна Арсений и часто-часто хлопает ресницами. Все векторы потихоньку выползают из всех потаённых мест вспотевшего Антонова тела и оседают на поверхности воды кувшинками. Антон готов поклясться, что они собираются в крошечные сердечки. — Мне… Мне тоже понравилось тебя мыть, — честно признаётся Антон, который, кажется, открыл в себе новый фетиш. — Давай я тебе ещё голову помою и мы закончили. Слава богу ласкать себе голову Арсений позволяет в полной тишине, расплываясь в воде фантасмагоричным пятном. Антон медленно втирает мыло в волосы, с удивлением замечая, как они постепенно приобретают своё обычное шёлковое состояние, а сам Арсений легонько отрыгивает клубничным пузырьком. — Факт: даже при отсутствии камер бортовой компьютер может фиксировать положение некоторых тел в пространстве. Оцените наблюдение в диапазоне от ноля до ста, оранжевый маркер, судя по статистике, определённо где-то утерян. Спасибо. *** В командном пункте всем не до Антона — на космолёте гости. Незнакомые люди с важными лицами докладывают Сапёру, хмуро сводя брови: — Увидели вашу иллюминацию, сразу поняли, что что-то случилось. Примчались, как смогли! — В смысле, блять, что-то случилось?! — истерит Матвиенко. — Мы сигнал о бедствии подали ещё полгода назад, у нас компьютер не выходит на связь уже сколько времени, а вам ваще ни бум-бум? — Матвиенко, спокойствие! — выдыхает «серьёзная морда». — Да, от вас был сигнал бедствия, но когда мы экипировали подмогу, пришла отмена и информация о блокировании сети в определённых зонах космоса. А потом регулярно поступали отчёты о том, что всё в порядке. Вот мы и не волновались. — Полгода! Не волновались?! И в смысле отмена? Сапёр удивлённо пялится на терминал. Поз выдыхает что-то типа «это всё убийца постарался…». Матвиенко со стоном покидает командный пункт. Антон уводит Арсения подальше от серьёзных морд. Неужели, уже завтра они смогут отправиться домой? Интересно, что это поменяет в их с Арсением будущем? *** На следующее утро спасательная комиссия в составе четырёх человек была найдена замороженными в крио-камере. Стыковочный шаттл бултыхался в иллюминаторе нестерпимо близко, но невыносимо далеко. Бортовой компьютер принялся вновь пересчитывать людей, не реагируя на приказы.