За бетонными стенами

      Крик звонко гулял между блестящих круглых боков колб, реторт, отражался от латунных рычажков перегонных аппаратов, покрытых патиной бесчисленных экспериментов, дробился в хитросплетениях труб, где клубился пар. И назойливым, даже невыносимым шумом ввинчивался прямо в мозг Энви.       Энви часто доводилось слышать крики. Люди кричали от боли или от горя — пронзительно, жалко. Как правило, его не трогали эти крики. Он находил забавным то, как люди порой проявляли свои чувства. Что же было всему виной сейчас? То, что это делал не он? Или же то, что Амрит являлась не столько человеком, сколько в некоторой степени сородичем Энви? Существом, чья плоть, как и его, умела срастаться, затягивать раны, но при этом все так же чувствовала боль — остро, до тошноты, до безумия?       А может, туманные воспоминания, всплывающие, как пузыри в колбе с кипящим зельем: холодный стол, жгучий запах реактивов, чужие руки, сжимающие его запястья, и голос Отца, спокойный, как стук часового механизма: «Терпи. Это необходимо».       Смеяться больше не хотелось.       От того, как Амрит кричала не своим голосом, срываясь на хрип, выгибаясь, закатывая глаза и напрягая руки так, что, казалось, сухожилия вот-вот прорвут тонкую кожу, у него внутри все холодело. При виде ее тела, раздираемого алхимическими реакциями, сжимались зубы и нестерпимо хотелось разорвать ремни, которыми она была привязана к кушетке, заорать: «Хватит! Довольно!»       То, что Отец на ней испытывал, замедляло регенерацию, оставляя зияющие раны на теле открытыми. Амрит в очередной раз выгнулась на кушетке, обратив посеревшее лицо на стену позади. На лбу блестела испарила, а по вискам беззвучные слезы катились и терялись в волосах.       Слова застряли где-то в горле, ноги приросли к полу, и он был вынужден лишь беспомощно наблюдать, как Отец то вводит ей в кровь одну субстанцию за другой, то производит какие-то бесконечные замеры, то вдруг вскрывает грудную клетку, наблюдая, как судорожно бьется сердце и трепещут легкие.       Он орудовал так по-хозяйски ловко — точными, выверенными движениями, будто разбирал механизм, а не живое тело. Лезвие рассекало плоть, как пергамент, а пальцы, привыкшие к точности, даже не дрожали. Он совсем не обращал внимания на то, что делает это с живым существом. Не с пробиркой, не с книгой, не с какой-то очередной принадлежащей ему вещью, которую можно поставить на полку и забыть.       Энви застыл, сам напуганный этим внезапным приступом злости, не смея выдать себя. Ни одна мышца на лице не дрогнула, не шевельнулись пальцы, чтобы сжаться в кулаки. Потому что было нельзя. Если Отец что-то заподозрит о том невысказанном, неуловимом, что зародилось между Энви и Амрит, он запретит, отберет, уничтожит обоих. Отец никогда не допускал, чтобы у кого-то было нечто важное, чего нет у него. Особенно — чувства. Особенно — преданность не ему.       Энви осторожно закусил щеку изнутри до боли, до металлического привкуса. Чтобы отвлечься. Чтобы заглушить мысли, слишком дерзкие, чтобы развивать их дальше.       — На сегодня достаточно, — голос Отца прозвучал ровно. Он отошел к высокому столу, заваленному испещренными формулами бумагами. — Мне еще нужно будет обработать результаты.       Амрит не шевелилась. Только дыхание — частое, поверхностное — выдавало, что она еще здесь. Что она жива. Энви нерешительно взялся было за ремни на ее запястьях, передумал и для начала запахнул две половинки платья, в которое она была одета. Амрит, все еще лежавшая с закрытыми глазами и тяжело дышавшая, приподняла ресницы, мазнула мутным взглядом и, смирившись, устало прикрыла снова. Одежду Энви раздобыл по дороге во избежание возможных вопросов у Отца, но долго радоваться обновке Амрит не пришлось, уже через несколько минут ткань разошлась под лезвием скальпеля.       Непослушными руками Энви отстегнул наконец ремни, бросая нервные взгляды на Отца, но тот уже погрузился в бумаги. Его глаза бесстрастно скользили по столбцам цифр — ничто вокруг больше не существовало.       Обратно шли в молчании.       Темные коридоры убежища извивались лабиринтом. Амрит брела медленно, шатаясь, и упала бы, если бы буквально не висела у него на руке. Вроде бы люди называют это фантомной болью. Когда источника страданий уже нет — рана затянулась, кость срослась, — но потрясение так глубоко въелось в нервы, что заставляет мозг снова и снова проживать эти минуты. Тело помнит. Оно не верит, что мучения закончились.       Ощущая, как дрожит ее плечо, Энви отвернулся, смотря в сторону. В полумраке коридора их тени сливались в одну — искаженную, бесформенную, будто нечто, еще не нашедшее своей истинной формы.       Хотел уйти сразу, не задерживаясь, но Амрит нерешительно поймала его за руку. Ее пальцы скользнули по его запястью, легким, как паутина, прикосновением. Глаза, еще не высохшие от слез, блестели в полумраке. Он остановился, и Амрит сделала еще один крошечный шажок ближе. Она сжала его одежду, пряча лицо и мелко дрожа от пережитого ужаса.       Энви напряженно застыл. Руки его повисли в воздухе, неуклюжие, чужие, будто он впервые осознал, что они у него есть. Что с ними делать? Как это — прикасаться к кому-то не для причинения боли?       Но потом он вздохнул и медленно, будто боясь спугнуть, опустил одну ладонь ей на талию. Другой осторожно провел по волосам. Где-то вдали капала вода, отсчитывая секунды.       Пробуждение застало Амрит врасплох. В обычно промозглой постели было отчего-то тепло. Потом мозг различил такие детали как размеренное дыхание тела рядом и чужую тяжелую руку на талии. Сердце камнем ухнуло вниз. Амрит осторожно потянулась, прислушиваясь к ощущениям. По крайней мере, одежда была на месте. Или то, что от нее осталось. Кровь бросилась в лицо. От боли не осталось и следа. Но от этого — от чужого тепла, от тяжелой руки, бесцеремонно охватившей ее талию, — хотелось завопить. Или исчезнуть.       Она прикрыла глаза, пытаясь собрать обрывки воспоминаний. Энви привел ее вчера. Она вцепилась в него, не дав уйти. Потом... кажется, он довел ее до кровати, чтобы просто уложить, а она...       Амрит сжала зубы.       ...а она вцепилась снова.       Медленно, с остановками, Амрит выскользнула из-под его руки. Потом перевела дух и, стараясь не дышать, перелезла через него. Каждое движение отзывалось гулким стуком крови в висках. Ее колено на секунду коснулось матраса рядом с его бедром — слишком близко, слишком рискованно. Она зажмурилась, ожидая, что он схватит ее за лодыжку, вцепится, не даст уйти...       Но он лишь вздохнул во сне.       Расстояние до двери казалось бесконечным. Амрит преодолела его на цыпочках, сердце колотилось у горла. Рука дрожала, когда она потянула дверную ручку.       Закрыто.       Шепотом выругавшись, Амрит прижала ладонь ко лбу. Когда он успел? Вставал ночью, пока она спала, запер дверь — и улегся обратно, как ни в чем не бывало. Она сжала кулаки, ощущая, как по спине бегут мурашки. Он же так старательно изображал, что хочет уйти...       А теперь — что?       Даже если суметь достать ключи из его руки, даже если она сможет открыть дверь, не разбудив его, убежище огромно. Каковы шансы добраться до выхода быстро, не попавшись химерам, другим гомункулам, проснувшемуся Энви? Если провалить эту попытку, другой уже не будет никогда. Нужен более надежный план. Более подходящий момент.       Чем дольше тянулась подготовка, тем слабее становилась ее решимость. Страшно было одним движением перечеркнуть столько стараний разом.       Тем более, что ледяная стена между ними стремительно таяла. Оказалось вдруг, что Энви умеет не только руки распускать, но и поддерживать диалог. Не всегда без едких выпадов, но рассчитывать на его вежливость было бы глупо.       Он мастерски уклонялся от прямых вопросов — мог часами мусолить тему, ни разу не ответив по существу. А если Амрит слишком настойчиво копала, получала щелчок по носу — иногда буквальный. Но иногда... иногда он увлекался, выбалтывая то, что Амрит знать не полагалось. Они частенько коротали время за тем, что Энви сетовал на тупых солдат, на неких неугомонных Элриков, что суют свои длинные носы куда не следует, а убить их нельзя, на людей в целом, а Амрит сочувственно поддакивала. Однажды он даже выразил недовольство Отцом.       «Терпи, — сказала она себе, с горестным вздохом прислоняясь лбом к двери. — Терпи».       Лучше всего было вернуться, пока он не проснулся. Амрит осторожно прокралась к кровати и присела на краешек в некоторой растерянности. Настолько это было неправильно, что он сейчас мирно спал в ее кровати. Не понял ли он ее каким-то образом превратно? Или это она сама себя не понимает?       Амрит провела ладонью по лицу, ощущая, как мысли путаются, как клубок ниток, который она никак не может распутать. Может, и нет случайности в том, что насколько они сблизились. Может, Амрит настолько необходим кто-то рядом. Живое тянется к живому. Даже если это живое — колючее, опасное, непредсказуемое. И она ничего не сможет с этим поделать, пока еще способна осознавать себя и чувствовать холод, боль, разочарование и одиночество. И надежду.       Воображение живо нарисовало Энви в каких-то сантиметрах от нее. Длинные волосы торчат во все стороны, глаза закрыты, трепещут ресницы, на лице — расслабленно-спокойное выражение, мерно вздымается грудь. Амрит и раньше подмечала, что при всех своих недостатках Энви был хотя бы красивым. Ему даже шло это вечно надменное выражение лица с правильными чертами, а нелепая одежда позволяла во всей красе оценить рельеф мышц и отточенные, хищные движения гибкого тела. Амрит поняла, что отчего-то раскраснелась. Можно ли осмелиться?.. Она медленно протянула руку и, не давая себе времени на раздумья, как в пропасть с разбегу, осторожно прикоснулась, нащупала кончиками пальцев волосы, повязку, ухо. Положила ладонь на скулу, нежно погладила большим пальцем. Услышала, как он на миг задержал дыхание, и тут же теплая ладонь легла на ее руку сверху.