Тёмная луна

      – Кто это?..       Сугуру без особого интереса смотрит на четыре фотографии, разложенные перед ним. Все девушки на них – в традиционных ярких кимоно, аккуратно накрашенные, с собранными в замысловатый пучок волосами. Они сильно отличаются по возрасту. Младшей дай бог, чтобы лет семь-восемь, старшей же, наверное, около двадцати.       – Невесты Годжо Сатору, – чуть скрипучим, но твёрдым и уверенным голосом отвечает старик. – Вот эта и эта, – он тычет сухим пальцем в самую младшую и ту, что посередине, – главные кандидатуры. Юми из клана Камо, дочь главы. Родословную Куроды Кумико достоверно отследить не получилось, но в её семье за последние двести лет родилось трое очень талантливых магов.       Сугуру смотрит на фотографии. На сидящего перед ним старика. На Ягу, хмуро стоящего у двери, словно охранник, чья задача – хватать любого, кто попытается выйти без разрешения.       – Зачем… – голос всё-таки подводит, – зачем вы мне это показываете?       Старик молчит, хмурит кустистые белые брови и трет подбородок. Выдерживает паузу, видимо, этим пытаясь придать происходящему значимости, а потом, вздохнув, отвечает:       – Потому что на днях Сатору наотрез отказался от всех этих кандидатур. Сказал, что никогда не станет вступать в брак с женщиной.       Нет, Сугуру не кажется – окончание фразы старик действительно выделяет, глядя прямо на него. Внимательно, цепко, обжигая чем-то, от чего внутри неуютно и противно.       – При чём здесь я?..       – Хватит. Ваши отношения ни для кого уже не тайна.       Сугуру сжимает руки в кулаки, стискивает зубы. Нет, он не стыдится того, что между ним и Сатору. Но он прекрасно понимает, в каком направлении движется разговор, и поверить не может, что кто-то действительно, на самом деле собирается обсуждать это в таком ключе.       – Ты – разумный юноша, Сугуру, – продолжает старик, как ни в чём не бывало. – Не позволяй минутным увлечениям испортить ваше будущее. Магов очень мало, и такие, как вы с Сатору, несёте на себе бремя огромной ответственности. Я понимаю – вы ещё молоды, и пламя протеста может казаться вам привлекательным. Но подумай сам: Сатору – носитель уникальных генов, глава клана. У него есть обязательства перед магическим сообществом. Пока он этого, быть может, не осознаёт, но человеку его положения нужно проявлять благоразумие. Ему стоит выбрать подходящую девушку и, как только это станет возможно, жениться на ней. Глава клана Камо дал понять, что готов закрыть глаза на его пороки, если Сатору порвёт все непристойные связи и объявит о помолвке с его дочерью. Скажу прямо – для клана Годжо это огромный шанс породниться с одним из Великих Домов и, если родится достойный наследник, в разы увеличить свой авторитет и влияние. Такие возможности выпадают крайне редко, Сугуру. И ты, если действительно думаешь о будущем своего… друга и магического мира, должен принять правильное решение.       – Почему вы говорите об этом со мной?       Сугуру не узнаёт своего голоса. Он походит, скорее, на хриплое карканье. А сердце внутри бьётся суматошно, на пределе.       – Потому что ты – главная фигура во всём этом, – спокойно отвечает старик. – До твоего появления Сатору не проявлял таких… особенностей. Он знал, что со временем от него ожидают женитьбы, и он, хоть и не выбирал никого, но и не выступал против подходящих кандидатур. Ваши юношеские эксперименты, безусловно, могут быть весьма увлекательны, но, уверен, если ты скажешь ему, что хочешь их прекратить, Сатору быстро вернётся к привычному образу жизни. Мы понимаем, что тебе может быть некомфортно находиться с ним после этого в одном колледже, поэтому мы возьмём на себя переговоры с колледжем в Киото. Такого талантливого мага, как ты, они примут с большой радостью, и не будут задавать лишних вопросов по поводу твоего прошлого. Для тебя это хорошая возможность начать свой путь мага правильно, с чистого листа. И получить на этом пути нашу полную поддержку.       Всё. Вот это уже слишком, через край. Сугуру вскакивает с места, и его трясёт. У него нет сил удерживать привычную бесстрастную маску, тянуть губы в вежливой улыбке.       – Сатору – не племенной жеребец, – выдыхает он яростно, едва сдерживаясь, – а эти девушки – не кобылы! Благо магического сообщества?! Вы пытаетесь спарить двух магов, как лабораторных крыс! Об этом благе вы говорите? Об этом будущем?! Хотите убрать меня в Киото, а Сатору женить на восьмилетней девчонке!       – Сугуру, всё не так…       – Всё именно так! И от этого меня тошнит. Кем вы себя возомнили, что смеете…       – Сэнсэй, – вставая, с раздражением произнёс старик, – уведите его.       – Я не…       Над головой Сугуру копится чёрным пологом тьма. Стекает водопадом по плечам, рукам и ниже, окутывая всё тело. Беспокойно шевелятся на периферии его проклятия, потревоженные яростью и готовые убивать. Они просто ждут команды, одного-единственного короткого слова. И волоски на коже дыбом, а внутри – холод, словно всё сковало льдом.       – Я вас понял, – глухо, ломко произносит Сугуру. – И мой ответ: отъебитесь. И от меня, и от Сатору. В следующий раз я сдерживаться не буду.       Старик недобро щурится, сверлит полным негодования взглядом. Его ноздри раздуваются от гнева, но что-то предпринимать он не спешит. И Сугуру под этим взглядом отступает к двери, отмечая, что теперь Яга его, кажется, останавливать не будет.       – Сатору об этом разговоре я не скажу ни слова, – выдыхает он, касаясь дверной ручки. – Если у вас к нему есть претензии, выскажите их лично.       Из кабинета он вылетает, не видя перед собой ничего. Сбегает вниз по скрипучей деревянной лестнице на устланную потёртой плиткой дорожку и дальше, дальше, в длинные ряды старых строений, покрытых черепицей. Пока не оказывается в такой дали, что главное здание почти не видно, что не слышно ни единого звука, кроме шелеста крон деревьев. И там, наконец-то, выдыхает, берет себя в руки.       Сцена, которую он устроил – отвратительна. Пустые угрозы, грубые слова. Это не его методы, он никогда так не действует. Но вот, сорвался. Просто не смог сдержаться, выслушивая столько лживой, лицемерной чуши.       «Вот он, какой – мир магов, который Сатору хочет изменить…»       Теперь, наконец, многое из происходившего ранее обретает смысл. И Яга за ними бегал, будто нянька, потому что, видимо, честь главы клана Годжо пытался сберечь. И Сатору заговорил о женитьбе потому, что для него это, чёрт возьми, уже хрен знает сколько лет – реальность. На него, небось, чуть ли ни с младшей школы наседают, подсовывая все эти фотографии и ведя беседы о всеобщем благе. Как же противно!       Сугуру почувствовал, что его реально начинает тошнить.       «Да пошли вы все! – думает он, с размаху всаживая кулак в стену. – Нахуй идите со своим благом и своим будущим!»       К ногам Сугуру мелкой крошкой оседает каменная кладка. И, когда он уходит, успокоившись и взяв себя в руки, на бывшей ровной стене остаётся глубокий уродливый след.       Они целуются в пустой аудитории. У самой доски, где было написано что-то по-английски, а потом, посмеиваясь, долго оттирают форму от белых росчерков.       Они целуются в лабиринте проходов между зданиями, в окружении высоких стен и черепичных крыш.       Они трахаются в подсобке спортзала, на скрипучих матах, которые липнут к коже и отвратительно шуршат. Кончая, Сугуру нечаянно сбивает ногой швабру, и та падает с оглушительным грохотом, чудом не задев остальные.       Кажется, все без исключения студенты колледжа всё понимают. Но им никто, абсолютно никто ничего не говорит. Хотя они, наверное, немножко оборзели и немножко перешли границы.       Сугуру постепенно познаёт себя, и это – удивительные открытия. Он раньше, пока в уличной банде крошил кости направо и налево, и позже, пока уничтожал одно за другим проклятия, не мог даже подумать, что внутри него живёт такая невозможная, нелогичная, пугающая потребность быть нежным в моменты близости.       Может быть, только с Сатору – он не проверял с другими и не собирается. Но каждый раз, когда тот доверчиво подставляется ему, прогибается в спине, опираясь на руки, из Сугуру мигом уходит вся жестокость, вся злость и все его кровожадные мысли. И он целует крепкие плечи, шею, лопатки. Вылизывает поясницу и удивительные ямочки на ней. Всё ещё смущаясь, бережно растягивает, прислушиваясь к каждому вздоху, к каждому тихому стону, к каждому нечаянно оброненному слову. А потом долго, неспешно, основательно и глубоко толкается внутрь, от удовольствия прикрывая глаза.       Сначала Сатору просил не нежничать. Выворачивался, злился, скандалил в своей манере дивы, швыряя вещи и картинно хлопая дверьми. Но Сугуру сумел убедить его дать ему шанс, а потом довёл до оргазма один раз, второй, третий. Мягко оглаживая его бёдра и член, добивался полной нетерпения дрожи. Пытал неспешным темпом, в котором быстро научился попадать в самые чувствительные точки, выбирать самые правильные углы. И Сатору сдался.       Он просто растекался по кровати, прикрывал глаза и, расслабившись, позволял себя любить, позволял подталкивать к самым вершинам блаженства и нежить, баловать поцелуями и ласками. Он принял заботу Сугуру и позволил себе хоть иногда, но становиться не одним из сильнейших магов.       А потом Сатору, методом проб и ошибок, научился любить сам.       В том, каким он делал секс, в полной мере проявился его характер. Они ведь идеально подходили друг другу: Сугуру больше всего хотел любить, а Сатору желал, чтобы его любили. Без вопросов, без сомнений, совершенно покорно и полно, со всеми его капризами и желаниями. И доказывали это раз за разом.       Когда они немного освоились, когда ушли неловкость и смущение, Сатору первый раз связал Сугуру руки. Это вроде бы было в шутку, переросло вдруг из несерьёзной возни на диване. А потом Сугуру замер и забыл, что умеет дышать, когда Сатору склонился над ним, полностью потеряв контроль. Его взгляд плавил, его дыхание шумом отдавалось в ушах. Каждое его движение, властное и сильное, пробивало тело волной дрожи. А его укусы, смешанные с грубыми поцелуями, окончательно ставили точку, подводили зарисовку к финалу.       Гето тогда впервые услышал такие стоны Сатору. Агрессивные, искренние, ничем не сдерживаемые. С рычащими отзвуками, с бархатным подтоном. С ними Сатору, удерживая за стянутые ремнём руки, вколачивал его в диван, закинув смуглые ноги себе на плечи. Эгоистично, жёстко, грубо и сильно. И, вообще-то, частично больно. Через эту боль, искрами вспыхивающую при особо резких толчках, Сугуру и кончил, кусая губы и пытаясь выгнуться так, чтобы стало полегче. А вместо этого получилось, что Сатору нон-стопом принялся долбиться в какую-то одну точку, которая отключала мозг и оставляла лишь животные инстинкты. Под влиянием которых Сугуру бесстыдно, порнушно-пошло раскричался, не сумев себя сдержать и отдавшись накрывшей тело жаркой волне. А потом отлеживался, пытаясь понять, что вообще между ними только что случилось.       Они не обсуждали это. Просто приняли, как данность, оставили между собой и внесли в список нормы. Наверное, слишком смущены были, чтобы облекать в слова. Да и к чему слова, когда и так всё ясно? Двое сильнейших магов – они оба знали, что между ними нет места принуждению. Попробуй принудить того, от кого в ужасе шарахаются все без разбора проклятия. А значит они оба немножко извращенцы. И оба совершенно не против.       Это было время беззаботности, беспечности, бесстыдства. Когда на них махнул рукой Яга, махнула и Сёко, свернув наблюдение.       Это было время, когда Сугуру думал, что вся его интуиция, его опасения – бред. Что он был полным идиотом, когда тянул время и боялся непонятно чего. Ведь им с Сатору вместе было так хорошо, что всё остальное казалось не важным. Они были сложены вместе, как две детали одного паззла, как чёртовы банальные инь и ян – друг в друге, грань к грани, перемешавшись и пропитавшись желаниями, словами, касаниями. Они действительно идеально сплелись, растеряв и забыв границы, где начинается один, и заканчивается другой. И между ними просто невозможно, нереально было вклиниться никому и ничему.       Точнее, они так думали. А потом с ними случилась Аманай.       – Может, убьём их всех?       Фраза, которая не должна была прозвучать. На которую Сугуру тогда ответил на автомате, но внутри после разгромного, оглушающего, унизительного поражения уже осторожно, медленно начало проклёвываться что-то, чего раньше там никогда не было. Бесформенное, безликое, только пытавшееся начать обретать очертания. Оно ускользало, и Сугуру никак не мог его рассмотреть.       Они тогда с Сатору впервые поругались. Просто вдрызг, не жалея связок и слов.       – Люди просто идиоты! – орал Годжо, пиная стул в стену и разбивая его в щепки. – Они слабые, бесхарактерные, безнадёжные! Они грызутся, как пауки в банке! Они истребляют своих же, мрут сотнями. А мы их должны после этого защищать?!       – А ты предлагаешь убивать их просто так? Просто потому, что нам так захотелось? Чем мы тогда лучше проклятий?!       Но в своих словах Сугуру не чувствовал силы. В них не было той пронзительной убеждённости, которая сквозила в каждой фразе Сатору. А тот заводился всё сильнее и сильнее, кричал всё громче и громче, в итоге добравшись до истеричного:       – Они убили Аманай! Они аплодировали её смерти и улыбались! Как ты вообще можешь после этого быть на их стороне?!       И Сугуру просто ушёл. Он не смог оставаться и слушать то, что будоражило внутри новое, странное, неправильное. Он вновь и вновь уговаривал себя не воспринимать Сатору всерьёз, убеждал, что в том говорили злоба, глухое отчаяние, беспомощность. Его истеричность, в конце концов. Вот уж чего Годжо не занимать! Тот любил, словно специально, переходить границы, накручивать и накручивать, доводя Сугуру до белого каления. А потом раз – и схлынуло, как волна. И не осталось больше ничего.       Он был уверен, что и на этот раз будет также, что пройдёт время – и Сатору остынет и забудет. Они оба забудут, иначе никак.       Промучившись, среди ночи Сугуру почувствовал, что больше не может оставаться в своей комнате. Там, где из пустоты на него смотрело одиночество, где оно напоминало, что он остался без едва знакомой, но никак не желающей исчезать из памяти Рико. И что лишь чудом не остался без Сатору. Из-за всех этих людей, которых так обрадовала смерть невинной девочки. Из-за всех этих людей, ради которых Сугуру и все остальные маги каждый день рискуют жизнью и ставят на кон всё. Это ощущалось комом в горле, как-то болезненно и неправильно. И он очень хотел об этом поговорить.       Но не смог. Потому что, увидев его на пороге, Сатору тут же шагнул до предела близко, прильнул губами в очень бережном, полном покорности поцелуе. А потом, без слов, отдался прямо у двери, царапая пальцами деревянный пол и кусая скомканную одежду в попытке заглушить вскрики.       Его трясло. По призрачно-белой коже рассыпались мурашки, мокрыми были стрелочки серебряных ресниц. И Сугуру, проникая в него медленно, осторожно, невероятно мягко, вымывал из его сознания все дурные мысли, оставляя чистый лист. На нём, будто кистью по акварели, он рисовал новое своими поцелуями, касаниями, глубокими и чувственными движениями. Пытался убедить, что всё будет хорошо, что прошлое надо оставить там, за закрытыми дверями в обитель Тенгена. А Сатору постанывал, очень жалобно и тихо, а потом, в его объятиях, долго не мог успокоиться, лихорадочно целуя, будто в последний раз.       – Я не хотел тебя обидеть, – тихо сказал он, глядя своими невероятными глазами. – И я наболтал лишнего. На самом деле я так не думаю.       – Я знаю, – ответил Сугуру, чувствуя что-то странное, колючее в груди. – Мы просто злимся на то, что не смогли её защитить.       Он не спеша встал, небрежно собрал в пучок растрёпанные волосы. Потянул Сатору на себя, схватил с пола скомканную одежду.       – Пойдёшь со мной? – тихо предложил он.       И, подождав, пока Сатору оденется, вытащил его прочь из общаги.       Они шли в утреннем тумане, холодном и зыбком. Он капельками воды оседал на коже, и Сатору зябко ёжился, жался ближе. Не стесняясь, совал руку Сугуру в карман, беззастенчиво воруя тепло. А тот и рад был поделиться, усмехаясь себе под нос и крепко переплетая их пальцы.       – Это проклятия?.. – пораженно выдохнул Сатору, когда они остановились на берегу реки.       В рассветных лучах у кромки воды кружились, сияя, фиолетово-синие точки, похожие на россыпь драгоценных камней.       – Сам же видишь.       – Да, но…       – Хочешь покормить?       Сугуру поднял небольшой камень. Подкинул его на ладони, прикрыл на миг глаза, а потом, прицелившись, бросил его в сторону скопления сияющих точек. Достаточно близко, но так, чтобы не пришибить ни одну.       – Они что-то вроде паразитов, – пояснил он, глядя на то, как проклятия облепляют брошенный камень. – Слишком слабые, чтобы что-то сделать. Поэтому сбиваются в стаи и питаются остатками проклятой энергии. Всеми, что смогут добыть.       – А не вымахают? – с долей беспокойства в голосе спросил Сатору, заряжая камень и бросая его к реке.       – Если не будешь сдерживаться, то обязательно, – фыркнул Сугуру, прикинув, сколько проклятой энергии тот потратил только что.       Сатору обиженно фыркнул, однако пыл поумерил.       В рассветном солнце его волосы казались розовыми. Сугуру подумал, что, наверное, их вполне можно было бы в этот цвет покрасить. Яга бы точно взбесился, как и остальное руководство. А с Сатору станется ещё специально, из вредности, налепить каких-нибудь заколочек и стразов, просто потому что «ну кто мне что сделает?»       – Не знал, что бывают такие проклятия. Они же меньше комара.       – Ты их наверняка раньше встречал, только они выглядели немного иначе. Просто здесь, на территории колледжа, им особо не дают разгуляться. В городе они обычно собираются в большую стаю, и в особо запущенных случаях даже против мага первого класса способны выстоять. А этих я иногда рассеиваю, чтоб совсем не наглели. Директор просил присматривать.       – Ты сейчас так говоришь – мне их прям жалко.       – Это до поры до времени. Если бы я этим дал размножаться, ты б при встрече по-другому заговорил.       – Ты – само зло, Сугуру.       – Сказал маг, который несколько часов назад мечтал уничтожить человечество.       – Ну, не так глобально. Не всё человечество, а сотни две-три. Тех, которые особые мудаки и всё такое. Остальные-то нормальные.       Солнце медленно, постепенно поднималось всё выше. Алые лучи светлели, сменялись золотым, рассыпались по воде алмазными искрами, затмевая блеклые, ставшие почти незаметными точечки-проклятия.       – Я просто хочу, чтобы такого больше не было, – вдруг неожиданно жёстко, с напором произнёс Сатору. – Не хочу видеть смерть близких мне людей. Не хочу сожалеть о тех, кого не смог защитить. Я хочу стать сильнее.       «Если бы я был сильнее – она бы не умерла», – мысленно переводит для себя Сугуру.       Эту мысль он вполне понимает. Но почему-то ему кажется, что есть ещё что-то. Что-то, что он пока отказывается замечать.       Свои сомнения Сугуру топит в работе. Он берёт её столько, что другим магам ничего не остаётся. Он таскается на каждое задание, снуёт в свободное время по городу. Он ищет проклятия с упорством полицейской собаки, не обращая внимания ни на что другое.       Вперёд, Сугуру       Держи, не отпускай       Открой рот       Глубже, ещё глубже       А теперь глотай       Хороший мальчик       Он просто хочет, чтобы всё закончилось. Чтобы однажды они с Сатору проснулись и поняли, что им незачем и некуда бежать. Чтобы обленились в край, заскучав от ничегонеделания, пересмотрев все сериалы и фильмы. Чтобы никогда больше не думали, какой пиздец ждёт их завтра.       И ради этого он делает то, что считает правильным. Он выполняет свою миссию, он спасает простых людей. Он ради них пропихивает себе в горло эту дрянь раз за разом, видит столько мерзости, что пора уже сойти с ума. Может быть, он уже даже немножко, это сложно понять.       Им все довольны. Его хвалит Яга, его хвалят сэмпаи, его ставят в пример. И это – правильно, это так, как должно быть. Он будет лучшим выпускником, он будет лучшим магом, он будет жить с Сатору в одном доме с отдельным огромным гардеробом, где будет сто пар обуви, из которых только три – его.       К ним будут приходить Нанами с Ю. Эти два придурка пока, кажется, не поняли ещё, что к чему у них, но не поняли, на самом деле, только они, а для всех остальных уже всё давно очевидно. Между ними искрит воздух, и когда-нибудь полыхнет так, что видно будет из космоса. Но пока Ю делает вид, что вот он просто такой дружелюбный, открытый, прилипчивый любитель обнимашек. А Нанами притворяется, что не мечтает зажать его в углу и, крепко вцепившись в волосы, от души засосать так, чтобы Ю подсел на эти поцелуи сразу, с первой дозы.       А ещё у них с Сатору будут годовщины. На какую-нибудь из них он подарит Годжо огромный бдсм-набор, где с половиной предметов не разберёшься без специальной инструкции. А потом они весь его опробуют, от до. Конечно, не за один раз, Сугуру столько кончать не выдержит. Но постепенно пройдут всё. Может быть, даже то, что пока ещё Сугуру пугает.       Вот эта жизнь, эти планы, это всё – понятно, приятно и правильно. Но почему тогда сейчас он не может найти покоя? Почему сколько бы Сугуру ни делал, этого всегда оказывается недостаточно? Почему на каждый десяток проклятий его поджидает уже сотня новых? А желудок ноет, сжимается в спазмах глотка каждый раз, когда на руке скручивается плотный чёрный шар.       Отчаяние приходит, врывается, ломая двери, со смертью Хайбары. Тот умирает, чёрт возьми, на совместном задании с Нанами, и Сугуру охренеть как последнего понимает. Он один раз тоже был уверен, что Сатору мёртв, и мир схлопнулся, выцвел в тона серого за мгновение. Только вот Годжо потом ожил, он же грёбаный гений, надежда всего магического мира. А Хайбара нет, вот и весь разговор.       И Сугуру, стоя в морге над ледяным трупом, вдруг с ужасом, с обречённым отчаянием понимает, что эту гонку ему не выиграть никогда. Он может не спать и не есть, может потратить каждую секунду на свою работу – и добьётся лишь того, что когда-нибудь на этом столе окажется кто-то ещё из его друзей. А потом, однажды, и он сам. А потом, ещё немного позже…       Когда они оказываются с Сатору в одной постели, в тот же вечер, там впервые присутствует третий. В ней призрак Ю, улёгся между ними и щекочет затылок своим ледяным дыханием. Сугуру ощущает его кожей, он видит перед собой бледное лицо с впалыми глазами. И бесконечно падает, тонет, не в силах выбраться.       – Сатору… Цукумо мне сказала одну вещь, по поводу рождения проклятий. Что их источник – обычные люди, а маги проклятия не создают.       – И что?       – То, что ты сказал тогда после смерти Аманай…       – Я извинился.       – Да. Чтобы меня не злить. Но что ты думаешь на самом деле?       – Тебе что, спросить больше нечего? Решил мне на ночь глядя мозг вынести?       Сугуру хмурится, растерянно замолкает. Ему, вообще-то, понадобилось немало смелости, чтобы вновь поднять эту тему. Потому что того, что пробудилось внутри него, он сам боится. Оно настолько чужеродное, непривычное, неправильное, жестокое, что самому от себя тошно. И он думал, что, может быть, Сатору его поймёт, поможет справиться. Кто, в конце концов, если не он? Но тот молчит, будто ничего не случилось. И решительность Сугуру в этой тишине постепенно сходит на нет, уступая место привычным метаниям.       Он накрывает Сатору собой неожиданно. В один миг, с нечеловеческой скоростью. Просто наваливается сверху, прижимает к кровати, хватает за волосы и запрокидывает голову. Больно, жёстко, безжалостно кусает в плечо, оставляя кровавый след. С силой раздвигает колени, удерживает за головой его руки, вцепившись в запястья так, что точно останутся синяки. А в голубых глазах бьются удивлённо искры созвездий, от которых становится дурно.       Сугуру чувствует себя так, будто попал в центр урагана. В нём он теряется, боится задохнуться, боится остановиться и остаться один. На этой кровати, в этой ночи, в этой жизни. Он рывком прижимает Сатору к себе, ломает сопротивление, вновь метит зубами безжалостно, до металлического вкуса на языке. А потом, без паузы, резко пытается протолкнуться внутрь, овладеть и сделать своим одним сильным, грубым толчком.       – Сугуру!       По нервам бьёт болью, мир на миг плывет перед глазами, растекаясь цветными пятнами.       – Совсем охренел?!       Сатору под ним дышит загнанно, а смотрит с ужасом. На его плечах – потёки алой крови, а в глазах впервые колючее недоверие. Но оно там к месту, Сугуру заслужил.       – Что с тобой? – выдыхает Сатору, аккуратно из-под него выползая. – Злишься?       А Сугуру молчит, растерянно рассматривая разворошенные простыни. И пытаясь осознать, что же он только что пытался сделать.       «Давай, скажи ему! Скажи, что представил его на том столе в морге вместо Ю!»       – Прости, – Сугуру закрывает лицо руками. – Прости меня, я… не знаю, что на меня нашло.       Сатору не двигается несколько долгих мгновений, а потом, вздохнув, жмется ближе. Тихо, невесомо гладит по плечам, рукам, пальцам, будто вводя в транс, а потом шепчет на ухо:       – Ты, если злишься, словами говори, а не вот так. А если бы я ответил? Мы же тут половину Дзюдзюцу разнесём!       – Прости. Я просто…       «…не хочу потерять тебя, как Нанами потерял Ю»       Этой фразы Сугуру не произносит. Но Годжо, наверное, действительно умеет читать мысли. Потому что он вдруг расслабляется, теряет всю настороженность. Аккуратно укладывает Сугуру обратно в постель, укрывает тонким одеялом.       – Мы с тобой самые сильные, – тихо шепчет он, обжигая горячим дыханием. – У нас с тобой всё будет иначе. Не так, как у других. Веришь?       И Сугуру верит. Почему-то безоговорочно, абсолютно верит. А поверив, успокаивается. Смотрит на тонкие, остро вычерченные линии лица Сатору, на его изогнутые в мягкой улыбке губы, в его бездонные глаза. Ловит его прикосновения, холод его тонких пальцев, размеренное биение его пульса. И, окончательно сдавшись, постепенно, незаметно погружается в сон, надеясь, что завтра будет лучше.