За бетонными стенами

(Sixx: A.M. — Life Is Beautiful)

      — Ласт была убита в зале Третьей исследовательской лаборатории Огненным алхимиком. — Сухо отчитался Расс. Энви будто под дых ударили. Смысл слов «Ласт» и «была убита» никак не хотел складываться для него в одном предложении. Ласт была одним из незыблемых столпов его жизни, почти как Отец.       Ласт.       Была.       Больше не будет, потому что невесть что о себе возомнивший человечишка убил ее. Огненный алхимик. Энви видел его в действии. Беспощадное пламя, пожирающее ткань, плоть, кости. Он сжигал Ласт этим пламенем, выжигая души ее философского камня одну за другой, пока они не закончились.       — Они прошли дальше?       — Нет, — Расс отвечал с привычной бесстрастностью. — Рой Мустанг и его подчиненный были серьезно ранены.       Он говорил что-то еще, но Энви, будто оглушенный, уже не слышал ничего. Она умирала за Отца на его идиотском задании, обугливалась до костей раз за разом. А Расс просто стоял. Наблюдал. И все, что интересует Отца — это успех задания?!       Энви прекрасно понимал — здесь не место сантиментам. Так было с самого начала: они орудия, а орудия не оплакивают друг друга. Но ему казалось, что Ласт была достойна большего уважения, чем упомянуть о ее смерти как о неприятном недоразумении.       — Мы должны отомстить за нее! — выкрикнул Энви, прежде чем успел сообразить, что делает. — Я лично порву Мустанга на мелкие…       — Нет.       Отец прервал его с той интонацией, которой обычно останавливают детей, лезущих во взрослые разговоры. Его взгляд — тяжелый, не терпящий возражений — невольно заставил Энви втянуть голову в плечи.       — Мустанг — кандидат в ценные жертвы, а времени у нас осталось мало. Тебе, ли, Энви, упустившему одного из кандидатов, говорить такие вещи?       Энви стиснул зубы до боли, чтобы не огрызнуться. Сколько можно тыкать ему в лицо тем провалом? Он только и слышит: кандидаты то, кандидаты се. Будто кандидаты важнее их всех. Будто тот факт, что Ласт — больше — нет, невыносимый факт, неподъемный и неуместимый в голове, для Отца ничего не значит. Будто её смерть — всего лишь досадная помарка на полях его грандиозного замысла.       Из темного угла донеслись приглушенные всхлипы. Энви резко повернул голову — там, съежившись в комок, сидел Глаттони. Этот дурачок, таскавшийся за Ласт, потому что был слишком скудоумен для самостоятельных заданий. Он плакал. Губы Энви искривились в болезненной гримасе. По нему бы так не плакали. Даже Глаттони. И Амрит, наверное, тоже. Хотя нет, вот Амрит — пусть плачет. Вдруг с неожиданной яростью он поймал себя на этой мысли. Ему внезапно страстно захотелось, чтобы хоть кто-то, хоть одно живое существо в этом проклятом мире оплакивало его так же искренне, как этот идиот Глаттони сейчас оплакивал Ласт.       В уголке рта появился солоноватый привкус — он до крови закусил губу, подавляя странное чувство, одновременно похожее и на зависть, и на стыд, и на что-то ещё более горькое.       Внезапно перед ним разверзлась бездна — холодная, неизбежная, о которой он раньше лишь смутно догадывался. Всю свою долгую жизнь он наивно полагал, что верная служба Отцу — это броня, защищающая от всех бед.       Теперь возможность собственной смерти предстала перед ним во всей своей жути. Грид предал Отца и был уничтожен. Ласт служила Отцу, как верная ищейка, и погибла от рук людей. И Отец... даже бровью не повел.       Жестокий парадокс огненным клеймом выжегся в сознании: верность не гарантирует жизнь, предательство гарантирует смерть. Они всего лишь расходный материал в великом замысле.       Энви вдруг с болезненной ясностью осознал, что не хочет бесследно исчезнуть по очередной прихоти Отца, как и появился. Он всегда считал преданность Отцу чем-то врожденным, заложенным в каждого гомункула с момента появления.       Грид стал первым тревожным звоночком. Он оказался слишком ненасытным, слишком... человечным. Тогда Энви еще мог списать это на изъян в создании. А потом появилась Амрит.       И до Энви, кажется, начало доходить. Отец просто не успел обработать ее должным образом, не смог по стечению обстоятельств подготовить ее, как готовил каждого из них, с постоянством умелого стратега исподволь внушая добродетель покорности и преданности. И теперь Энви стоял на краю ошеломляющего откровения: его преданность никогда не была его выбором.       Мог ли Отец допустить ошибку? Неужели никогда не допускал мысли, что даже самый выдрессированный пес однажды может задать простой вопрос — «почему?» И этот вопрос, подобно семени, уже давал первые ростки в сознании Энви.

***

      На Энви уже в который раз просто лица не было. Он приходил чернее тучи, почти не задерживался дольше положенного и не вступал в разговоры. Казалось, все ее хрупкие достижения рассыпались в прах, возвращая их отношения к первой встрече. Амрит кусала губу, наблюдая за ним украдкой. Какая ирония — стоило ей поверить в успех своего плана, как все рухнуло из-за одного его каприза. «Ну и что?» — мысленно пожимала она плечами, стараясь заглушить досаду. Придумает новый план. Уже придумывала же.       Но что-то было не так.       Она ловила моменты, когда Энви думал, что она не смотрит. Как его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Как взгляд терял привычную холодность, становясь... растерянным? Нет, это было что-то глубже.       Амрит охватило странное щемящее чувство — не раздражение, а почти... беспокойство. Этот чертов гомункул вел себя не просто как обиженный ребенок. Что-то глодало его изнутри, что-то серьезное.       Она поймала себя на мысли, что хочет спросить: «Что с тобой?» И это пугало больше всего. Потому что это было ее желание, а не необходимость.       Подойдя, Амрит замерла перед ним, совсем как в тот первый, хрупкий момент человечности между ними. Он поднял голову, взглянул исподлобья — предельно серьезно, без тени привычной насмешки, но и без злобы. Устало. И Амрит, уже открыв рот, поняла — не нужно ничего говорить. Еще рано, еще не отболело.       — Я не буду спрашивать, — тихо пообещала она и протянула руки — как всегда осторожно, словно к ядовитой змее. Резкое движение — но вместо отторжения Энви вцепился в нее с отчаянной силой утопающего, вжавшись лицом в складки ее одежды. Его плечи подрагивали от напряжения, и в этом молчаливом трепете было больше боли, чем в любых словах.       Энви распахнул глаза, и темнота сдавила его сразу со всех сторон. Он проморгался. Пробуждение в стылой сырости и кромешной тьме заставило глубинную тревогу заскрестись на грани сознания. Что-то было в этом будто из черного небытия по ту сторону. От-вратное.       Рядом Амрит снова вздрогнула, издав прерывистый, болезненный стон, выдернув его обратно в реальность. Так вот что нарушило его чуткий сон. Энви приподнялся на локте, повернув лицо куда-то в ее сторону и прислушиваясь. Дыхание было частым и поверхностным, но не как у запыхавшегося человека (о, это обычное для них состояние). Оно было еще более странным. Будто Амрит задыхалась.       Снедаемый любопытством, Энви протянул ладонь к ее лицу и осторожно приблизил. Мелко дрожащие ресницы защекотали пальцы. И правда спит. Он погладил пальцем взмокший висок, провел им до подбородка, но стоило прикоснуться к шее, как Амрит резко дернулась всем телом прочь, и Энви пришлось поймать ее, чтобы удержать от падения с кровати.       В темноте их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Амрит натужно вдохнула, будто годами не дышала, и вцепилась в удерживающие ее руки, продолжая хватать воздух крупными глотками.       — Что… ты… — Ее ладони метались по его телу — скользнули по напряженным предплечьям, ощупали плечи, добрались до шеи. Пальцы дрожали, но узнавали каждую знакомую черту. — Это ты.       — Кто ж еще, — буркнул под нос Энви.       Амрит прижалась к нему, вцепившись, будто ее отрывают.       — Это ты, — прогнусавила она куда-то ему в грудь. В голосе было столько облегчения, что Энви невольно замер.       Впервые в его бесконечной жизни кто-то не отталкивал его, а искал спасения в его объятиях. Он ведь всегда был тем, от кого бежали, а не к кому.

***

      Глаттони семенил по одному из коридоров, поспешно переставляя короткие ноги. С тех пор как Ласт не стало, мир словно лишился привычных очертаний. Он, такой маленький и нелепый, теперь был никому не нужен. Ему практически не давали заданий, ведь его никогда не отправляли одного, а все остальные были пока заняты. Теперь он много времени проводил в убежище.       Внезапно из-за поворота донеслись голоса. Глаттони замер, его маленькие глазки расширились. Из-за поворота показались двое: Энви и девчонка, он видел ее однажды в камере в западном крыле.       Девчонка была некрасивая: мелкая, худая и, наверное, жутко костлявая. Ее голос, срывающийся на хриплый шепот, отразился от стен, превращая обрывки фраз в жутковатую какофонию:       —...не могу больше... эти пытки...       Энви остановился, резко развернул ее к себе, обхватил ладонями лицо, приподняв его. Что-то прошептал — настолько тихо, что даже гулкое эхо не донесло слов.       Девчонка, всхлипнув, обвила его шею тонкими ручонками и обессиленно повисла на нем. Глаттони положил палец в рот в ожидании, что Энви отпихнет и обругает ее. Все знают, как он ненавидит человечьи нежности.       И тогда случилось немыслимое.       Вместо того, чтобы ударить, отбросить, Энви сгреб ее в охапку — прильнул к ее рту своим ртом. Это было так странно и... неправильно, что у Глаттони похолодело внутри.       — Ласт говорила, что ее нельзя есть, — крикнул Глаттони обиженно и всхлипнул, вспомнив: — Ласт…       Энви резко отпрянул, взгляд его дико заметался по коридору, пока не наткнулся на Глаттони. Какое-то мгновение в глазах читалась паника, затем — облегчение. Он провел дрожащей рукой по лицу.       — Я больше не буду, — Энви приблизился, и в его голосе появились ноты, которых Глаттони никогда прежде не слышал. — Только не рассказывай никому. Пожалуйста. Не скажешь ведь?       Глаттони замотал головой, чувствуя, как мир переворачивается с ног на голову. Энви никогда — никогда! — не говорил с ним вежливо.       Белобрысая подошла тоже, смотря на него своими странными глазами цвета свежайшего, еще горячего сочного мяса.       — Это будет наш маленький секрет, хорошо? — щеки ее раскраснелись, и вообще, она выглядела слишком счастливой для того, кого только что пытались сожрать. Он-то знал. — Ты такой душка, когда не пытаешься прогрызться ко мне.       Они скрылись за поворотом, но Глаттони все еще стоял, задумчиво склонив голову и покусывая палец. Почему Энви все время старался прижаться к девчонке, совсем как человеческие мужчины к Ласт? Почему, когда он увидел Энви именно в компании этой девчонки, у него возникло ощущение, что Ласт где-то рядом, что вот-вот раздастся из-за угла стук каблуков, а чувствительный нос различит среди запахов пыли и затхлости ненавязчивый сладкий аромат ее духов?       Глаттони не знал. Он только чувствовал, что стал свидетелем чего-то важного и страшного, чего сам не понимал. Этот мир оказался слишком сложным и пугающим без Ласт, которая всегда все объясняла.