опуститься ещё ниже

Сжигается поленьями всё наше поколение

Мы кушаем видения как Карлсон варенье

Scum – VULPES VULT!

      Отправил сообщение этому мамкиному бизнесмену полтора часа назад, а он всё не читает. Что там за дела такие важные у Димаса? Я вроде бы уже и остыл, к Егору зашёл, проведал его. Он мне всеми своими проторченными органами поклялся, что малолетку эту не трогал. Опять закинул ему удочку про клинику, он обещал подумать. Если с этой работой правда такую зарплату получать буду, то можно пару месяцев и потерпеть. Главное, чтобы не закрыли раньше, а то все труды насмарку будут. На зону мне точно нельзя. Тут без меня всё по пизде пойдёт, да и я там не вывезу. Ложусь на кровать и начинаю гуглить хорошие рехабы. Я, конечно, понимал, что у охуенных больничек и цена охуенная, но не думал, что настолько. Походу, придётся чуть больше времени потратить на это всё. Но теперь хотя бы понятно стало, что я на свою зарплату точно лечение нормальное не потяну. Увольняться, конечно, не буду, придётся совмещать какое-то время. Внимательно изучаю каждый сайт реабилитационных центров, парочку кинул себе в избранное. Попозже ещё надо будет написать некоторым, а то цены на сайте не указаны. Что, блядь, в этом такого сложного? И вам не запариваться каждому отвечать, и людям проще. Уже собираюсь спать, когда начинают сообщения сыпаться. Ладно, если бы парочка, я бы внимания не обратил и завтра с утра ответил. Но там прям поток, который сложно проигнорировать.       Дима: «сорян».       Дима: «работа».       Дима: «была».       Дима: «давай не по телефону».       Дима: «завтра норм встретиться».       Дима: «?».       Дима: «и всё обсудить».       Открываю телегу и тихо охуеваю. Пиздец. Он что, не может написать один большой текст? Вот это раздробил, точно неадекват какой-то. Пишу ему, что если завтра, то только вечером. Мою-то работу шесть-один никто не отменял. Но он уже не в сети, и очень надеюсь, что не начнёт мне опять спамить посреди ночи свои сообщения, состоящие из одного знака препинания. ***       С утра просыпаюсь, беру упаковку хлопьев и иду будить Егора, чтобы завтракать. В комнате его не оказывается, как и многострадальной ложки. Понятно, всё своё ношу с собой. На кухне встречаю только мать с мёртвой кошкой в руках. Какой-то хуёвый знак, значит, точно ничего хорошего ждать не стоит.       – Ты бы труп бедного животного хотя бы на кухню не таскала, – на это мне ничего не отвечают, а только смотрят, как на врага народа.       – Егор где? Ты его видела? – спрашиваю, пока насыпаю хлопья в три миски.       – Ушёл, – отвечает мне, поглаживая чучело. Господи, как крипово это выглядит. Зачем она таскает его везде с собой? На неё же люди на улице оборачиваются. Братец ещё свалил куда-то. Обычно же он дольше отлёживается.       – Ты в курсе, что он уже ставиться начал?       – Это мы во всём виноваты. Не верим искренне в его исцеление, – отвечает мне, глядя в одну точку.       – Алло, мам! Приём! Ты что несёшь? Какое исцеление? Он передоз словит, как батя, если его не лечить!       Я не понимаю её. Она меня злит. Даже не так, она меня пиздецки бесит порой. Как можно вот так закрывать на всё глаза? Удобная позиция. Живёт в своём вымышленном мире и никаких забот не имеет. А ведь первое время она даже старалась после смерти отца. Как-то крутилась, мы ей помогали, потому что видели, как уёбывается на двух работах. А потом просто опустила руки и положила на нас хер. Батя-то не самый светлый человек на этом свете был, чтобы по нему так убиваться. Он, когда почил в мир иной, я даже выдохнул. Подумал, что теперь жить легче станет, а оно вон как всё вышло в итоге. Вот мне весело было в двенадцать лет работу искать, чтобы с голоду не померли все. Спасибо Николаевичу, который меня таким пиздюком к себе в шиномонтажку пристроил на должность «принеси-приди-подай, уйди нахуй не мешай». Ведь маменька предпочитала своё пособие по безработице и наши детские спускать на более весёлые вещи. Хорошо, что хоть коммуналку оплачивала. А то реально пришлось бы идти милостыню просить.       Не помню, в какой момент она совсем крышей поехала. Уж точно до встречи со своими ебанутыми сектантами. Я им в какой-то мере даже благодарен. Бухать бросила и ушла со старым ноутом под мышкой веровать во что-то большее. Но сейчас-то пора бы уже отпустить эту ситуацию и за голову взяться. Сколько ещё шизу ловить можно?       Ковыряю размокшие хлопья в миске и понимаю, единственное, что меня сейчас больше всего убивает – это состояние Егора. Такой безысходности никогда не испытывал, как пару месяцев назад, когда вернулся домой после армейки и обнаружил истощённое трясущееся тело, сидящее на полу в углу и утверждающее, что его кто-то преследует. Там уже от моего братишки почти и не осталось ничего. Не уследил. В этом только моя вина. Но я так заебался год назад, что мне была необходима хоть какая-то пауза и передышка. Поэтому и пошёл сам в военкомат. Сейчас понимаю, не надо было сбегать, и этого всего бы не было.       Выхожу на улицу и прикуриваю. Единственная пагубная привычка, ещё и бьющая по кошельку, от которой я не в силах отказаться. Делаю большие затяжки и пытаюсь привести мысли в порядок. Егор же не свалил торчать опять? Ну, мы же вчера вечером так поговорили хорошо, он сказал, что хочет попробовать вылечиться. Выкидываю окурок и отправляюсь на работу.       В перерывах между людьми, желающими сбагрить свои старые телефоны, пытаюсь дозвониться до брата. Это уже становится не смешно. Где его черти носят? В тот момент, когда мой очередной вызов не отключается автоматически, а его сбрасывают, не понимаю, что чувствую: облегчение или отчаянье. Либо с ним всё хорошо и я заебал Егора своим бесконечным контролем. Либо всё очень плохо, он лежит с передозом или пробитой головой в подворотне, а его телефон тупо вытащили.       Еле-еле дожидаюсь конца смены, чтобы встретиться с Димой. Мне уже не так интересно узнать про всю эту работу, как спросить адреса всех местных притонов на районе, чтобы найти брата. Не уходил он никогда на следующий день. Егор после своих марафонов по три дня минимум дома отлёживается. ***       Димас назначил встречу в каком-то безлюдном парке. Прихожу, а он меня ждёт уже. Вот за это ему огромное спасибо, что не проебался и не опоздал.       – Давай сразу к делу. Мне нужны адреса всех местных притонов, – говорю, не понимая, как это может звучать для таких людей, как Дима.       – Ты чё, мусорской? – смотрит на меня охуевше. Вот да, они же именно так топорно действуют.       Хоть распространяться об этом и не хотел, но теперь, видимо, не скроешь уже. Какую-нибудь стоящую инфу сейчас могу только от Димы узнать.       Блядь, у меня сейчас голова нахуй разорвётся от всего происходящего.       – Нет. Егор. Помнишь, может, его? Младший мой. Найти его не могу сегодня. На телефон не отвечает, – через каждое предложение начинаю воздух, как рыба, ртом хватать. Пиздец, аж в груди всё щемит. Вот, походу, я сейчас сдохну и хуй кому помогу уже. Видимо, дохуя на себя взять решил.       Дима меня на лавочку сажает и начинает по щекам хуярить, как сутенёр последний. Он точно наркоту продаёт, а не баб за границу?       – Во тебя кроет, – веселится этот мудила. Ему, походу, в кайф меня пиздить просто. Бля, я сдохну сейчас, у меня уже руки немеют. Инфаркт, что ли? Там вроде бы наоборот, боль в руку отдаёт, да и то в одну только. – Нихуя, паничку словил? Тебя накурить, может? У меня всё с собой – расслабишься.       – Себя накури. Придурок, – какая паничка, нахуй? Она же у тёлок и нытиков только. Напридумывают хуйни разной, чтобы не работать. А меня вон, попускает уже.       – Слушай, я теперь и не знаю даже, говорить тебе, что там на хату одну мусора выезжали сегодня. Кого-то забрали даже, – ты же уже сказал, идиот. Как у него мозг вообще работает?       – В районное? – подрываюсь и начинаю опять трезвонить Егору.       – А в какое ещё?       – Давай завтра всё перетрём? – Не дожидаясь ответа, стартую в отделение и параллельно набираю брату.       Отвечают мне после того, как набираю в третий раз.       – Егор? Ты где?       – Это Лука, – слышу из трубки знакомый голос, но не могу понять, кто это.       – Какой Лука?       – Святой, блин! Сосед с третьего, какой же ещё, – охуеть, а он-то тут каким боком? – У меня родственничек твой в толчке валяется, блюёт. Приходи и забирай его.       – Пятнадцать минут, – сообщаю ему и сразу сбрасываю, чтобы ускориться.       От парка до дома уебанская дорога из месива грязного снега. Ещё подморозило к вечеру, и теперь под всей этой кашей лёд. Добираюсь до дома только через двадцать минут. Что он вообще забыл у этого мелкого пидора? Дружат, что ли? Или они так, товарищи по шприцу? Забегаю в падик, поднимаюсь на третий и нажимаю на звонок. Вжимаю до тех пор, пока мне не открывает недовольная рожа этого немощного.       – Где?       Показывает мне рукой на ванную, и я, не разуваясь, сразу прохожу туда, чтобы забрать брата.       – Что он тут забыл вообще? – спрашиваю, пока поднимаю Егора на руки. Братишка и так никогда крупным не был, а теперь так вообще. Большого труда его до квартиры донести не составит.       – На улице подобрал. Он около подъезда валялся.       В смысле? Типа просто так? Даже не прошёл мимо торчка какого-то непонятного?       – Может, скорую ему? – предлагает умник этот.       Не, врачей точно нельзя. Там же сразу на учёт в дурку, и прощай нормальная жизнь. Да и читал я, как с нарками обращаются – это же полный пиздец.       – У тебя мать медсестра же? Капельницу может поставить?       – Она точно не сможет, ты её сейчас при всём желании не растолкаешь, – блядство, у нас в классе хоть одна семья благополучная есть? – Я могу попробовать. Ты знаешь, чем прокапывать надо?       – Знаю, пошли.       – Штатив есть?       – Чё? – Он что, блядь, фоткаться собрался?       У меня препараты есть, это да. Предполагал же, что такая хуеверть случиться может. Хоть очень, конечно, и надеялся, что обойдётся. Но никакие штативы не покупал.       – Иди, я ща.       Приношу Егора в комнату. Раздеваю по пояс, слава богу, дышит. Даже в сознание приходить начал. Тупые торчки, которые думают, что, если этой хуйнёй передознёшься, то не сдохнешь. Кто им только в уши так красиво ссыт? Лука заходит через минуту с палкой в руках, на которую флаконы с растворами крепятся. Бля, ну логично, я о таком не подумал что-то. Интересно, а пакет ему зачем? Вынимает оттуда целый набор юного медика: перчатки, салфетки, жгут и дальше по списку. Расставляет на кровати и уходит в ванную. У меня вообще-то тоже всё это есть.       – Что капать будем? – кричит, пока руки моет.       Возвращается, и я показываю ему обычную пятипроцентную глюкозу, потому что колоть брату нейролептик не вижу никакого смысла. Он вон не буйный совсем, без психозов. Лежит, молчит, видимо, совсем хуёво, на то, что ему стыдно может быть даже не рассчитываю. В любом случае лишним прокапать его не будет. Лука кивает, надевает перчатки и начинает там что-то шаманить над флаконом. Когда из иглы жидкость на пол полилась, готов был ему подзатыльник прописать. Что, так сложно было кружку попросить? Иглу меняет на новую, перчатки тоже, ебать, это запарно всё. Жгут накладывает, обрабатывает руку, хмурится и напевать тихо что-то начинает:

Мир не злой, просто под ложкой накипело.

Себя сложно удержать, когда ладошка онемела.

Эй! Подскажите, возникла одна проблема:

Мы все ждём, вот только Элли не может найти, где вена.

      – Слышь, певец хуев, ты так-то в брата моего иголкой тыкаешь. Можно посерьёзнее?

       И ждём все мы, но Элли снова мажет мимо вены…

      Бля, я ему въебу сейчас. Для него это шутки всё тут, что ли?       – Не могу попасть, руку покажи другую, эта в дорогах вся.       Переходим со всей этой стойкой на другую сторону. И начинается всё по новой: игла, жгут, обработка, но на этот раз он и правда быстро справился. Убирает весь мусор и перчатки снимает, после чего в кресло садится и выдыхает.       – Спасибо, – не думал, что он помогать мне будет, мы же и не общались никогда с ним. Справедливости ради, с ним никто не общался. Ходил сам себе на уме всегда. Нос от всех воротил, вот и бесил многих. А тут, оказывается, не пидор прям уж совсем. – Ты скажи, как снять это потом всё, я справлюсь.       Объясняет мне подробно два раза, будто бы я уж совсем тупой, потом ещё и записать предлагает. Пиздец, неужели у людей такое плохое мнение о моих умственных способностях? Дима, вон, наоборот совсем считает.       – И в перчатках всё делай, пожалуйста, – ой, точно, вспомнил. Он же всегда брезгливый такой был. Его многие ещё и за это стебали. Не мог даже из бутылки одной попить с кем-то. – Не надо на меня так смотреть. Я серьёзно. Откуда ты знаешь, может, у него ВИЧ уже?       Вот это меня сейчас как ведром холодной воды окатили. Я об этом даже не задумывался. Блядь. Нахуя он меня на стрём подсадил? Смотрю на Егора и понимаю, что не переживу, если он умрёт. Это единственный светлый человек в нашей семье. И даже сейчас им остаётся, несмотря ни на что.       – Я пошёл, если что, звони, – протягивает мне свой телефон, видимо, чтобы я номер вбил, так и делаю, после чего сразу дозвон кинул.       – Спасибо. Я завтра эту хуету занесу.       – Без проблем.       Сажусь в кресло и тупо пялюсь на то, как капля за каплей раствор стекает из флакона. Память сама подкидывает образы этого мелкого зануды в школьные годы. Я хоть и не участвовал во всей этой коллективной травле, но и не помогал ему никогда. Тупо похер было, что у них происходит. У меня там свои дела всегда имелись. Бизнес с гондонами мутил. Хорошие, по-своему, времена были. Покупаешь в аптеке большую пачку за четыре сотки, а продаёшь поштучно. Один гондон – сто рублей. В чём прикол у всех был переплачивать? Ну, видимо, стрёмно в четырнадцать лет такое у тётеньки-фармацевта спрашивать. Нахера им, правда, они нужны были в таком возрасте, до сих пор не понимаю, ещё и в таких количествах. Забавно, а он ведь тоже покупал. Втихую, чтобы никто не спалил. Ему-то, может, единственному и правда перепадало тогда что-то с такой-то рожей смазливой. Хотя не, он же затюканный был.       Раствор заканчивается, пока во всех своих школьных воспоминаниях витаю. Закрываю винт, как показывал Лука, и делаю всё дальше по его же инструкции. Накладываю повязку и остаюсь в комнате брата на кресле. Здесь переночую, вдруг ему плохо станет.