За бетонными стенами

i’m just like you,

made by he

despised by they,

i’m almost me i’m nearly human look at me, i’m almost a human being

(Voltaire — Almost Human)

      Да что не так? Энви облокотился на перила моста. Пожалел он его что ли? Ещё чего. Энви уже давно разучился кого-либо жалеть. Он достал из кармана пистолет, занёс над водой и разжал пальцы. Пистолет разбил его отражение на тысячи брызг. Почему тогда? Весело ведь было, так? Энви растянул губы в улыбке, воскрешая в памяти вид человека, которого только что прикончил. Нелепая застывшая поза и этот вечно изумленно-испуганный взгляд. Все они одинаковые. Не видят дальше своего носа, а когда Энви тычет их этим носом во что-то выходящее за рамки их понимания, смотрят на него вот так.       Но улыбка надолго на лице не удержалась, сползла, как дешевый грим. Гораздо больше ему нравилось, когда они убивали друг друга сами. Разобщенные, раздавленные осознанием своей сущности. Да, тогда они были ничем не…       Лучше не думать. Энви помотал головой, отлип от перил и быстрым шагом направился к штабу. Лучше проверить, как там Ласт. Если прыткий подполковник смог от нее улизнуть, ей могло здорово достаться. И от этой мысли Энви даже будто полегчало. Придется ей побыть какое-то время объектом его острот.       Один из потайных лазов в штаб проходил через подвал резиденции Расса. Энви проскочил там, минуя проходную, чтобы не светиться лишний раз, пока не придумали удобную легенду об обстоятельствах смерти одного из офицеров.       Фюрерские охранники переговаривались вполголоса. Энви просочился за их спинами, отбежал на безопасное расстояние, где теплый свет из окон резиденции не золотил аккуратно подстриженный газон, остановился на границе темноты и оглянулся на окна. Что там внутри, видно не было из-за тяжелых штор, но Энви и так примерно себе представлял. Сидит где-то в своей уютной гостиной, посмеивается в усы и рук не марает. Скотина. Рядом эта вечно хлопотливая женщина, Энви за столько лет так и не запомнил ее имени.       Странно. Расс уже столько лет живёт со своей женой, а она вообще — человек! И его все устраивает, иначе давно бы уже избавился от нее и изображал всю оставшуюся жизнь скорбящего отца-одиночку. Почему ему можно быть гомункулом, но при этом получать всю ту любовь и нежность, что остальным никогда не светит?       Черная зависть сдавила горло стальной клешней, не давая даже вдохнуть.       Вот почему ему так паршиво, наверное. У подполковника все это тоже было, и даже теперь он это не утратил. Семья. Они будут любить его и после смерти. И Энви ничего не мог с этим сделать. Он был почти божество рядом с людьми, мог играючи решать, кому жить, а кому умереть, но все равно не мог чувствовать свое превосходство в полной мере. Потому что как бы он ни старался, он не мог лишить даже одного человека этой парадоксальной слабости, что делала их сильными.       — Заткнись, заткнись, — прошипел он, ударив себя по вискам.       Зря он отвлекся. Резко развернувшись, Энви зашагал, впечатывая подошвы в землю еще яростней. Он же шел к Ласт. Перебирая в голове варианты того, на что можно было отвлечься, он остановился на том, что не помешало бы еще замести следы того, что убитый что-то раскопал. Ласт вечно нудела ему, что надо всегда прибирать за собой. Что ж, в этот раз, возможно, стоило к ней прислушаться.       Здание штаба уже опустело. Энви прошел по коридорам, не таясь, быстро отыскал дорожку из капелек крови. Их уже явно кто-то видел, в тот момент рабочий день еще не закончился. По следам он дошел до комнаты, где все началось, и потерянно застыл на пороге.       Ни намека на карты, книги или потасовку. Ласт сама прибралась, не надеясь на Энви. И, надо сказать, в обычный день была бы в этом совершенно права. Энви вздохнул. Значит, и Отцу пусть сама докладывает. Отчего-то идти к нему совсем не хотелось. Но нужно было что-то делать, иначе настигали назойливые мысли. Но что? У него не было никаких… Точно.       Несколько коридоров, лестница. Энви замедлил шаг, будто поднимался на эшафот. На мгновение замерев в дверях, он все же прошел в столовую. Лунный свет выбелил столешницы. На кухне его ожидал поднос с давно остывшей едой. Энви остановился над ним как истукан. Ужасная идея. Худшая из возможных. Она заметит и начнет лезть со своими тупыми вопросами, заглядывать в лицо своими глазищами, трогать своими руками. Нежными руками с вечно холодными пальцами. Осторожно, ласково. Так, как никто никогда его — именно его — не трогал. Может, ему стоит пустить все на самотек? Сдаться в эти руки, и пусть плетет свои детские интриги и думает о нем что хочет.       Если ему нужно было утешиться в чьих-то объятиях, он находил способ. Но обычно это были объятия скованной ужасом жертвы или предназначавшиеся вовсе не ему.       С Амрит это едкое чувство гадливости от самообмана могло быть не таким острым. Она хотя бы точно знала, кто перед ней. Могла смотреть ему в глаза. И, возможно, в ее отношении было даже что-то настоящее.       Главное — не подпускать ее слишком близко.       Но, кажется, он уже подпустил.       У Энви бывало, что иногда эмоций было так много, что даже он, мастер их скрывать, не справлялся. Иногда он позволял кому-то их увидеть. Кому-то, кто потом не уходил живым. Но сейчас он старался держать лицо, дать себе последний шанс передумать, отступить.       Амрит считала его как раскрытую книгу.       — Что-то… — начала она, едва взглянув, и закончила уже утвердительным тоном, когда он грохнул поднос об стол: — Случилось.       Энви так и остался стоять, сгорбившись над столом.       Амрит подошла с опаской, будто приближаясь к опасному зверю. Он порывисто обернулся. Несколько лет назад точно такие же ишварские глаза смотрели на него также наивно и доверчиво — за секунду до того, как в них отразилось дуло его пистолета. А потом та малая, уже даже неживая, не существующая физически, стала символом сопротивления для сотен людей. Интересно, если бы кто-то чисто теоретически смог убить Энви — навсегда, окончательно — стал бы хоть кто-то мстить за его смерть? Или хотя бы вспоминать его?       Амрит опустила глаза, не показывая, что заметила сковывающую его нерешительность.       — Не трогай меня.       Но Амрит сделала еще один шаг.       — Только попробуй сказать что-нибудь мерзкое, и я убью тебя.       Абсурдное предупреждение было сказано таким серьезным тоном, что у Энви невольно дрогнули уголки губ в подобии улыбки. Амрит гипнотически медленно подняла руки и притянула его голову, уложила к себе на плечо, вздрогнув от шумного выдоха. Энви так и остался стоять в нелепой позе, держась одной рукой на стол и безвольно свесив другую. Он уткнулся носом ей в шею и закрыл глаза.

***

      — … и я попытался ему сказать, знаешь, забылся немного, а звуки совсем странные какие-то выходят. Видела б ты эти глаза, как он на меня посмотрел! Вскочил, за сердце хватается. И тут дошло: я же кот!       Амрит рассмеялась.       — Сдержаться не могу уже, а вместо смеха фырканье какое-то, глотка не приспособлена. Он пошел боком, боком, сам на меня пялится, — бам! — в косяк. Отец потом, правда, чуть не убил за то, что с ним все сорвалось. Подумаешь тоже, важная птица! Зато из комнаты на четвереньках смешно уползал.       Смеяться было необычно. У Амрит появился повод задуматься, и она пришла к выводу, что у нее до этой минуты, оказывается, не было повода. А это оказалось приятным видом взаимодействуя. Именно взаимодействия, потому что это Энви насмешил ее своей глупой историей. И это от ее смеха взгляд льдистых сиреневых глаз будто чуть потеплел.       — Надеюсь, ты ничего потом с ним не сделал? — уточнила Амрит, когда первый порыв веселья стих.       — А смысл? — отмахнулся Энви. — Даже времени тратить не стал.       Амрит даже не предполагала, когда с неделю назад спросила у него что-то по поводу прошедшего задания, а он ответил, а она опять спросила, и опять, и опять.       А вот то, что дремало до поры до времени внутри Амрит, протестующе взвыло в ответ на этот смех. Души ее философского камня. Все еще люди, все еще в каком-то смысле живые. У них появилась еще одна причина ее возненавидеть. Хотя и к ней, и к ним слово «жизнь» можно было применить лишь условно, все же условия ее существования были терпимее, и этого было достаточно. А теперь она еще и спелась с этим чудовищем, убийцей.       Они не собирались понимать, ради чего Амрит это делала. Выбраться? Оказаться подальше от Отца? Не дать ему воспользоваться ими снова ради какого-нибудь чудовищного замысла? Им было все равно по большей части. Что бы ни стало с Амрит, им своей жизни никогда не вернуть. Милосерднее всего было закончить их страдания, но умирать было так больно. Так страшно. Смогла бы Амрит сделать это сама? Должна ли она расплачиваться за случайность, по которой оказалась на своем, а не на их месте? Они не давали покоя днем, а ночью Амрит ждали сны. Сны о бесконечном море из песка, об обжигающем солнце. О шумных базарах, терпком запахе специй, о пыльных бурях, окрашивающих небо в красный. И о зачистке. Улицы, залитые кровью, будто кто-то щедро плеснул из ведра, заваленные трупами. Обожженными и замороженными, насаженными на металлические копья и каменные шипы. Такова алхимия, наука созидания. Такова цена отцова плана.       Чьи это были сны? Кого-то из них или Амрит — той, прежней? Или ей посылал их сам Ишвара? Вряд ли. Что может связывать ее теперь с божеством соплеменников? Не он создал ее, мерзкого голема из мертвого тела, набитого чужими душами. Что она такое, Амрит даже понятия не имела. Не та прежняя девочка, отловленная, как бродячая собака, где-то в трущобах Аместриса. Сколько от нее осталось, не знал, наверное, и сам Отец. Одно было известно точно: мертвых не воскресить, и Амрит нынешняя — нечто совсем другое.       Она уже не раз задумывалась о том, что именно составляет основу ее личности, если у нее нет собственной души. Является ли она суммой всех тех, кто заключен у нее внутри, или ее характер просто обусловлен нейронными связями мозга, который ей достался вместе с телом? Амрит пыталась найти аналогии с остальными гомункулами, но вопросов становилось лишь больше.       Она не могла представить любого из них частью Отца в прямом смысле. Они все были слишком разными, не повторяющимися буквально ни в чем. Имеющими собственное мнение и даже готовые Отцу противостоять, как наглядно показал один из них.       Сам Отец ей представился существом до крайности тщеславным. Завистливым и жадным тоже. Может, и остальное человеческое, от чего он так хотел отделаться, в нем присутствовало в какой-то степени. Избавился, как же. Но если так, почему тогда и создания его соответствуют своим именам? Самообман? Отец внушил им это?       Амрит распирало от любопытства, и не только потому, что кроме размышлений ей здесь было попросту нечем заняться. Ее по-настоящему занимали эти хитросплетения алхимии и биологии вместе с механизмами формирования характера и поведения. Но, конечно, не настолько, чтобы задерживаться тут ради этого.