За бетонными стенами

(The Envy — Never Wanna Lose This Feeling)

      Приходя сюда, Энви все чаще задерживался на час, на несколько, на всю ночь. Было что-то необъяснимо уютное в том, чтобы лежать рядом с теплым телом, поддерживая вялую беседу и тактильный контакт.       Не это ли то, что люди с таким трепетом зовут семьей? У него был Отец, братья, сестра — но даже с ними он до конца не понимал, в чем прелесть сбиваться в кучи и плодиться. Теперь стало понятнее. У него никогда не было кого-то, просто находиться рядом с кем было бы приятно. Энви мог годами не видеться с любым из тех, кого называл семьей, и не испытывать от этого ни малейшего дискомфорта. С Амрит было по-другому. При разлуке с ней даже на несколько дней он ощущал пустоту внутри, будто у него забрали нечто важное. Он лежал головой на груди Амрит и слушал ровный, неторопливый стук ее сердца.       — К чему такая секретность, кстати? — спросила она, перебирая длинные пряди волос. — Прокрадываешься тайком, выключаешь свет. Ты делаешь из этого всего такую тайну, будто тебя как минимум убьют, если узнают.       — Ты серьезно спрашиваешь?       Энви не хотелось разговаривать. Придумывать убедительную отмазку, чтобы она отстала, казалось слишком утомительным.       — О, конечно, как я могла забыть, что Отец видит в тебе не живое существо с потребностями, а лишь инструмент для исполнения своих желаний…       — Вот опять, — Энви закатил глаза и повторил, как терпеливо объясняют прописную истину маленькому ребенку: — Ты никак не возьмешь в толк, что мы не люди, чтобы судить о нас по человеческим меркам.       — Ах, простите, мистер Высшее Звено, — хмыкнула она.       Энви отлично понимал, к чему эти разговоры. Настроить его против Отца, какая глупая затея. И все же, как он ни сопротивлялся, ее слова не могли не заставлять его задумываться, и выводы удручали сильнее с каждым разом.       Разговор угас, и теперь лишь ровный гул подземелья нарушал тишину — если не считать размеренного стука ее сердца. Если уж она открывает рот, пусть делает это для чего-то приятного. Повинуясь давнему импульсу, Энви приподнялся и медленно потянулся туда, где в темноте должно было быть ее лицо, мазнул носом по скуле, прикоснулся губами к шее, удовлетворенно отмечая, как ее пульс становится чаще.       Амрит не выдала себя ни единым движением, продолжая полулежать неподвижно. Лишь учащенное дыхание выдавало ее. Энви поцеловал ее чуть выше, ловя губами пульсирующую вену, затем еще раз — уже у самого уголка рта, чувствуя, как дрогнули ее губы.       Ее ответный поцелуй был робким, неуверенным — и от этого еще более волнующим. Энви чувствовал, как она прислушивается к каждому новому ощущению, словно боясь пропустить что-то важное. Ее пальцы дрогнули, коснувшись его плеча — легкое, почти случайное прикосновение, готовое в любой момент исчезнуть. Но не исчезло. Наоборот, стало увереннее, смелее, теперь уже сознательно исследуя рельеф его кожи.       С каждой секундой Энви терял остатки самообладания, уже помыслить не мог о том, чтобы остановиться. Он исступленно оглаживал ладонями ее спину, лопатки, вжимая в себя хрупкое тело, пытаясь запечатлеть в памяти каждую секунду на все долгие годы, что ему предстоят.       Ему хотелось остаться, застыть в этом моменте, как муха в янтаре. Энви знал, что все хорошее заканчивается рано или поздно. Чаще — рано. Это было одним из первых уроков, которые он усвоил в своей жизни. Сейчас он превратился в жадного собственника, не желал делить свое неповторимое больше ни с кем, жаждал единоличной и безраздельной власти. Казалось, прикажи ему Отец сейчас отпустить или убить ее, он бы ни за что не сделал ни того, ни другого.       Конечно, он не мог в полной мере рассчитывать на ее искренность. Забавно. У него была фальшивая внешность, фальшивая личность, а теперь были и фальшивые отношения. Но что удивительнее всего — это его собственное равнодушие к данному факту.       Амрит играла свою роль безупречно, с таким мастерством, что порой он готов был ей поверить. И разве этого недостаточно? В мире, где люди и даже целые государства были искусной подделкой, ее игра казалась едва ли не самой достоверной вещью из всех, что он знал.

***

      — Так себе было зрелище, а? — поморщилась Ласт, когда молчание стало невыносимым. Ее лицо, окрашенное лучами заходящего солнца, казалось еще бледнее, чем обычно. После этого события, безусловно потрясшего всех присутствующих, глоток свежего воздуха был не роскошью, а необходимостью. Ласт собиралась на задание, а Энви просто поплелся следом, будто так и было задумано.       — Напротив, — мрачно оживился он. — Давно интересно было, для чего нужна эта штуковина. А как он орал…       Ласт снова уставилась на город, пропуская мимо ушей его браваду. Они облюбовали эту заброшенную колокольню лет пятнадцать назад, когда ее закрыли на реставрацию с концами. Милитаристскому государству не было дела до архитектурного наследия столицы. Башня тихо доживала свои последние годы, скрипя оседающими перекрытиями, давая приют голубям да двум гомункулам для задушевных разговоров.       — Не боишься когда-нибудь оказаться на его месте?       — С чего бы мне? — хмыкнул Энви.       — Давно хотела с тобой обсудить кое-что, раз уж мы сейчас далеко от убежища. — вкрадчивым голосом начала Ласт.       — Прайд?       — Занят. У них сегодня прием для генералов.       Энви кивнул.       — Так вот, — продолжила Ласт, — ты ведь прикрыл ту камеру, я еще в прошлый раз заметила. Решил обратить наказание себе на пользу?       Уголок ее рта дрогнул в хитрой полуулыбке. Прищуренные глаза изучали его реакцию, словно пытались прочитать между строк.       — На что это ты намекаешь? — он угрожающе понизил голос.       — Да брось, Энви, — рассмеялась женщина. — Я понимаю. Кому, как не мне, в конце концов, понимать? Разве что… Не безопаснее ли было бы развлекаться где-то на стороне?       — Да не развлекаюсь я! — вспылил он, отворачиваясь. Ласт ухмыльнулась, заметив, как у него порозовели уши. Забавно, как он, разменявший уже несколько человеческих жизней, оставался вечным подростком рядом с ней, немного более опытной в жизни, куда более опытной в амурных делах. Поэтому иногда Ласт позволяла себе немного подурачиться с ним.       — Так ты еще и через силу? — продолжила она ядовито-сочувствующим тоном.       — Заткнись, — Энви метнул в нее взгляд, от которого мог бы вспыхнуть порох. — С каких это пор ты озаботилась моим благополучием?       — Мы неплохо сработались, — улыбнулась Ласт. — Разве этого недостаточно?       Она немного помолчала, наблюдая, как сгущается темнота на востоке, и продолжила:       — Отец редко выходит за пределы зала или лаборатории, а Прайд едва ли бывает в убежище так часто, чтобы заметить подобную мелочь, но впредь я бы советовала тебе быть осмотрительнее и не играть с огнем. Сам знаешь, стоит кому-то заподозрить, что не все твои действия направлены на достижение нашей общей цели…       Фраза повисла в воздухе незаконченной. Энви хмуро наблюдал, как ветер играет ее волосами, заставляя темные пряди танцевать в последних лучах заката, не зная, что это их последний разговор.       Потом Ласт ушла, Энви проводил ее взглядом по площади до угла здания, затих цокот каблуков по брусчатке.       Они с Ласт и правда неплохо сработались. Энви смутно помнил свои первые годы, но вот что было точно — так это бешенство, до которого его доводила эта улыбочка на красивом лице, сулившая ему издевки или нотации на правах старшей.       Особенно ярко всплывал один момент — переломный. Когда он узнал про ее тайные свидания с тем болваном, который так и не понял, что ее татуировка — не украшение, а клеймо. Энви уже рисовал в голове планы шантажа, как вдруг... Ласт прикрыла его перед Отцом после серьезного провала на задании. Примерно тогда, наверное, Энви понял, что он не один, а они вдвоем между молотом и наковальней — между Отцом и целым миром.       Уходить не хотелось. Предаваясь воспоминаниям, Энви наблюдал, как сумерки наползают на город, выплескиваются из узких переулочков, разбиваясь и отступая перед зажигающимися фонарями. Из-за плоских крыш показался краешек полной луны, а он все еще стоял, продрогший и задумчивый. Круг ночного светила был рыжеватым, пока оно набирало свою высоту.       У него было ощущение, что в его жизнь, застоявшееся десятилетиями болото, нагло вторглось что-то совершенно новое, доселе невиданное, способное все перевернуть и вывернуть наизнанку. Энви сжал кулаки, чувствуя, как в груди разгорается странное, почти забытое чувство — что-то между надеждой и ужасом.       Даже если сделать это нелепое, безрассудное предположение, что он может…       …сбежать.       Одно только это слово, промелькнув в сознании, заставило сердце бешено колотиться.       Даже если просто предположить. Сколько он сможет скрываться от Отца? А если тот осуществит свой план, став еще могущественнее? Выжав досуха эту страну, он пойдет дальше, и нигде в целом мире от него не будет укрытия. Гриду удавалось скрываться сто лет, и все же его нашли. Нет, все это глупые, глупые и опасные мысли, как ни посмотри. От Отца не убежать.       К тому же, он не оставит старушку Ласт, а она бежать ни за что не согласится. Это Амрит — сумасшедшая девчонка, которая ничего в жизни не знает. Энви со смешком представил, как мог бы завести подобный разговор с Ласт. Она разве что посмотрит на него из-под выразительно приподнятой брови и отпустит пару комментариев о том, где в его теле расположен центр принятия решений (не в голове).       Нельзя. Нельзя даже думать об этом. Всего лишь мимолетный бред, вспышка слабости — не более того. Это исчезнет, как исчезало всё хорошее в его жизни. Закончится и затеряется далеко в прошлом, покроется пылью времени.       Но сейчас... Сейчас мысль застряла в горле колючим комом, царапая изнутри острыми краями, отказываясь быть проглоченной. Как навязчивый мотив, она крутилась в голове, разжигая воображение картинами другой жизни. И Энви уже не мог перестать об этом думать. Мог отказаться, но не забыть.       Энви смотрел на луну, а видел большой зал, чан для переплавки, раскаленный докрасна, пышущий жаром. Видел смерть. Он частенько отбирал чужие жизни, но, пожалуй, пока не готов был подставлять под удар свою собственную.