За бетонными стенами

The secret side of me

I never let you see.

I keep it caged but I can’t control it.

So stay away from me: the beast is ugly.

I feel the rage and I just can’t hold it. (Skillet — Monster)

«По колено в крови» — это была бы идеальная метафора всей жизни Энви. А сейчас было еще и непосредственной реальностью. Он вяло переставлял ноги, выдергивая из кровавого месива. За долгие часы, проведенные здесь, чувство едкого отвращения уже притупилось, он только отстраненно думал о том, сколько же людей сожрал Глаттони, что их останки настолько заполнили его бесконечный желудок. Теперь сожрал и его. Энви бы даже позабавила ирония этой ситуации, если бы не страх, заставляющий стыть кровь и заполошно колотиться сердце. Интересно, что хуже: сгорать дотла в адском пламени раз за разом или гнить сотни лет в темной зловонной тюрьме без стен? Глухой смешок сорвался с губ. Где-то в глубине души все еще тлел жалкий уголек: а вдруг Отец? Кто как не творец ложных Врат знает способ вытащить оттуда что-то? Но надежда тут же угасла. Шанс был ничтожен, как капля в этом море крови. Даже если всесильный старик и снизойдет — точно не ради него, Энви. Разве что ради своего драгоценного стального коротышки. Энви сжал челюсти. Со своими ценными жертвами Отец явно носился больше, чем со своими «детьми». Лучше не растравлять себя ложными надеждами. Энви мысленно оглянулся в прошлое, и вся его жизнь вдруг предстала перед ним жизнью игрушки в руках избалованного ребенка: его использовали, не щадя, а теперь выкинули без сожалений. Они все просто перешагнут и пойдут дальше, как перешагнули через смерть Ласт, и забудут о нем на следующий день. Добравшись до очередного обломка, Энви обессиленно рухнул на него. Дрожащие ладони закрыли лицо. Хотелось завыть от ужаса и отчаяния. Его жизнь и без того не была легкой. Но то, что ждало впереди, не шло ни в какое сравнение. Он так боялся смерти прежде, но теперь… Не смерть сама по себе была страшна, а ее ожидание — бесконечное, мучительное и бессмысленное. Ни тепла, ни света, ни чьего-либо присутствия. Только пустота. Он никогда больше не увидит Амрит. И последнее, что между ними было — нелепая ссора из-за его мелочной мести. За то, что напомнила о лживой природе их отношений. Тишина обрушилась на него всей своей чудовищной тяжестью. Абсолютная, всепоглощающая. Здесь нечему было производить звук. Нечему, кроме… Легкое движение смрадного воздуха донесло до него эхо крика. Элрик-старший! Затаив дыхание, превратившись в слух, Энви уловил отзвуки яростной перепалки. Вечно этот выскочка кого-то пилит. Такой шумный. Стальной алхимик. Самонадеянный человечишка, понятия не имеющий, что жив лишь потому, что ему разрешили. Но это легко исправить. Здесь приказы Отца не имеют никакой силы. Эта простая мысль привела Энви в состояние эйфории. Поднявшись, он решительным шагом двинулся в направлении звуков, сдерживая рвущееся наружу желание стереть в труху выскочку, чьей жизнью Отец дорожил больше, чем его. Впрочем, спешить некуда. Энви замедлил шаг. Сперва он насладится. Просветит дорогого Эдварда Элрика. Пусть узнает. Пусть прочувствует весь ужас, всю беспросветность этой кровавой ловушки. Лишь тогда… лишь когда отчаяние затопит его с головой… Энви позволит ему сгинуть. Их было двое. Ксингский принц, кажется, оценивал ситуацию более трезво: сдался и впал в уныние. Элрик же отчаянно придумывал один за другим варианты того, как выбраться — пока еще даже не зная толком, откуда. Самоуверенный, выбирающийся из любой бездны. Поднимающийся после самых сокрушительных ударов. Даже узкоглазый, перед которым Энви, будто мальчишку, отчитал Прайд и который успел отхватить ему ногу — это было больно! — не вызывал такой всепоглощающей ненависти, как неугомонный Элрик. Энви вышел на свет к одному из обломков, торчащих из кровавого месива. Уселся, как хищная птица на утесе, отгородившись тьмой и кровью от людей, расположившихся на широкой плите. Теперь он был кукловодом. Сквозь зубы, намеками, он кинул Элрику несколько обрывков истины. Достаточно, чтобы посеять зерно догадки, но недостаточно для ясности. Наблюдать, как мозг Стального алхимика лихорадочно цепляется за эти крохи, пытаясь собрать паззл, было занимательно. Энви восседал над ним с видом всеведущего наставника, снисходительно взирая на тщетные потуги ученика. Эх, ты. А еще государственный алхимик. Но мгновение превосходства оказалось мимолетным. Элрик все понял, но вместо сломленной воли в его глазах вспыхнул знакомый огонь. Задумчивость. С ума сойти! Вместо того чтобы добить, Энви дал повод для надежды. Еще одну причину не сдаваться. Горький привкус собственной оплошности заполнил рот. Он хотел видеть страх, а увидел работающий мозг. Это было хуже любого плевка в лицо. Как же это было… невыносимо! Энви почувствовал, как лицо режет привычная ухмылка. И слова полились, как гной из вскрытого нарыва. Это я убил ребенка. Я начал войну. На моих руках столько крови, что тебе и не снилось. Может, больше, чем во всем этом сраном месте. На, ублюдок, получай. И — наконец — Элрик рванулся вперед. Не раздумывая, без тени бывшей задумчивости — только чистая праведная ярость. Энви ликовал где-то в глубине нутра. Вот так! Именно так и должно быть! Другой реакции на такую провокацию он и не ждал. Пустоголовый идеалист всегда жаждет восстановить «справедливость». Элрик жаждет драки? О, он ее получит. И заодно — под хруст собственных костей — наконец-то прозреет. Поймет, что он всего лишь мусор под ногами у настоящих сил. Ничтожество. О, это бесценное выражение лица. Шок, переходящий в ужас. Теперь Энви смотрел по-настоящему свысока. Больше не нужно сдерживаться. Не нужно играть в подсказки. С этим стальным выскочкой можно, наконец, перестать нянчиться. Хотя бы в этом Энви не ошибся. Люди — даже со всей мощью своей алхимии — все так же оставались донельзя хрупкими. Несколько ударов, хруст ребер в кулаке, и вот они уже корчатся у его ног. И все же Элрик нашел выход. Даже странно было ждать чего-то другого. Озарение пришло в момент его, Энви, абсолютного триумфа, обратив его в пыль. Коротышка, только что валявшийся у его ног, внезапно стал единственной нитью, связывающей Энви с миром живых. Мысль о возвращении была такой хрупкой, что страшно было ее развивать. Энви вдруг со всей ясностью понял тех немногих, кого он когда-то отпускал. Не из милосердия — им он никогда не обладал. Скорее из пресыщения, как выбрасывают обглоданную кость. И вот теперь… теперь ему самому дали этот пресловутый «второй шанс». Унизительно получать милостыню от него. Но Энви всегда умел подавить в себе брезгливость, если того требовала цель. Вопрос был в другом: ради чего? Чтобы все снова вернулось в старую колею? Может быть, он разрешил себе поддаться дерзости оттого, что был здесь вне досягаемости Отца. Может быть, годы унижений наконец вылились в открытый протест. Но навязчивая мысль о побеге, когда-то отвергнутая, вернулась с новой силой. Трусливый внутренний голос отговаривал: придется скрываться, бежать, а срок его жизни станет конечным. Но нашелся и на это отрезвляющий ответ: служение Отцу никогда не было гарантией бессмертия. Пришлось оказаться на волоске от гибели, чтобы понять это. К тому же эти двое мальчишек, которым было отмеряно по шесть-семь жалких десятков лет, боролись за них так отчаянно. Может быть, даже такой ничтожный срок жизни, свободной от приказов, был лучше вечности на поводке. Мозг Энви взорвался активностью. Планы, схемы, обходные пути выстраивались в алгоритм. Да, сначала — неизбежная игра. Снова гнуть спину перед Отцом, снова быть послушным орудием в его руке. Но в этот раз — с тайной. Под маской лояльности он будет готовить пути к отступлению. Каждый шаг, каждый приказ станет лазейкой. Шагом вперед, прочь от него. А потом… Потом он заберет свое. Свободу. И ее. Амрит. Единственную в этом змеином клубке, чья улыбка, пусть не всегда искренняя, отзывалась теплом внутри. Он вытащит ее из этой тьмы. Не для того, чтобы использовать. Ради… этого тепла. Ради безумной надежды, что где-то там, под солнцем и открытым небом, ее улыбка — настоящая, живая — наконец расцветет. И будет предназначена ему. Может быть, они могли бы податься в Драхму. Энви довелось бывать там лет тридцать назад, вылавливая среди угрюмых лесов и болот парочку умников, залезших не в свое дело. Затеряться где-то в бескрайних просторах этой нелюдимой страны проще простого — это он тогда хорошо усвоил. В памяти всплыли терпкие ароматы хвои и костра, дым, низко стелющийся над розоватой гладью воды, отражающей закат. Эхо звуков над рекой, петлями уносящейся куда-то между темных, иззубренных елками холмов. Низкое солнце, летом покидающее небосвод лишь ненадолго, вернуло бы ей здоровый цвет лица. Она бы собирала полевые цветы, а ночью жалась к нему под теплый бок. Или в солнечное княжество Аэруго, о котором слышал в основном из рассказов Ласт. Там много народа, а ишварской внешностью никого не удивишь. Перед глазами встал образ ласковых лазурных волн, шуршащих по мокрой гальке, ласкающих худые лодыжки. Шумные рынки, пахнущие пряностями. И никакой больше угрозы над головой — только бескрайнее, выцветшее от яркого солнца небо. Он попытался представить лицо Амрит в момент откровения. Увидит ли в ее глазах доверие или привычную настороженность? Все эти картины были постыдной, опасной ересью. Побег. Не просто выживание. Жизнь. Такая, о которой он, вечный инструмент смерти, и помыслить не смел. Резким движением Энви мотнул головой, сбрасывая наваждение. Он с силой водрузил на место очередную глыбу из дворца Ксеркса. Вот именно такие глупости и приходят в голову, когда видишь лицо смерти в упор. Но сейчас не время. Еще не время.

***

— Прошли уже сутки с тех пор, как я отправил его за Глаттони. В нашей нынешней ситуации мы просто обязаны поторопиться. Думаю, ты понимаешь. — Да, Отец, — Прайд, как всегда, был сама почтительность. — Позволю себе вопрос: зачем мне она? Амрит сжалась под взглядами двух опаснейших существ, которых когда-либо встречала. Она здорово напугалась, когда Прайд пришел за ней и велел следовать за ним к Отцу, сохраняя молчание всю дорогу. Стало ли им известно об их связи с Энви? Или он сам после последней ссоры решил избавиться от нее, выставить во всем виноватой перед Отцом и вырвать из своей жизни, больше не вспоминая? Но последнее, чего она ожидала — услышать о «совместном задании», насколько она успела понять из разговора. Это значит, что уже совсем скоро она может увидеть в своей жизни что-то помимо серых стен. И что ее, возможно, заставят совершить что-то ужасное. — Подстраховка на случай, если эти люди начнут искать твое настоящее тело. Сэлиму Бредли пока не время сбрасывать маску. А ты, — Отец обратился к Амрит, — даже не думай… Голос оборвался. Отец замер, чуть склонив голову, улавливая тишину. И Амрит тоже услышала — сперва смутный гул, а потом явственный лязг железа, перекатывающийся эхом где-то по коридору. Понимающий Отца даже не с полуслова — с полувзгляда Прайд поманил ее рукой, и они скрылись в тени переплетений труб за мгновение до того, как в зал вошел Глаттони в сопровождении человека в доспехах. Амрит внимательно следила за диалогом доспехов и Отца, когда с Глаттони произошло что-то странное. Вспышка, и словно из его чрева вырвалось нечто... Габариты этого кошмара перекрыли все; она попятилась, даже не сразу разглядев двух людей, мальчишек, появившихся вместе с этим. От вида отталкивающего существа у нее подкосились ноги, и пришлось тихо прислониться к стене. Сколько же мерзости породили эти стены… Но настоящий удар ждал впереди: когда один из юношей окликнул чудовище по имени. Амрит смутно помнила, как Прайд, пользуясь суматохой, вывел ее из зала. В обратном порядке мелькали повороты темных коридоров, и вот она снова оказалась за ненавистной дверью. Съехав по ней спиной, Амрит уткнулась в коленки, зажмурив глаза до цветных пятен и пытаясь унять дрожь. Он ужасен. Сквозь тошноту всплыло ощущение его прикосновений — теплых, настойчивых — и Амрит передернула плечами. Они чуть было не... Нет. Больше никогда. Никогда. Следом накатило облегчение. Хорошо, что они поссорились. Теперь не придется ломать голову над оправданиями и изворачиваться. Потому что она знала наверняка: если Энви узнает настоящую причину — случится нечто непоправимое. Щелчок замка заставил ее вздрогнуть всем телом. Казалось, прошло лишь несколько часов. Зачем он явился сейчас? Хотя... теперь ей не нужно было вскакивать, бросаться к двери, обнимать его или изображать что-то еще. Даже если бы захотела — тело не повиновалось бы. Дверь распахнулась, и в комнату влетел запыхавшийся Энви. Его взгляд, быстрый и тревожный, прошелся по углам, нашел ее — и сразу же настороженность сменилась привычной уверенностью. Он выпрямил плечи, приподнял бровь. — Иди сюда, — сказал он примирительным тоном, улыбаясь, как довольный кот. Внутренне подбираясь, Амрит подошла, недоумевая, что ему может быть нужно. И почему именно сейчас, когда она еще не успела смириться, свыкнуться с новым знанием о нем? Она покорно остановилась рядом, опустив голову. Энви огладил щеку тыльной стороной пальцев, приподнял ее лицо, заглядывая в глаза. Руки были такие же, как и много раз до этого. Черты были все так же привлекательны. Но Амрит видела лишь десятки разинутых в немом крике ртов, слепые бельма глаз, спутавшиеся в шевелящемся месиве конечности. — Мне казалось, все уже решено, — прошептала она, отворачиваясь. Пусть лучше разозлится, ударит, только бы прекратилась эта пытка прикосновениями. Энви повернул ее лицо обратно, впиваясь пальцами в подбородок. Амрит вынужденно перевела на него взгляд. И замерла, заметив, как его лицо становится отрешенным. Паника сдавила горло. — Кто-то выводил тебя сегодня, так? Ты зачем-то понадобилась Отцу, ты была в зале… Неважно! — оборвал он себя, не обращая внимания на ее попытки отстраниться. — Ты видела. Амрит помотала головой, отрицая не то чтобы его слова, а, скорее, саму ситуацию. В глазах Энви становилось все больше холода, а потом на лице вдруг расцвела привычная улыбка. Широкая, безупречная и абсолютно безжизненная. — Давно я не видел такого взгляда. Сколько ужаса. Очаровательно, — заметил он почти нежно и, наклонившись к самому ее уху, прошептал так, чтобы мурашки пробежали по коже: — Это так… опьяняет. Он рывком растянул руку, ударив по выключателю. Лучше б он продолжил скрывать отвратительные анатомические подробности своего строения. Амрит попыталась оттолкнуть Энви, но он прижал ее к себе, не давая отстраниться ни на миллиметр. Теперь, в темноте, он был лишь голосом, дыханием и невыносимой силой. Воображение дорисовывало остальное. — Что ты… — грубый поцелуй оборвал ее на полуслове. — Догадайся. В теле разлился вакуум. — Пожалуйста, нет, — прохныкала Амрит. — Не делай ничего, о чем тебе потом придется пожалеть. — Теперь уже все равно, — сказал он с мрачной уверенностью, тесня ее к кровати. Амрит забилась, пытаясь вырваться. Удар спиной о матрас, и сверху навалилась бетонная тяжесть. Снова нарастало фантомное ощущение чужих пальцев, сжимающих горло. — Нет, — зажмурившись шептала Амрит. — Нет, нет, нет. Не надо. Остановись. Темнота обострила чувства до мучительной остроты. Треск разрываемой ткани, которая была для него слабым препятствием, звучал в темноте особенно громко. С каждым слоем Амрит становилась все более уязвимой. Будто он сдирал не только одежду, но и кожу. Пальцы, забирающиеся под пояс юбки, скребли, как наждачка. Каждый поцелуй в шею, ключицу, плечо прожигал раскаленным клеймом. Тело было распластано под ним — не тело, а ветошь. Вещь. И все силы уходили на единственное примитивное действие: протолкнуть внутрь хоть немного воздуха. И когда боль пришла — тупая, саднящая, распирающая изнутри, — у Амрит не хватило дыхания на крик. Невидящие глаза распахнулись в немом ужасе, по вискам покатились слезы. Тело конвульсивно дернулось, отторгая нестерпимое. — Эй… Непонятно было, в голове звучит голос или наяву. Кто и чье тело потряс за плечо. А потом… Пощечина обожгла щеку. Воздух ворвался в легкие, заставив Амрит инстинктивно, с судорожным всхлипом, вдохнуть. Перед глазами поплыли цветные круги. Голос Энви пробивался сквозь нарастающий шум в ушах, будто сквозь толщу воды. — Это я! — его шипение было полным ярости и чего-то еще — паники? Пальцы впились в ее подбородок. — Слушай мой голос. Я, а не он. Верно. Но теперь это совсем не приносило облегчения. — Это гораздо хуже, — прошелестела Амрит. — В тот раз… ты защитил меня. Энви замер. Неожиданность этих слов на миг обезоружила его. В этот миг Амрит ощутила: одна рука свободна. Не думая, Амрит рванула ее вперед. Ладонь нащупала в темноте его лицо, скользнула выше — и она изо всех сил вдавила большой палец в глазницу. Энви с диким вскриком отшатнулся. В кромешной тьме на мгновение вспыхнула реакция регенерации. Его хватка ослабла. Амрит выпуталась, вырвалась, и ее тело, внезапно лишенное опоры, обрушилось с кровати на холодный пол. Живот содрогнулся в пустом спазме. Ее бы стошнило, если бы было, чем. Она поднялась на подгибающихся ногах, цепляясь за пол, за стены, за любую опору, что попадалась под пальцы. Наугад. Вслепую. Без разницы, куда, — только бы прочь, только бы дальше. Косяк. Дверь. Ввалилась в душ. Вода полилась чуть теплой струйкой. Врезавшись плечом в стену, Амрит, окончательно обессилев, сползла по ней, скорчилась на полу и завыла тоскливо, жалко.