Тёмная луна

      На листах тетради – россыпь дурного, наивного счастья.       «…основными характеристиками проклятых предметов, заключённых в…»       Сугуру приняли за маньяка-педофила =^ ◡ ^=       Ты долго это вспоминать будешь?       До конца наших дней       Пиши в своей тетради       Неа       – Годжо! Считаешь, Гето без тебя с конспектом не справится?       – Извините.       «…в зависимости от типа печати, освобождение может произойти по одному из сценариев…»       Ну у тебя и лицо было (⊙_⊙)       Да точно не такое       Такое, я видел       Зато пацана спас       Четыре часа в полиции       Хотели на ночь оставить между прочим       И как ты их уговорил?       Я умею быть убедительным       Хотел бы я на это посмотреть       Тогда арестуй меня       – Гето, Годжо! Моё терпение не безгранично!       – Извините, сэнсэй.       «…наиболее эффективным способом усмирения освобождённого проклятого предмета является…»       А та девчонка на тебя запала       Нихрена       Она тебя называла «Гето-сама»       Я её спас       Она у тебя номер взяла       Чтобы написать, исчезла проклятая метка или нет       Фотку пусть скинет       Она у неё на груди       Прям там?       Прям там       Так ты уже всё видел, получается. Тем более пусть скидывает       – Годжо, Гето! Последнее замечание вам!       Ты ей прям сиськи щупал? Почему не рассказал?       Ревнуешь?       А должен?       Нет. Напишу Чиё, чтобы выслала фото       Сугуру усмехается, видя, что Сатору, вообще-то, бесится. И у него даже не получается это скрывать. Он на том задании, после нескольких минут их совместного общения с Чиё, как с цепи сорвался, и по невыносимости превзошёл сам себя. Он огрызался, постоянно пытался поддеть, сыпал очень колкими и обидным шуточками. А девчонка, как назло, оказалась не промах, и отвечала ещё язвительнее, совершенно мастерски. И вместо того, чтобы получить помощь в изгнании проклятия, Сугуру бегал, как идиот, по всей заброшке и пытался разнять этих двоих, когда те уже почти вцепились друг другу в глотки. А всё потому, что девчонка выглядела, объективно, умопомрачительно. Когда Сугуру был в банде, они из-за одной такой буквально передрались с парнями с соседнего района. И он сам лично не особо этим интересовался, но даже до него в итоге дошли слухи, что та так ни с кем и не стала встречаться, переехав с родителями в Осаку.       Её зовут Чиё*. Так звали мою пра-пра-прабабку       Имя – не главное       Главное – проклятая метка у неё на сиськах, я уже понял       Сатору затихает, демонстративно не смотрит больше в его сторону, старательно записывая слова Яги. А тот, наконец, вздыхает с облегчением, перестаёт морщиться и делать вид, что не замечает их переписки. И минут десять в аудитории всё образцово-показательно, хоть рекламный ролик снимай. Но Годжо не был бы собой, если бы так просто всё оставил.       Расскажи мне, что у тебя было и с кем. Во всех подробностях       Охренел?       Ты мне желание должен. Это оно       Ручка замирает над листом, прекращая писать и конспект, и ответы для Сатору. Это не то чтобы проблема, да Сугуру и рассказывать особо нечего. Но это – очередной предмет из сундука с надписью «самое сокровенное». Куда Годжо запускает свои цепкие ледяные пыльцы так же, как в шкатулку с серьгами и цепочками у Сугуру в комнате.       – Годжо! Тащи свой стол вон в тот угол! Я не шучу! Живо!       Сугуру смотрит на возмущённо пыхтящего Сатору и невольно улыбается – голубоглазка, оказывается, ревнивый. И фантазией, похоже, не обделён, раз настолько интересуется личной жизнью Гето. Ну, да, Сугуру уединился в комнате с восхитительно красивой девушкой, и, как выяснилось, ощупал и осмотрел её грудь от и до. Но разве это повод?       Взгляд Сатору, изгнанного в дальний угол, красноречиво говорит, что да, черт возьми, это повод. И Сугуру, сдавшись, смотрит на криво расчерченный всяким посторонним конспект, на остро выведенные ряды букв и иероглифов. Пожалуй, есть в этом что-то. В том, как настойчиво и безоговорочно Сатору хочет получить себе его полностью, со всеми тайнами и скелетами в шкафах.       Сугуру смотрит на него лукаво, хитро, а потом кивает. И добавляет неслышно, одними губами:       – После занятий.       Перед ними золотом, багрянцем клёнов, остатками солнечного тепла расстилается осень. В её объятиях они нежатся, лёжа на тёплом толстом пледе в парке около колледжа, спрятавшись от всего мира за забором усыпанных рубиновыми ягодами кустов, смотря в высокое чистое небо позднего сентября.       Они оба читают, как ни странно. Сугуру древний трактат про барьеры, Сатору, лениво, свежий выпуск «Джампа», то и дело хмыкая, фыркая, посмеиваясь и издавая странные звуки, которые обычно бесят.       Но только не тогда, когда голова Сатору удобно устроилась у Сугуру на коленях. Когда пальцы неспешно, привычно перебирают белые волосы. Когда солнечные лучи пляшут на темных очках, ложатся на нос, скулы, губы. А Сугуру повторяет пальцами их путь.       – Это попытка избежать разговора?       Сатору смотрит на него испытующе, с лёгкой насмешкой в искристо-голубых глазах. Поцеловать его хочется до безумия, и на языке – предвкушение, томительное и колкое.       – Неподалёку от нас жила Рин-тян, – вздохнув, Сугуру начинает исполнять своё обещание. – Тихая такая, очень скромная. Её вечно все обижали. И как-то так получилось, что я её героически защищал, а она за мной из-за этого таскалась постоянно. Сёдзё-мангу читал же? Где главная героиня живёт по соседству с какими-то парнем с самого детства, они сначала гуляют вместе на площадке и в песочнице копаются, позже начинают держаться за ручки, проходят всякие любовные испытания вроде стервозной разлучницы и прочего, а в финале женятся? Вот у нас всё прям по этому сценарию шло. За исключением того, что никакого «сёдзё», как позже выяснилось, не было.       – Да ладно…       – Его на самом деле звали Ринтаро. И то, что он не девчонка, хрен знает сколько лет не замечал, наверное, только я. А я ещё думал: «И чего она никогда платья не носит?»       – Как можно этого не замечать?       Сатору по такому поводу, заинтересовавшись, не глядя откладывает в сторону выпуск «Джампа» и приподнимается повыше, будто боясь упустить хоть слово. Сугуру, посмеиваясь, продолжает:       – Ну, он мне нравился, и я как-то сразу решил, что это значит, что он – девчонка. В штаны к нему я не лез, а по остальному непонятно было: волосы по плечи, лицо, как у куклы. Он всегда очень красивым был, потому другие парни и издевались. А мать его с детства на всякие конкурсы пихала, и, в итоге, в начале средней школы пристроила в модельное агентство и буквально через полгода увезла заграницу работать. Мы переписываемся иногда, но у него там уже новая жизнь.       – Новый парень?       – И это тоже.       – А ты, значит, падок на внешность. Я так и думал, что ты со мной только из-за красоты! Никто не замечает мою ранимую душу и богатый внутренний мир.       Сатору картинно вздыхает и прикрывает глаза рукой, страдая. И Сугуру, может быть, повёлся бы, если бы не дьявольская улыбка на тонких губах. Желание попробовать её вновь зудит внутри, становясь непереносимым.       Он уступает ему, потянувшись вперёд. А Сатору вдруг отстраняется, рассмеявшись, падает вниз на толстый плед и, раскинувшись на нём чистым искушением, мурчит, хитро щурясь:       – Ты ещё не закончил. Были ведь и другие, верно?       – Был, – поправляет его Сугуру. – Ещё один парень. Буквально за пару месяцев до того, как я перевёлся сюда.       Спор есть спор, конечно. Он тогда проиграл, и слово своё собирался сдержать. Но вот оно Сатору надо? Зачем ему вообще все эти истории о бывших?       – Своё первое новорожденное проклятие я извлекал из его сестры, – выдыхает Сугуру, сразу ныряя в омут с головой. – Я только недавно своей силой нормально научился пользоваться, а ей в руки непонятно как попал проклятый предмет. Кандзаси, принадлежавшая какой-то там самоубившейся ойран**. Девчонка её, естественно, решила поносить. А разгребал весь этот бардак я.       – Ты тогда не знал, – скорее утверждает, чем спрашивает Сатору.       – Что потом так хреново будет? Не знал. Просто понял, что смогу, и сделал. А потом неделю у них дома провалялся в отходняках, а он воспользовался шансом начать общаться со мной ближе. Хотя я и до этого замечал, что он мной интересуется.       – Насколько ближе?..       – Не особо. Времени не хватило – меня быстро после этого случая в Дзюдзюцу забрали.       Ветер, тревожа кроны, срывает с них первые желтеющие листья. Подхватывает и несёт прочь, не отпуская, не давая упасть. Он ещё по-осеннему тёплый, но губы Сатору ледяные. Словно чешуя змеи, той самой, белой, что из легенд.       Они целуются жадно, жарко и умело. Наученные другими поцелуями, познавшие друг друга и идеально подошедшие. Знающие, где нужно сильнее, а где мягче, где стоит нападать, а где уступить. Сугуру пытается согреть своим теплом, подарить его часть, и, чувствуя отклик, понимает, что старается не зря. Под его пальцами кожа Сатору тонкая, бархатная, почти прозрачная в своей белизне. У висков под ней слегка виднеются едва заметные синие вены, и Сугуру касается их губами, прослеживает их путь до самых корней волос, а потом спускается вниз, припечатывая поцелуем пульс на шее.       Сатору – у него на коленях. Поднявшись, усаживается сверху, прижимается ближе, тянет прочь чёрную резинку с волос и зарывается в них носом, с шумом выдыхая. Его близость пьянит, его смелость выбивает из-под ног почву, утягивая в трясину, на самое дно, откуда уже никогда не выбраться. И Сугуру прикрывает глаза, упивается накрывающей тело крупной дрожью, а потом расслабляется и сдаётся.       Он чувствует касания каждой клеточкой своего тела. Они, как круги по воде, расходятся от эпицентра один за одним, постепенно угасая, пока спокойную гладь не потревожат вновь. А что случается, когда волны идут одна за одной? Сугуру попадает в свой личный шторм, в котором единственный якорь – шумное дыхание Сатору у него над ухом.       Его сердце щемит в груди и отчаянно колотится. Он не помнит, как оказался на пледе, прижатый сверху. Он хочет-хочет-хочет. И одновременно боится. Глупо, позорно, иррационально.       – Нет, – выдыхает Сугуру, ломая себя, ломая всё внутри, но останавливая Годжо, который настойчиво пытается снять с него штаны.       И тот останавливается.       Вот это – доказательство того, насколько всё то, что между ними, преодолело любые мыслимые пределы. Потому что Сатору, глава клана с малых лет, которому можно было всё и всегда, останавливается. Замирает, как получивший по носу пёс, и, уткнувшись лихорадочно горячим лбом Сугуру в плечо, отчаянно дышит.       Его пальцы точно оставят синяки. Они вцепились в бедра так, что действительно больно. И весь он, всемогущий Годжо Сатору, дрожит, давясь стонами.       – Сугуру…       Гето готов кончить лишь от этого голоса, с надрывом выдыхающего его имя.       – Я… – Сатору стискивает зубы, пытаясь совладать с собой, – ничего такого не буду делать. Я просто хотел…       Сатору тихо матерится и, выдохнув, заставляет себя чуть расслабить хватку. Перевести дыхание, немного успокоиться. И Сугуру думает о том, что это, наверное, как-то жестоко, но пересилить себя не может. Не может заставить себя не думать обо всём этом в каком-то истерично-трагическом ключе. Как будто он – принцесса, от невинности которой зависит судьба целого государства. Но одно дело поцелуи и тисканья в тёмных углах, и совсем другое – на самом деле, реально сделать это. Довериться другому человеку настолько, что больше, наверное, уже и невозможно. Дать ему в руки все козыри, все свои слабости разом. И, прикрыв глаза, просто ждать, что же он с ними будет делать.       – Ты боишься?..       Взгляд Сатору – паутина. В нём вязнешь до тех пор, пока не оплетает по рукам и ногам, и ты больше уже не можешь трепыхаться.       – Я понимаю, это всё для тебя… странно. Что ты в уличной банде был, что у вас там свои приколы на этот счёт. Но ты тогда сам попросил, и я решил…       «Тогда» – это на данный момент самый стрёмный эпизод их отношений. Когда Сугуру сначала поддался порыву, атмосфере шального возбуждения, и зашёл намного дальше, чем планировал. А потом запаниковал. И вроде бы пытался скрыть, но Сатору заметил. И сказал мрачно, что насиловать его не собирается. А он ничего даже не смог возразить, потому что на словах был смелый, да. Но когда дошло до дела, понял, что не готов.       Сатору вдруг усмехается. В его глазах вспыхивает озорное пламя, и, перекувыркнувшись, он одним движением оказывается снизу, спиной на толстом пледе. Он переплетает намертво, в замок, их пальцы. Он заводит руки наверх, распластывая Сугуру по себе, заставляя лечь и прижаться всем телом. Он откровенно, смело, пошло разводит в стороны ноги. Поднимает, обвивает ими бёдра Сугуру, вжимаясь. Тихо, едва слышно говорит:       – Я могу быть снизу. Это не проблема.       И внутри Сугуру вдруг всё замирает, застывает в хрустально-хрупком безмолвии.       «Неужели я действительно просто боюсь?..»       Он не боялся, когда лицом к лицу встретился с проклятием первого класса. Не боялся, когда против него выходили с битами и ножами. И он уже переживал столько боли, что член в заднице его едва ли впечатлит, даже если его выдерут насухую, разорвав всё, что только можно разорвать. Но Сатору ведь так не будет. Он по жизни эгоист и самовлюблённая скотина, но есть у него один пунктик – он реально заботится о тех, кто ему дорог. А то, что Сугуру дорог, уже понял бы и полный идиот.       У него впервые в жизни появился шанс быть с равным. Они вдвоём ведь, если захотят, смогут буквально что угодно, и некому будет им помешать Но что это тогда за чувство? То, что появилось сразу после ночи их первого поцелуя. Оно скалится из темноты каждый раз, когда Сугуру позволяет себе в Сатору затеряться. В его интонациях, в его глазах, насмешках и улыбках. В его будоражащем, до дрожи пробирающем голосе, которым он зовёт Гето по имени. Он никогда такого не чувствовал, и ради этого хочется весь мир перевернуть, наплевать на любые правила и устои. Он убьёт за Сатору, он умрёт за Сатору, он…       Он уже по уши и безвозвратно. Пора бы это признать.       В кустах раздается шорох, и за одно мгновение они с Годжо уже порознь. Сидят на пледе, как ни в чём не бывало, а Сугуру даже беспечно проглядывает трактат о проклятиях. Вышедший плюшевый медведь косится на них с прищуром, подозрительно. Ничего не делает, но и уходить не спешит.       У Яги это что-то нездоровое, на самом деле. Какой-то нереализованный потенциал вуайериста.       – Идём? – наконец, предлагает со вздохом Сатору, понимая, что от них явно не отстанут.       И Сугуру молча кивает, а потом не спеша собирается, удерживая на лице абсолютно нейтральное выражение. Он тянется к краю пледа, чтобы сложить его, и на миг его губы оказываются напротив уха Сатору:       – Приходи ко мне сегодня вечером. Сделаем это, серьёзно. Я буду ждать.       Он очень тихо, едва уловимо слышит удивленный, чуть дрожащий вздох Годжо. И воспоминание о нём не отпускают до самого конца дня.       Девушка, наверное, встречала бы Сатору в кружевном белье и чулках. Сугуру встречает в обычных черных штанах и футболке, с рассыпанными по плечам волосами, чуть влажными после душа.       Годжо шутит. С самого порога как зашёл – так и не замолкает. То одно, то другое, болтает и улыбается, а у самого голос подрагивает и предательски уходит вверх, совершенно непривычно.       – Давай я просто заткнусь, – опустив голову, бормочет Сатору, когда очередная его крайне остроумная шутка повисает в воздухе звенящей тишиной.       – Давай я просто тебя заткну, – мягко усмехается Сугуру и шагает ближе, прижимает прямо к краю стола.       Они целуются долго, но жутко неловко и неумело, словно разом растеряв все навыки. Сталкиваются зубами, носами, задыхаются и пытаются выровнять дыхание.       – У меня от волнения не встанет, – решает вдруг проинформировать Сатору, тяжело прикрывая глаза.       – Проверим?.. – Сугуру, фыркнув, тянет вверх свою футболку.       Столкнувшись кожа к коже, они замирают. Не в первый раз уже, но впервые точно зная, что дойдут до конца. А это – совсем иной уровень. Перед ним бы сохраниться, чтобы была возможность если не с первой попытки, то со второй, с пятой сделать как надо. Пройти уже этот чёртов квест, чтобы продвинуться дальше. Потому что первый раз – оно нихрена не круто, не страстно и не приятно. Сугуру хватало мозгов, чтобы это понимать. Он не будет рыдать от оргазма и стонать в голос, перебудив всю общагу. Сатору не будет двигаться в нём в идеальном темпе под идеальным углом, унося на вершину блаженства. Лучший исход сегодняшнего вечера – если у Сатору встанет и он сможет пристроить его куда надо. А дальше уже пофиг, они разберутся по ходу дела. Что-нибудь как-нибудь получится. Не они первые, не они последние.       – Завидую твоему телосложению, – тихо мурчит Сатору, уткнувшись лбом ему в плечо.       Его пальцы неторопливо, невесомо скользят по бокам, пробуждая волны мурашек.       – У тебя разве хуже?..       – Другое просто. Мне таким широким не быть никогда.       – Нравятся широкие парни?       – Мне ты нравишься.       Сатору замирает, пойманный врасплох собственным признанием. Его пальцы сжимают сильно, до боли, но Сугуру не замечает.       Да, об этом они не говорили. Вообще ни разу даже близко к этой теме не были.       – Ты, кстати, зря волновался, – Сугуру боится, что если он это не прошепчет, они дойдут до признаний. А он не готов к этому гораздо больше, чем не готов был к сексу. – У тебя встал.       – Ну, слава богу, – фыркает Сатору, всё ещё не отрываясь от его плеча.       – Идём, – Сугуру, решительно перехватив запястье, тянет за собой в сторону кровати.       Они ложатся неуверенно, неловко. Гето ёрзает, устраиваясь поудобнее, старается не думать, что меж его разведенных ног пристроился другой парень. Это и странно, и волнительно, и безумно, и возбуждающе.       – Можно?.. – спрашивает Сатору, осторожно дотрагиваясь до его члена.       – В твоём распоряжении, – Сугуру чувствует, как от этих слов кровь приливает к лицу.       Изучающие касания разгоняют пульс на максимум. Он и до этого был далёк от спокойного, но, оказывается, не на пределе. Кажется, что сердце больше не выдержит, потому что вот он – Сатору Годжо. В постели Сугуру, над ним, с его членом в руках. В голубых глазах всё те же звёзды, в них обжигающее пламя и яркие вспышки сверхновых. И один вот такой взгляд – он стоит всего. Что бы дальше ни было.       – Ты… серьёзно? – Сатору тяжело сглатывает. – Готов?..       – Через пару минут буду, – откликается Сугуру, выдавливая смазку на пальцы.       Он уже себя растянул, пока был в душе. Тоже не самые лучшие воспоминания в его жизни. Делать это одному – как-то тупо. А делать вместе с Сатору с самого начала он пока морально не готов.       – Давай. Вот так… блядь!..       – Ты как?       – Нормально всё. Я в порядке.       – Ты говори, если что. Я…       – Погоди секунду.       – Больно?..       – Нет. Просто… дай привыкнуть.       – Сугуру…       Годжо Сатору дрожит. Дрожит всем телом, прикрыв глаза и тяжело дыша. Он хватает воздух, старается справиться с нахлынувшей на него волной, но проигрывает, ничего не может сделать. И Сугуру его понимает. Он бы сам на его месте выступил не лучше. Он чуть сжимает его предплечья, осторожно приподнимает бёдра, поощряя двигаться, и, откинувшись на подушку, просто переживает несколько рваных, хаотичных толчков.       Боль – меньшее, о чём беспокоятся маги. Да её и нет почти. Так, слегка саднит растянутые мышцы. Скорее, просто непривычно, странно, некомфортно. И удовлетворение Сугуру чувствует больше от того, что они с Сатору, наконец, действительно сделали это. Прервали эти глупые месяцы тисканий, в которые от понятия невинности осталась одна формальность.       – Сугуру… – тихо зовёт, всхлипывает Сатору.       И Гето вновь сжимает его предплечья, чуть двигается, показывая, что готов. Он прикрывает глаза, максимально расслабляется, сделав глубокий вдох. Полностью сосредотачивается на Сатору, на ощущениях его рук на своём теле, на его сбитом дыхании, на тепле его прикосновений.       А тот очень тихо, коротко, сдавленно стонет. Толкается вперёд несколько раз, мелко дрожа. Тяжело дышит, замирает, весь напряжённый до предела, а потом, шумно выдохнув, ложится на Сугуру сверху, пытаясь прийти в себя.       – Чёрт… прости. Это было…       – Дай руку.       Сугуру прижимает её к своему члену. К счастью, Сатору уже успел немного попрактиковаться, и потому скользит пальцами уверенно, вполне сносно. Сугуру ему помогает и заодно учит, показывая, как ему обычно приятно. И в какой-то момент это становится действительно хорошо, так, что перед глазами всё расплывается, что бёдра хочется вскинуть навстречу, а с губ срываются тихие, чувственно-искренние вздохи.       Сугуру сжимает себя чуть сильнее, Сатору крепко, мокро целует его в губы и – всё. Это становится финальной точкой, после которой в памяти провал на несколько секунд.       И вот они уже оба лежат, тяжело дышат. Испачканные, вспотевшие, ошалевшие от наплыва чувств и эмоций. Наконец испытавшие, как это бывает – когда по-настоящему разделяешь всё на двоих.       – Я себе не так это представлял, – растерянно бормочет Сатору. – Позорище.       – Ты хотел часовой марафон устроить? – фыркает Сугуру, прижимая его к себе.       В общежитии привычная тишина. Она кажется невероятно уютной, правильной, глубокой. Словно они вдвоём – на дне океана, и лишь толща чёрной воды вокруг.       «Я люблю его. Реально, на самом деле люблю», – понимает Сугуру, и в этой мысли странная, болезненная обречённость. Как будто она – приговор.       Они лежат долго, молча, прижимаясь друг к другу. Переживают эту ночь и то, что случилось между ними.       – Эй, Сугуру… выйдешь за меня?       Сатору рассеянно перебирает чёрные волосы, пропускает их меж пальцев, тянет, то и дело накручивая отдельные локоны.       – Э-э… в Японии, вроде, запрещено.       – Поедем туда, где разрешено, – Годжо пожимает плечами, и лёжа это выглядит и ощущается максимально странно. Как и вся ситуация в целом.       – Слушай, шутка, конечно, на сто баллов, но...       – Я не шучу.       Сатору вдруг ложится так, что Сугуру уже не видит его лица. Утыкается носом ему куда-то в шею и оттуда глухо, едва разборчиво продолжает:       – Мы с тобой сильнейшие, понимаешь? Никого лучше нет и не будет. Мы с тобой весь мир можем завоевать, если захотим. Нас никто никогда не остановит. У нас всё будет. Всё, что захотим. Я это понял сразу, когда увидел тебя на первом задании. Мы будем идеальной парой.       – Оу, – Сугуру не может сдержать нервную улыбку, – так это брак по расчёту?       – А ты как думал! – хихикает Сатору в ответ. – Расчёт на то, что завоюем мир, а заодно заставим всех этих старикашек из Совета и Великих Семей захлебнуться желчью от злости. Ты прикинь, как они охренеют, когда это случится? Хочу засосать тебя прямо перед Ягой и увидеть его лицо в этот момент. Хочу, чтобы глава клана Камо застал нас трахающимися сразу после какого-нибудь задания в укрытом Завесой переулке. Хочу, чтобы о нас говорили на всех углах, обсуждали и осуждали. А нам было бы похер. Я хочу открыто ходить с тобой на все официальные мероприятия. Хочу отсосать тебе на заднем сидении авто, пока какой-нибудь ассистент терпеливо ждёт на улице, прекрасно зная, что происходит внутри.       Это всё – словно бред. Когда температура под сорок и ты лежишь без движения, а мозг рисует перед глазами, будто сумасшедший художник, извращённые картины реальности. Но даже во всём этом у Сугуру, на самом деле, есть одно желание. Давнее, очень личное, которое теперь, наверное, можно озвучить:       – Я… хочу сам проколоть тебе ухо и купить нам парные серьги, – решившись, тихо выдыхает он.       Тихий, довольный смех Сатору щекочет шею, рассылает по телу приятную волнительную дрожь, разгоняет ритм сердца. И Сугуру, чуть повернувшись, пьёт его с губ, вдыхает, сцеловывает, пробует на вкус.       – Это значит «да»? – не унимается Годжо.       – Это самое безумное, что я от тебя слышал, – фыркает Сугуру. – Тебя в твоём клане научили, что ли? Что если уж обесчестил девушку, то надо обязательно взять её в жены. Они тебе забыли сказать, что с парнями это не так работает?       А Сатору вдруг молчит. Долго, напряжённо. Воздух словно густеет, наливается свинцом и грозой. А под ребрами стучит, заходится, ломает грудную клетку дурное сердце. Болезненным, оглушительным стуком.       – Блядь… Это звучит как полный пиздец, – выдыхает Сугуру через паузу. – Но я согласен. Понятия не имею, как мы всё это организуем, но я готов попробовать.       Он не верит, что сказал это. И ещё больше не верит, что Сатору такое предложил. Нет, Гето знал, что он немного двинутый, со своими понятиями о том, что можно, и что нельзя. Но не настолько же!       – А что с именами будем делать? – Сугуру вдруг становится неожиданно легко об этом говорить. То ли потому, что в успешный исход не верит, то ли потому, что, напротив, верит на все сто. – Ты будешь Гето Сатору?       – У кого из нас клан, а? Мне фамилию нельзя менять. Так что, скорее, ты будешь Годжо Сугуру.       – Это так ты решил бороться с традициями?       – Ну, это другое.       Кажется, что закончится ночь – и закончится всё это. Исчезнет дымкой, как сон, оставив после себя невнятное послевкусие.       – Я тебя теперь так в телефоне запишу.       Сатору тянется к вороху кое-как побросанной одежды, копается в нём, и, наконец, достает телефон.       «Годжо Сугуру», – вбивает он, переименовывая контакт.       Сугуру, не оставшись в долгу, записывает его как «Гето Сатору».       Это забавно конечно, но…       – А если кто-то увидит?       – Пофиг. Я не собираюсь ничего скрывать.       И потом они засыпают. Совершенно не переживая о том, как это всё будет выглядеть утром для тех, кто увидит их выходящими из одной комнаты в повседневной одежде вместо формы. _______ *Чиё – имя, которое использовали в Японии с древности. С современной точки зрения атмосфера у него несколько архаичная. **Кандзаси – длинные шпильки, используемые в традиционных японских причёсках. Ойран – почти гейша, но с сильным уклоном непосредственно в торговлю собственными телом, а не песнями-танцами.