Амонги

— Капец, мы все умрём, я же говорил, — ноет Сапёр. — Да хорош, завязывай, разберёмся! — нервно перебивает Дима. — Ну сорян, что это не я, мне жаль, но не жаль, — закатывает глаза Антон. Он не собирается сочувствовать Сапёру в том, что они поймали не того, пока сам сидит тут запертый по всем придуманным пару дней назад правилам. Может, у него аллергия на карцеры, его кто-нибудь спросил? Конвенция охраны травмированных изоляцией две тысячи двадцатого года позволяет вставлять своё фи по поводу и без. — Заткнулись! Оба! — прикрикивает Дима, явно забывшись, но Сапёр и не думает кичиться статусом — он тоскливо вскидывает пронзительные и полные печали глаза и пытливо в Диму ими врезается. — Шаст пока побудет тут, под замком. По нижним коридорам пустим дежурство, надзор будем менять каждые восемь часов. Я тоже уверен, что это не ты, Тох, но и нас пойми — ты обнаружил Попова у своей двери, ты был рядом с лабораториями, когда убили Ваша, на убийство Пташенчука у тебя нет точного алиби — ты мог прийти к Шульгину уже после, а Гаус просто попасть под раздачу, нет же возможности проверить. И сейчас труп вообще нашли у тебя в каюте. — Да меня там даже не было! — Всё понимаю, не исключаю момент подставы. Но давай… Отнесись к этому как к отпуску? Почиль, почитай книжки там, сериал посмотри… — В одиночке без возможности поссать без сопровождения? Спасибо, классно, одна звезда, не рекомендую, — ёрничает Антон скорее для проформы — никуда они его отсюда не отпустят, дураку понятно, он бы и сам себя запер. Отмазка, что он трахал Арсения в очередной закуточной локации корабля в сто двадцать шестой раз не прокатит, пусть даже это и чистая правда. — Шаст, не бузи, это лучше, чем вылететь в открытый космос, как Матвиенко предлагает. Гаус тоже сейчас под замком, в соседней комнате, может, в скором времени всё разрешится и… — Да рассадить всех по комнатам, как нашкодивших детей, карантин, хуле, нет контактов — нет убийств. — Я бы не сказал, что мы не рассматривали такой вариант, — неловко встревает Сапёр. — Я думал над карантинными мерами и графиком работы по сменам, дабы, как было в одной загадке про гири, отсеять ту самую, что меньше весит и… — Так, замолчали, — снова превышает свои полномочия Дима, тушуется, но не заметив в Сапёре никаких возмущений, продолжает. — Не исключено, что умрём мы все — с помощью непонятного убийцы или просто от количества времени без помощи, ощущение, что никто к нам вообще не торопится. Ты мне одно, Тох, скажи… — Никого я не убивал, — лениво повторяет Антон. — Да посрать, — раздражённо прерывает его Дима. Лицо у Антона удивлённо вытягивается, и даже Сапёр начинает часто-часто моргать, словно всерьёз задаёт себе вопрос — а не действительно ли «посрать»? — Что делать с Арсением? Ну, в смысле, должны ли мы что-то знать? Так вышло, что только ты на борту как бы… Ну, разбираешься, что там да как… — Ты у меня спрашиваешь, чем его кормить, пока я в отъезде? — начинает веселиться Антон. Дима строит обиженное лицо, Сапёр отлипает от своих размышлений и незаметно прыскает в кулак, но от Антона не ускользает тот факт, что диктофон он не выключает, а даже придвигает поближе — они на полном серьёзе у него спрашивают, как им быть с Арсением?! — Ну это грубовато, как бы ест он всё, что пережёвывается и даже не очень. В это я, к моему сожалению, посвящён не по своей воле. Но в общем да. Как-то не до этого было, и не было возможности узнать о нём больше. А время он в основном проводил с тобой, и откровенно говоря, я совершенно не знаю, что от него ожидать. Дима делает сложное лицо, Сапёр соответствует нейтральной миной. Антон пытается быть серьёзным, понимая общую обеспокоенность и стараясь не сосредотачиваться на абсурдности повестки. Но в итоге приходит к выводу, что сказать-то ему по факту нечего. Он понятия не имеет, что от Арсения можно ожидать. — Я не знаю, Поз. Не смотри так, честно! Нет каких-то особенностей, которые я соблюдаю в общении с ним. Мы делаем всё то же, что делаем с любым бро, понимаешь? Просто… Ну… Контачим? Сложное лицо кривится в недоумении и недоверии, Дима кряхтит и делает круг глазами. — Ну вот эта вся хуйня с пятнами у тебя на лице, ты же как-то с ней разобрался… — А! Ну так то секс! — радостно восклицает Антон, догоняя, что тут он, вообще-то, мастер, и ему действительно есть, что об этом рассказать. — Точно! Короче, у него векторы самосмазываются и пульсируют, и если он не поест или там хочет в туалет, а ещё когда долго терпит, его эта, ну типа спермы… — Стоп! — испуганно снова прерывает его Дима. — Я его ебать не собираюсь! Я пример привёл! Или, — он вдруг понижает голос и спрашивает осторожно, — его ебать — это какая-то жизненная необходимость? Повисает пауза, в которой только Сапёр грустно сопит, а Антон перекапывает все имеющиеся у него об Арсении знания. Откровенно говоря, помочь Позу он хочет, и вообще на него и остальных он не в обиде. Но создаётся впечатление, что он об Арсении знает не так и много. Кто ж разберёт, обязательно ли его так часто ебать. Они не проверяли. Они просто ебались без конца и начала. — Не знаю, — снова глупо повторяет Антон. — Он ничего такого не говорил. — А если вы не занимались соитием несколько дней, как это проявлялось? — вдруг встревает Сапёр, и что Антон, что Поз с удивлением поворачивают к нему головы. Сапёр в принципе не шибко заинтересованный как в работе, так и в жизни в общем — чего он вообще делает в капитанском кресле, для Антона всегда было загадкой, на которую, впрочем, ему вполне так было пофигу. А вопросы сального характера для капитана вообще были несвойственны и смотрелись инородно, а тут погляди, проклюнулся и ещё как. — Соитием? — фыркает Поз. — Судя по возмущениям Масленникова, это другим словом и не опишешь, — пожимает плечами Сапёр. — Так что? — Не было такого просто. Ну, чтобы несколько дней. Максимум там день. И то когда я с желудком маялся и с толчком общался больше, чем с Арсением, — признаётся Антон. Поз цокает и снова возводит очи к потолку. — Погляди, половой гигант какой. Как ты до его появления на борту справлялся-то? И вообще, Шаст, ты же туша ленивая, на какие спиды он тебя подсадил? На вопрос у Антона ответа тоже нет, он пожимает плечами и выкатывает нижнюю губу. Выносить на общий суд теорию, что Арсений специально воплотился из космической жижи в его живую сексуальную фантазию, которая, какого-то хрена, не перестаёт срабатывать каждый, сука, раз, не особенно-то и хочется. И Поз прав, Шаст — туша ленивая, и по всей видимости, никто, кроме Арсения, на него так позитивно бы не повлиял. Но это всё теории, это всё не по его части. По его части вон, провода, лампочки, кнопочки и, видимо, ебать Арсения так, чтобы не возникало вопросов, сколько времени его можно не ебать. Поз, походу, тоже к этой мысли приходит, вздыхает и поднимается со стула. — Ладно, посмотрим, может, обойдётся. Во всяком случае он создаёт впечатление взрослого человека, хоть и нихуя не человек. Но если вспомнишь что, маякай. Остаётся только кивнуть. *** Вообще откисать в каюте довольно комфортно. Не надо получать утреннее расписание, не надо трястись, что снова заставят готовить еду на всю роту, не надо лазить по вентиляции и выискивать там рассохшиеся провода. Правда, за первые два дня становится невыносимо скучно и даже тоскливо — оказывается, к чужой патлатой башке на плече Антон привык быстрее, чем к трудовому расписанию, и без поглаживания твёрдых сочленений векторов со спиной практически некомфортно и пальцы жжёт непривычной пустотой. Сериалы сразу начинают казаться тупыми, книги Антон в принципе как досуг не рассматривает. Дрочить почему-то не хочется совершенно — Антон свой член в руке держал последние месяца только чтобы поссать, и сам механизм дрочки теперь кажется каким-то бесполезным и однообразным. Ещё бы, хмыкает он сам себе, после столького времени секса с космической хтонью, какая вообще дрочка, она не то чтобы рядом не стояла, она завистливо воет под дверью, выброшенная, как неликвид. Присунуть в замочную скважину кажется более заманчивым, чем самому дёргать себя за письку, так что Антон в какой-то момент ловит себя на скроллинге лениво обновляющегося общего чата, где, за неимением каких-либо происшествий, на седьмой раз обсуждаются пересоленные пельмени и бесчинствует криповыми вбросами всё больше сходящий с ума бортовой компьютер. К остальным чатам Антону доступ обрубили. — Шаст, это ты тут? — вдруг глухо слышится откуда-то справа голос Гауса. — Гаус! Ты тут! Дорова! — скатывается с кровати Антон и приникает ухом к стене — Гаус, по всей видимости, бормочет куда-то в вентиляцию, прерываемый постоянным мерным гудением в стене. — Как дела? — Да отлично! — энергично доносится из-за металла. — Ты вообще-то человека убил, — Антон пытается звучать укоряюще, но получается с трудом — вся эта ебанастия с убийствами уже больше походит на фарс. — Да не убивал я никого! — возмущённо отвечает голос. — А ты вот чего тут делаешь? — В мою каюту подкинули труп. — А ты где был? — Ну мы с Арсом… — Не заканчивай, догадался, — фыркает Гаус. — А я тут сериалы смотрю! Получился прямо кайфовый отпуск! Столько уже осилил, что уже лет пять откладывал! Если бы мне сказали, что для этого надо убить человека, я бы!.. — Чего?! — …Я бы все равно никого не убил, — в смятении продолжает Гаус с небольшой паузой. — Даже ради сериалов. Ага. Ага. — Факт: изоляция в одном доме на всю ночь четырёх мужчин, достигших половой зрелости, не обязательно заканчивается оргией. Существует вероятность того, что коробки с настольными играми заинтересуют их больше, а варианты с мешочками посеют агрессию и склоки. Что всё равно не исключит половой связи двоих из них в уборной комнате во время перерыва. Оцените теорию в диапазоне от одного до ста, но учтите, что данный факт не нуждается в оценке — он нуждается в пополнении сторонними текстами по данному факту на всем известном сайте. Обратитесь в командный центр. Или не обращайтесь. Благодарю. *** — Антон… Анто-он… — раздаётся одним вечером тоскливое под дверью. В груди разливается тепло — ну наконец-то! Антон уже готов был запускать розыск или угрожать Позу, мол, они Арсению не разрешают к нему спускаться. В том, что сам Арсений мог отсутствия Антона даже не заметить ввиду своей специфики, Антон даже не предполагает. — Арс! Арс, привет! — прижимается всем телом к двери Антон, а ухом старается найти хоть какую-то дырочку, чтобы слышать Арсения было легче — голос ещё глуше, чем от Гауса через стенку в вентиляцию. — У тебя всё хорошо, тебя никто не обижает? — Анто-о-он, что происходит? Мне не разрешают спать с тобой. Позов сжимается и пучит глаза, Серёженька смеётся смехом птеродактиля, капитан, кажется, каждый раз теряет сознание, когда я к нему прихожу. Никто не сказал, где ты даже после того, как я пообещал их съесть, — в его голосе проскальзывают интонационно-печальные нотки, и такие Антон от Арсения слышал только пару раз — когда Арсений допил весь существующий на борту кофе и когда вместе с Серёжей досмотрел так понравившийся ему сериал «Друзья» и узнал, что больше серий нет, а исполнитель одной из главных ролей вообще уже умер. — Как же ты меня тогда нашёл? — удивляется Антон. — Я… Спрашивал. Значить это может всё, что угодно, и зачем-то Антон решает уточнить. — Спрашивал… Кого? — Двери. Я опросил двести сорок семь дверей на пяти этажах. Только днём меня просить делать еда, сторожить трупы и помогать с дверью в космос — там разгерметизация и кометный дождь… — энергично докладывает Арсений. — Спрашивал ночью! Антон нервно сглатывает, представив восторг команды от ночных завываний под дверью. И это всё в условиях существующего убийцы! — Мне так жаль, Арс! Я даже не могу выйти! Не знаю, чем бы тут помешал мне ты, но как будто это какая-то часть наказания за не пойми что! — Антон возмущается, потому что успел уже получить игнор в общем чате на просьбу встретиться с Арсением от всех и капсовое «ЧТОБЫ ЕБАТЬСЯ?» от Коваля. Он просто завидует. — Я ощущаю странные толчки! Сердечная мышца сокращается, воздух поступает с трудом, я перелистывал музыкальные композиции на твоём компьютере, но мне понравились только те, где пелось про ночные дороги и как по ним ходить без обуви, а ещё про Стошу Говнозада. Антон, расскажи, тебе знакомы такие симптомы? — Хороший мой… — Антон промаргивается и ещё плотнее прижимается к двери. И по ощущению, она уже горячая, возможно, от его вспотевшей в волнении щеки. — Возможно, ты… Скучаешь по мне? С той стороны глухая тишина. — Скучаю, — подводит итог Арсений уверенным голосом. — Это подходящее слово. Мне нравится его определение. Томиться из-за твоего отсутствия. Я действительно томлюсь. Очень похоже. — Я обещаю, они меня скоро выпустят. Нельзя держать всех под наблюдением, а убийства наверняка будут продолжаться. — Но что делать, пока тебя нет? Антон усаживается на пол, не переставая прижиматься к двери, и по ощущениям, Арсений с той стороны делает то же самое. — Ну может… Воображать? Арсений, ты же умеешь воображать? Снова тишина, снова Арсений обрабатывает незнакомое слово и примеряет на свою инопланетную сущность. Интересно, их вид вообще способен на фантазию? С другой стороны, их вид умеет принимать образ этой самой фантазии. Так что наверняка всё топчется очень рядом. — Это как кино, — соглашается Арсений. — Кино, где ты играешь в главной роли. Я бы очень хотел сняться в кино, примерно как я сейчас играю роль повара Попова. Антон, покажи мне, что бы я сыграл в нашем фильме? — М-м-м, давай подумаем, — вдруг подхватывает эту метафору Антон. Он так далеко не думал и вообще рассчитывал попросту рассказать, в каких бы местах сейчас Арсения поцеловал, потому что очень хочется. Но сейчас тот словно сам даёт отмашку на некую ролевую игру, и почему бы это не использовать на полную катушку? — О! Представь следующую ситуацию: нам нельзя видеть друг друга, к примеру, ты не хочешь заниматься сексом, но желание сильнее тебя, потому что, э-э-э, природные инстинкты? И вот мы сидим такие по разные стороны двери, только и можем разговаривать, потому что это единственно возможный способ сексуального контакта. — Глупость какая, — сразу отвечает Арсений. — Зачем это всё? Как может произойти такое, что я не хочу заниматься с тобой сексом? — Ну не знаю, Арс, может, мы такие вот специфические герои книги? Представь такое? — Кто вообще будет такое читать?! А писать? — продолжает бухтеть Арсений. — О, я придумал! Представь, что ты хочешь заниматься сексом только со своим возлюбленным. А мы с тобой вот только что познакомились, и ты ещё не готов отдаться мне всецело, пока я не признаюсь тебе в любви? Как тебе такой поворот? Паяльником по канифоли чиркано, конечно. Но вообще, как-то же Арсений влюбился в «Друзей», а там таких моральных страданий все десять сезонов. Что-то же оттуда он извлечь должен был? Арсений, вроде бы, завис, и Антон уже подбирает слова, чтобы придумать какой-нибудь более простой сценарий, что-то про то, что он Арсения может убить, если выберется из-за двери, как вдруг с той стороны раздаётся томный, с хрипотцой голос. — Это кошмар, Антон. Почему оно всегда так? Веришь — нет, я сейчас ни о чём другом даже думать не могу, только как ты долбишь меня своим огромным членом. У меня от одной мысли всё так сжимается, и на пол смазка вытекает. Пожалуйста, выпусти меня. Вот это поворот. Кому скажи, что Антона завела одна фраза, он бы не поверил. — П-прости, но я уверен, что тебе безопасней будет оставаться там, — сразу включается Антон, хотя вот открыть дверь захотелось сразу — ощущение, что ещё одна такая фраза и он сам её пробьёт насквозь, причём вставшим членом. — Я могу принести тебе одеяло, чтобы было теплее. — Лучше твою рубашку. Может, твой запах сделает мне облегчение. И… Можешь идти спать, тебе не обязательно сторожить меня. На последних словах включается такая драма квин, что Антон тихонько, но восхищённо присвистывает. Ещё на Дедпуле можно было понять, что отыгрывать роли Арсению явно по его хтонической сущности. — Ну нет, я побуду с тобой. Вдруг тебе что-то ещё понадобится, — в голове прыгают какие-то мутные образы, по типу, что он запер Арсения в холодной кладовке и теперь мечется между желанием и долгом. Арсений весьма в тему поскуливает и легонько скребётся ногтями по металлу. Антон готов поспорить, что с той стороны двери появились несколько параллельных царапин. — Сейчас мне надо, чтобы меня взяли. Чтобы я не чувствовал нижние конечности от блаженства. У меня сводит мышцы от желания. — Я бы с удовольствием тебя сейчас вылизал, Арсений. Ты пахнешь пиздец просто, если бы у искушения был запах, это был бы твой, — льёт дальше Антон, и чувствует, что в штанах начинается шевеление — член реагирует на грязные разговорчики. Это в принципе в духе Арсения — комментировать каждое своё действие, превращая обычные слова в секс по телефону, — но сейчас это не перемежается со страстными поцелуями, и приходится растворяться только в томном голосе и собственной работе мозга. — Мне бы этого хотелось. Ощутить в себе твой язык. Я бы даже мог сесть тебе на лицо, если бы ты захотел, — урчит — натурально урчит! — Арсений, и Антон ухом ощущает, что дверь постепенно нагревается. И кажется, это уже не результат его потного тела, а тепло, растекающееся от воздействия снаружи. Арсений горит! — Я бы занежил тебя до невозможного. Чтобы ни одна часть тела не чувствовала себя забытой. Целовал бы каждый сантиметр кожи, водил носом по самым пахнущим местам: по шее, подмышкам, животу и паху. Блять, Арс, невыносимо хочется тебя облизать, ты бы знал. Ты наверняка такой раскрытый, податливый, я бы трахал тебя языком до первого твоего оргазма. Короче, из Антона актёр так себе. Он уже шпарит то, что думает. И на сценарий ему почти плевать — за дверью слышатся всхлипы и какое-то чавкание, в голове с яркой подсветкой обнажённое тело, которое можно зацеловывать до завываний, а рука уже ныряет в красные штаны. К хорошему быстро привыкаешь. — Мне не хватает этого, Ан-тон… Даже когда трогаешь… — Всё хорошо, Арс. Потрогай себя. Где приятнее всего? Я вот люблю тереть твои векторы, особенно когда чашечка на кончике раскрывается и течёт. А твой светящийся, его так приятно прижимать языком к нёбу, он такой отзывчивый, как и весь ты… Что бы сейчас не происходило за дверью, звуки разносятся нечеловеческие. Разве что стонет Арсений знакомо — высоко и с надрывом. А значит, их нелепая сессия подходит к концу. Немного же им было надо. — Мне нравится твой голос, Арс. Ты такие звуки издаёшь, что у меня яйца звенят. Не сдерживайся, я только счастлив буду услышать это снова… С той стороны раздаётся стук. Антон готов поклясться, что даже видит продавленную в металле пятерню со своей стороны. — Хорошо, Анто-о-он, такие грязные слова, мне так… Так!.. — Арсений переходит на непереводимые причитания и всхлипы, под которые Антон позорно кончает за полторы минуты. Он забыл как дрочить? С Арсением это проще в разы. Секс-монстр даже через стены. — Ты бомба, Арс, — шепчет Антон, уверенный, что Арсений его услышит даже в мыслях. — Арс, что ты тут делаешь? Ночь, ебать-колотить! Ты Шаста сторожишь? И почему всё такое… липкое? — вдруг вместо голоса Арсения слышится возмущённый голос Поза — видимо, сегодня его ночное дежурство. — Я — недавака! — слишком расслабленно для прошедшего разговора говорит Арсений, и по тону Антон может представить его зубастую улыбку до ушей. — Чего?! А это что за бензиново-радужная хуйня?! Арсений, только не говори, что это вышло из тебя? Она вообще отмывается? Ёбаный ты нахуй… Ожидаемо, но наутро зевающий Сапёр озвучивает запрет на встречу через двери, а глумливый бортовой компьютер включает неизвестный трек со слов «ночь, клубника, дискошар, это рейв-стационар». *** — Ну чё? Как прошла поцелуйная пати? — ехидно спрашивает Антон. Дима смотрит так угрюмо, что испепелиться было бы неплохим решением и вполне соответствовало бы ситуации. Но Антон не испепеляется, а тянет губы ещё сильнее — как Арс, наверное, у него даже похоже получается. — Ой иди в жопу, Шаст, — вообще, это первое, что говорит Дима с тех пор, как завалился к нему в комнату, грузно сел на стул и как-то больно целенаправленно начал молчать. — Отвратительно. По ощущениям получил удовольствие только Матвиенко, остальные мялись, как идиоты, кто-то стеснялся, Ковалю вообще в лотерею выпало сосаться с Арсом, и он бегал от него всё время вечеринки и орал, как припадочный, пока тот не подвесил его за ногу и не засунул язык ему в ухо. После чего тот орал ещё громче. А, ну ещё двое там, кажется, нашли друг друга через поцелуи и до сих пор ходят за ручку, хоть какая-то от мероприятия польза. Но я всё равно чувствую себя воспитателем в детском саду. — М-м-м, — тянет Антон. — Ещё призрак этот… Некоторые из команды жалуются, что у них что-то скреблось по ночам под дверью. Кто-то говорит, что даже шептало. И эти все приколы при существующем на борту убийце, прикинь?! — М-м-м, — по-прежнему никак не комментирует ситуацию Антон. — Арс твой ещё… — А что с Арсом? — оживляется Антон. С того единственного раза, что Арсений расплескался у него под дверью, ему было запрещено спускаться к Антону, а этаж по всей видимости стал закрываться на дополнительные замки. Антон уверен, что металлические заставы для Арсения вообще не преграда, но внутренне почему-то немного волнуется, что тот вообще шарахался по спящему кораблю в одиночку. Да, он всё ещё самое опасное существо, которое Антон встречал в своей жизни, но это абсолютно никак не мешает ему за Арсения переживать — мало ли на что способен этот неведомый убийца? Вдруг он решит, что рагу из Арсения — классная идея для блога Юлии Высоцкой? А Антона даже не будет рядом, чтобы защитить его изо всех своих хилых человеческих сил. — Он, как бы тебе так сказать… — Поз, не томи блять! Что случилось? Его не ранили? — Антон даже привстаёт над стулом и почти готовится Поза трясти за плечи. — Да успокойся! Всё с ним хорошо! Наверное… — кривится Дима, и Антон снова хмурит брови и прикидывает, сможет ли он просочиться за позовскую спину и проникнуть за дверь. — Он не выходит теперь из твоей каюты. Сидит там. На стук реагирует, но ничего не ест и не выходит. Я отправил туда Матвиенко, он сказал, что там теперь не каюта. Антон плюхается на зад обратно и интересуется. — В смысле, не каюта? А что? — Ну… Со слов Матвиеныча, это больше похоже на… кгхм, — Поз отводит глаза и вытягивает губы трубочкой. — Типа на… Гнездо? — Гнездо? — Ну… Гнездо. Снова эта дурацкая тишина. — Я же просил рассказать о нюансах… — Поз, Арсений не птица, я ебу, откуда там взялось гнездо? При мне он таким не страдал. А что вообще в твоём… Ну то есть Серёгином понимании, гнездо? — Ну… Темно, влажно, хаотично, запах… Тяжёлый. Всё в твоей одежде и постельном белье. А ещё он… Шипит? — вдруг спрашивает Поз. — Шипит, — недоверчиво переспрашивает Антон. — Шипит, — неуверенно подтверждает Поз. На следующий день самая обсуждаемая тема в общем чате, через сколько дней в Арсеньево гнездо превратится весь космолёт, а вместо помощи с Земли придётся вызывать Эллен Рипли. Через два дня мрачный Дима открывает дверь и без слов указывает на коридор. *** (Я разрешаю вам это не читать до следующих звёздочек) Страха в принципе нет — это же Арсений, чего его бояться. Антону кажется, что он видел его уже всяким: и скалящимся, и голодным, и с доисторическими вспышками чего-то животного в глазах, и теряющим контроль во время оргазма. Так что испуганные нотки в голосе Поза он воспринимает достаточно скептически — непривыкший, что с него взять. Много теряет, но Антон не расстроен, конкурентов ему ещё не хватает, и так Шевелев до сих пор криво-косо смотрит нечитаемым взглядом с невоспроизводимыми в нём эмоциями, и Шульгин чего-то начал тереться слишком близко со своими костюмами и сценками. Задней мыслью мелькает то самое, рациональное, что Арсений всё-таки — хтонь неизученная, и повадки его предсказать вообще невозможно, но Антон не из тех, кто задумывается о таких мелочах, как «сожрут и не подавятся», в его жизни появление Арсения так-то одно из ключевых событий, а после недавних разговоров у двери так вообще — ощущение, что они ступили вместе на какой-то новый этап, а их взаимодействие всё больше походит на классические отношения. Как и обозначил Поз, в каюте темно. Темно той темнотой, которая не пронзается даже светом из коридора — такие свойства имеют векторы Арсения, когда он очень сильно на чём-то сконцентрирован. Антон однажды нещадно на это залип, как на восьмое чудо света, а Арсений всего лишь был качественно погружён в мир сериала «Шерлок», пытаясь просчитать и предугадать действия Камбербэтча. К слову, угадал он только тот факт, что Шерлок под простынёй голый — и то только ввиду собственного опыта отрицания белья, — и очень потом возмущался человеческой логике и ограниченности. Святые времена, начало их знакомства, эх. Нащупать выключатель тоже не представляется возможным — ладонь теряется в чём-то вязком и тёмном, в чём с трудом угадываются выпуклые очертания рамки сенсорной панели света. Антон ощутимо мурашится, будто опустил руку в незнакомую банку то ли с вареньем, то ли с тарантулами — такие шоу любят и сейчас, — но резко не дёргается. Вся комната словно предполагает покой и тишину, но Антон может понять, почему Матвиенко не особо горел желанием изучать, чем же Арсений тут занят. Шипение тоже присутствует. Довольно перманентное, спокойное, не пугающее, как в фильмах ужасов. Антон вообще себе удивляется — раньше бы он уже бежал от такого хтонического проявления непонятно чего, а тут ни грамма страха. Даже наоборот, и запах такой приятный, родной какой-то, словно он укутался в одеяло или вообще резко оказался на Земле, и температура комфортная, и свет не слепит. Ну ладно, последнее — это он надумал, темнота такая, хоть глаз выколи, особенно когда за спиной закрывается поспешно дверь, отрезая его от коридора с волнующимися соглядатаями. Идти с ним они, почему-то, отказались. — Арс?.. О, а вот это шипение реально больше напоминает что-то из фильмов про Чужого. Ещё раз напомнив себе, что Арсений его очень любит — ну так, насколько может и умеет, пожалуйста, — Антон на ощупь двигается в сторону предполагаемой кровати. Ноги тоже вязнут в непроницаемой темноте, разве что на обуви не остаётся никаких липких следов. Забавный аттракцион, хоть на свадьбы пускай. — Антон?.. — сменяет шипение жалобный знакомый голос, и навстречу из мрака выстреливает полностью обнажённое тело в тёмных разводах по коже. — Анто-о-он! Арсений цепляется так сильно и руками, и ногами, и кажется чем-то ещё, но Антон не может и слова сказать — они не виделись чуть больше недели, но тоска реально ощущается. Хочется тоже поворошить лохматые кудри и чмокнуть со всей силы в странный нос без кончика. Только обнять его как-то не получается — руки пропадают в темноте за его спиной, врезаются в упругое и немного влажное, теряются там, но привычно нащупать Арсеньевы лианы не получается. — Я испытываю радость! — шепчет заполошно на ухо жаркий голос. — Я скучал, оказывается, я действительно очень скучал по тебе! Темнота с плеч Арсения словно движется, перетекает по рукам, цепляется за Антона тонкими ниточками, тянет свои крошечные пальчики. Кажется, даже волосы у Арсения оживились и представляют собой всё это нечто — длинное, живущее. Ответное «я тоже» растворяется у Арсения во рту — длинный жадный язык пытается посчитать каждый Антонов зуб, но Антону действительно так не хватало этих хтонических прикосновений, что он ныряет в это агрессивное проявление с головой. Мозг героически игнорирует и темноту, и ставшие активнее «пальчики», которые скользят за уши, трогают за воротник, тянут вниз куртку формы, затекают за пояс штанов. Щиколотки щекочет начавший шевелиться «пол», а обувь давно потонула в вязкой жиже. Отвлекается Антон ненадолго. Арсений прерывает то, что в его голове явно считается поцелуем, смотрит зачарованно и ласкает Антона горящим взглядом. Голубые глаза светятся неоновыми кружками в непроницаемой темени, а когтистые пальцы перебирают волосы Антону на затылке. — Пришёл. Сам пришёл. — Арс… А что тут происходит? Это всё… Это всё вообще что? — Антон немного плывёт, потому что его уже щупают за живот и бёдра, хотя руки у Арсения всё ещё на Антоновых плечах. Зубастая счастливая улыбка мешает поддаться панике, но спросить об этом — было главной целью его привода сюда, а дальше уже можно и отдаться на волю инстинктам. Ну, или Арсению — это практически синонимы. — Это всё я, — щебечет Арсений и нежно целует в щёку. — В смысле, это из тебя? — Нет. Это всё — я, –голос у Арсения становится бархатным, а длинный язык дотягивается до уха. Арсеньева уха. А. А-а-а-а! Впрочем, это логично. Он же видел, как Арсений пришпилил паникующего Шевелева к стене. Это и выглядело, как дешёвый спецэффект из рекламы жвачки в нулевые. Почему бы и не облепить так же все стены. Антон тогда, в моменте, не сильно акцентировал на это внимание — был занят, вообще-то. Тем временем удлинившиеся кончики уже напоминают родные лианы и ныряют под пояс, манжеты куртки и отвороты брюк одновременно. Прохладный шёлк неизведанной физической структуры ласково гладит кожу, становится всё влажнее и настырнее. В сверкающих глазах напротив только бешеное желание как сказал Масленников? Соития. — Хочу слиться, Антон, очень хочу ощущать тебя везде, взять всё, — шепчет Арсений и губами тянется к шее. Волосы действительно тянутся и пропадают во мгле, Антон пытается перехватить их, но знакомые завитушки растворяются в субстанции Арсения. Впрочем, когда Антон пропускает эти тонкие влажные нити между пальцами, тот тихонечко постанывает — жесть, он ими чувствует, он вправду ими всё чувствует. — Какой ты… Невероятный всё-таки, — бормочет Антон. Он неожиданно осознаёт себя в концентрации залюбленности — каждая паутинка вокруг стремится к нему, каждая ниточка обвивается вокруг его рук и ног, нечётко сформированные векторы одновременно гладят-раздевают-трут во всех местах разом, а глазища заглядывают в самую душу, вынимают её по кусочкам и нежат так, будто каждый кусочек отдельно на ладошке зацеловывают. Какой страх, когда вокруг так тепло, так страстно и так возбуждённо дышат в рот? Влажная нога проскальзывает между его голых ляжек — ого, когда, как, а где его форма? в этой темноте не видно, — Арсений притирается, по коже бликами разбегаются сиренево-розовые пятна и также теряются в абсолютной черноте. Ощущение, что на всём чёртовом космолёте они ни разу не были так близки — такими обнажёнными, такими влажными, такими… подвешенными? Антон не сразу понимает, что уже не стоит — Арсений лежит на нём всем весом, но они, вопреки всем законам физики, не падают, а балансируют в или на тёмной гуще, которая мягким батутом поддерживает их и помогает улечься. Гуща это сам Арсений. — Ты вкусный, ты нужный, — вслед за тенями растворяется и звучит из каждой щели мягкий голос Арсения. — Наполни меня, позволь мне, ты нужен везде, единственное, что требуется… Такие слова уже знакомые, наполнить — вот это к нему, вот бы ещё быть уверенным, что они с Арсением говорят на одном языке и об одном и том же. Впрочем, судя по тому, насколько плотно они сейчас прижаты друг к другу и как однозначно трётся о его член мокрый розовый тентакль — об одном. — Прости, что пришлось оставить тебя одного. Представляю, как тебе было сложно находиться в незнакомом месте совсем одному… Не представляет, на самом деле. Просто примеряет ситуацию на свой, простейший человеческий мозг, нарисовавший картинку полного одиночества среди непонятных и незнакомых существ другого вида. Это может не иметь ничего общего с мышлением Арсения, который вообще материализовался из открытого космоса. Но сверкающие глаза становятся влажными под стать всему окружающему Антону Арсению, а нижняя губа выдвигается совсем карикатурно. — Да! Так и есть! Совсем один, ещё немного, и я был готов делать тоннель насквозь, но Поз очень попросил не деформировать корабль. Поэтому я построил кокон. Кокон. Так вот что это такое. — Мой хороший, — лавина нежности настигает Антона. — Такой сильный чужой, но такой мягонький котик… Мягонький котик скребёт от возбуждения по спине. Антон не в состоянии проверить, но наверняка там теперь поле для игры в крестики-нолики. Но боль нивелируется затапливающей смазкой от начинающих пульсировать векторов. Время разговоров окончено. Антон себя чувствует таким крошечным — всего две ручки и ножки в огромном богатстве Арсеньевых конечностей. Обнять таким набором всё гудящее от нетерпения тело не представляется возможным, поэтому Антон старательно гладит всё, что видит, размазывая по их телам начинающую собираться в лужицы смазку и растягивая тонкие паутинки Арсения по всему, до чего успевает дотронуться. Пространство ноет в предвкушении, сжимается всё плотнее, но это не вызывает ужаса — сложно пугаться, когда особенно не видишь границ кокона, только ощущаешь тепло и уют, в котором тебя ещё и раздраконивают со всех сторон. Алеющие от задора щёчки Арсения в эту ксенофильную картинку вообще не вписываются, но Антон всё равно трогательно касается их губами — и получает ответное урчание со всех сторон. — Возьми меня… Возьми меня всем, — шепчет всё, а вокруг члена смыкается плотное что-то, и с такого переплетения их тел не разобрать — сам Арсений или окружающий их кокон. Или всё сразу. С инопланетной жижей Антон сексом ещё не занимался. Векторы скользят по подмышкам, щекочут рёбра, переплетаются с пальцами. Особо наглые тыкаются в уши и нос, оттягивают щёки, словно на самом деле хотят заполниться всем и сразу, впитать в себя Антона целиком, притереться каждым миллиметром огромного чёрного тела, коснуться паутинками-пальчиками, как жадная фанатка своего кумира. И от каждого такого прикосновения током разбегаются импульсы удовольствия, будоражат кровь, загоняют под кожу чистый концентрированный кайф. Антон целует — но уже не скажет, что точно. В глазах бликуют и довольное Арсеньево лицо, и жаждущие своего поцелуя, наливающиеся массой мясистые гибкие векторы, и мажущие своей вязкой субстанцией раскрытые полностью «чашечки» на кончиках. Антон честно пытается успеть, уделить внимание каждой, потереться хотя бы носом, потому что сам тает под наплывом энергично ублажающего его всего. Руки это, ниточки или векторы — уже без разницы, Антон толкается бёдрами, чувствует ребристые стенки, плотные кольца, слышит эйфорические Арсеньевы завывания. Он занимается сексом всем собой, используя для удовольствия каждый клочок своего крошечного и ограниченного человеческого тела. И ох, это не секс, это любовь, это точно любовь во всем своём жутком физическом проявлении, и никакое соитие не встанет в ряд с тем, что сейчас происходит в этой комнате. В коконе Арсения. Который даже кончает не единым мощным залпом, как бывало всегда, — Арсений словно растекается, пульсирует множественным оргазмом, сжимается вокруг Антона, покрывая его лицо и плечи переливающимся эякулятом. Голубые светящиеся глаза закатываются в экстазе, стоны переходят на монотонный вой. Крошечные паутинки бьются током, обжигают и успокаивают своими цветными разводами, а свой мощнейший — похоже, тоже не первый, — оргазм Антон ловит, когда тонкий, но пронырливый вектор изливается между его ягодиц. Финальным штрихом, когда Антону кажется, что он уже выжат полностью, истощён на максимум и не способен даже мыслить целостно, Арсений стекает по нему вниз, оборачивается длинным языком и ещё двумя конкурирующими лианами вокруг багрового члена, лижет ошалело, тычется острыми кончиками в крошечную дырочку и добывает финальный скудный выброс спермы себе на лицо. Только после этого он успокаивается, а пространство вокруг перестаёт возбуждённо вибрировать и словно замирает. Антон мутными глазами смотрит на свою разноцветную руку, прижимает к себе разомлевшего в паутинках Арсения и закрывает глаза. В плотном уютном коконе. *** — Ну сейчас-то у вас нет ни единого оправдания, что это Шаст убил Вику?! — орёт Коваль, укладываясь грудью на стол. — Только он вышел из изоляции, как новый труп, а, а, а??? Присутствующие молчат, только слышно перешёптывание Минских и постукивание ноготочками девчонок из отдела Тайных, укладывающихся в мотив «Куклы колдуна». Тишину прерывает Матвиенко, вздохнув так тяжело, что отдаётся от всех стен разом. Сапёр словно считывает эту реакцию и тоже вздыхает — правда как-то задорно, словно его радует тот факт, что на этот раз он знает точный ответ на вопрос. Ответ на вопрос, который озвучивает багровый от натуги Поз. — К счастью, ну или сожалению — я уже не знаю, ебать всех в сраки, — но на этот раз у Шастуна стопроцентное алиби. Только если у него нет способности проходить сквозь стены или просачиваться в щели космолёта. В таком случае нам всем пизда. А за алиби отвечаю стопроцентно, более того, со мной находились Матвиенко и Маркони. Как, кхм, свидетели. — Свидетели чего? — шипит Коваль, падая обратно на стул с такой силой, что тот двигается к стене и цепляет сидящего всё ещё на подушках Масленникова. Тот матерится сквозь зубы, демонстративно перекидывает свою подушечную артиллерию в пустующий угол у мониторов и клянётся по приземлению бросить всё это к чертям, уйти в видеоблогинг и зарабатывать столько же много денег, ползая по пещерам или заброшкам. На край, если соскучится, по декорациям такого же космолёта, где убийцу после деанона будут ебать во все щели всей командой. — Того, что Шаст… Не покидал каюту, в которую мы его перевели, — изящно формулирует Поз, но багровеет ещё сильнее. — Какую каюту? — вдруг встревает в разговор Дмитриенко. — Вы дали ему какое-то задание? — Почему Гауса не повели, если это равняется реабилитации? — поддерживает Горох, но почему-то ему на поднятую руку укладывается ладонь Шевелева и тот начинает что-то яростно шептать ему на ухо. Горошек взглядом даёт понять, что вопрос снят. — Типа того. У нас возникла проблема, которую решить было рациональнее именно Шасту. И вы все в курсе этой проблемы с Арсением. И мы организовали команду, которая просто сопроводила его с одного этажа на другой, где и заперли в той самой каюте. Убийство произошло в момент, пока Шаст был ещё там. И из каюты он тоже вышел… При нас. — Да какое вообще задание способен выполнить… — только начинает Коваль, но его резко прерывает простодушный и явно веселящийся от информации голос Маркони. — Да ебались они там! На этот раз точно и установлено несколькими лицами! — Да боже мой, у него даже волосы цветные, никаких духов моей сумочки не хватит, чтобы это всё отмыть, — всплёскивает руками Олеся. — Потрахался так потрахался, — фыркает Журавль. По лицу Коваля видно, что ещё одно такое собрание, и он собирает вещи и отправляется гореть в открытый космос самостоятельно.