Часть 5
15 июня 2024 г., 17:20
— Ты обещал научить меня играть на дудочке.
— Я это сделаю. Но мне ещё нужно закончить ее мастерить. К тому же, обучение музыке — долгий процесс, и откладывать ради этого уроки танцев неразумно.
— А зачем мне уметь танцевать? — из чистого упрямства продолжила спорить Би.
— Затем, что твоя сестра рано или поздно всё-таки затащит вас с отцом в Олений замок на какой-нибудь праздник и тогда тебе от тамошних церемоний будет не отвертеться, — с улыбкой парировал Шут.
В противоположном конце гостиной, боком к большому незавешенному окну располагался уютный диванчик, на котором расположился Фитц с книгой. На улице стоял очень морозный, но солнечный день, что позволяло ему заниматься чтением, не прибегая к использованию масляных ламп и свечей. Так же оттуда открывался замечательный вид не только на сад за окном, но и на всю комнату, и Фитц мог наблюдать за происходящим уроком лишь слегка повернув голову. Что он и делал с унылой гримасой, изображая отсутствие воодушевления по поводу намечающегося действа. Танцевать он никогда не любил и обычно делал это по большей части вынуждено, о чем присутствующие прекрасно знали, поэтому мину он старался держать соответствующую, хотя в глубине души ему было любопытно понаблюдать за тем, как его кроха-дочь будет танцевать. Та же, вторя отцу, делала вид, что этому учиться не очень-то и хочет, и что ей оно не надо, но спорила вполсилы — отнюдь не так, как артачилась в тех случаях, когда действительно чего-то делать не хотела. К тому же Шут, перед тем как озвучить своё предложение, вручил ей пару симпатичных бальных туфелек с небольшими каблучками, которые должны были постукивать в такт её шагам во время танцевальных па, и не проверить это на практике девочке явно казалось кощунством. Всё-таки несмотря на некоторые мальчишеские повадки, укрепившиеся не в последнюю очередь благодаря примеру отца, девичьи интересы и слабости ей были не чужды, так что порой она поддавалась на подобные мелкие провокации. Поэтому совсем скоро она якобы «сдалась» под напором аргументов и, кинув преувеличенно несчастный взгляд на отца, внимательно уставилась на учителя, демонстрируя готовность смотреть, слушать и повторять его действия.
Когда же Шут плавно задвигался, мастерски демонстрируя базовые позиции из женской партии, при этом пощелкивая пальцами в такт своим шагам, девочка не стала ждать уймы повторений с его стороны и, как только уловила суть, принялась неловко копировать его движения. Мгновением позже Фитцу пришлось делать вид, что он не слишком внимательно следит за происходящим и очень занят чтением книги, что держит в руках. Шут кинул в его сторону укоризненный взгляд, в котором читалось веселье, но не рассмеялся с неуклюжих размашистых движений девочки, а продолжил показывать ей как правильно, тактично поправляя основные ошибки и объясняя как надо.
Через какое-то время Би запомнила первый набор движений танца и Шуту больше не было необходимости показывать их снова и снова. Дело оставалось за многократным повторением и оттачиванием движений, так что девочка продолжила это делать, тихо отсчитывая для себя нужный ритм, а Шут уселся рядом с Фитцем на диванчик и продолжил работать над деревянной дудочкой, что мастерил для Би, временами поглядывая на неё и комментируя её действия.
— Даже не думай смеяться, — прошептал он тихо-тихо, чтобы только Фитц мог его услышать.
— Я стараюсь, но это выглядит так забавно, — почти не размыкая губ, ответил Фитц, чтобы сдержать улыбку.
— Ты когда был маленьким тоже много чего делал неуклюже, но никто ведь не смеялся.
— Да ну? А кто дразнил меня каждый раз, проходя мимо, и показывал мне язык? «Ох Фитци-Фитц, какая поистине королевская грация, растянуться на полу, едва переступив порог Большого зала», — не слишком умело изображая тонкие издевательские интонации королевского шута, тихо воскликнул Фитц.
Услышав хохот Шута, Би резко остановилась и посмотрела на него. Фитц улыбнулся дочери:
— Не обращай внимания и занимайся дальше. Это я его рассмешил.
— Да, твой папа только что напомнил мне, что в нашем детстве в королевском замке, оказывается, было два шута, а не один, — всё ещё смеясь, выдохнул Шут.
Би неуверенно покосилась в сторону беззаботно хихикающих вместе мужчин, а потом продолжила вышагивать нужные движения, считая себя под нос извечное: «Раз, два, три, четыре».
— Жаль ты не демонстрировал таких талантов в те годы — мы могли бы устраивать парные представления. Может Шрюду и Чейду и не пришлось бы тебя так защищать и делать из тебя шпиона, ведь бастарда-шута вряд ли сочли бы за угрозу. Жил бы себе, притворяясь дурачком, и горя не знал.
— Как жил припеваючи королевский шут? — приподнял бровь Фитц.
— Ну разве что буквально, — неохотно согласился тот, улыбаясь уже не так безмятежно.
Длинные пальцы покрутили продолговатый кусок дерева на свету, после чего Шут коснулся его поверхности посеребренными кончиками пальцев, ненадолго задумался и вернулся к работе. Фитц вдруг понял, что друг впервые за всё время своего визита снял при нем перчатки, и присмотрелся к блеклым серебряным отметинам на подушечках трех пальцев левой руки Шута. С годами они стали ещё менее яркими, почти незаметными, но от их вида, тем не менее, у него фантомно заныло место на запястье, где они когда-то оставили следы. Шут забрал их много лет назад, но Фитц до сих пор скучал по той связи, что у них была.
— Давно не видел тебя без перчаток, — задумчиво заметил он, подавляя соблазн взять Шута за руку и вернуть потерянное десятилетия назад ощущение единства. — Раньше ты носил лишь одну, а сейчас даже волосы Би заплетал, не снимая обеих.
— Не поверишь, друг мой, но тут нет никакой тайны или скрытого смысла: я просто совершенно отвык от холода, поэтому даже в помещении ношу хотя бы тонкие, чтобы не отморозить себе пальцы, — усмехнулся Шут. — Но при работе с деревом мне нужна полноценная чувствительность, так что приходится терпеть.
— На Клерресе было намного теплее?
— Да, там гораздо мягче климат и он не слишком меняется в течение года. Разве что летом несколько жарче, чем здесь. Зато настоящей зимы там фактически нет — я уже много лет не видел снега, пока снова не очутился здесь…
Фитц помнил, как сильно Шут всегда недолюбливал холод. В Шести Герцогствах, конечно, было ещё не так холодно как на тех же Внешних островах, но в разгар зимы разница была не особо ощутимой, да и морозы порой ударяли довольно суровые.
— Жаль, что тебе снова приходится мёрзнуть.
— О, Фитц, ради такого я не против и потерпеть, — тепло улыбнулся ему Шут, а потом перевел взгляд на танцующую на месте девочку, и улыбка его стала еще шире. — Делай шаги немного поменьше и поворачивай корпус плавнее, — уже громче обратился он к ней, проследил, как она последовала его инструкциям, и вернулся к вырезанию отверстий на музыкальном инструменте.
— Весна уже совсем скоро, надеюсь тогда тебе станет полегче.
Шут кивнул, и Фитц вернулся к исторической книге, по которой делал себе на листке заметки о том, о чем стоит не забыть рассказать Би на их уроке в следующий раз.
Некоторое время каждый из них молча занимался своим делом, а потом Би немного утомилась и, наполнив себе стакан воды, села отдохнуть прямо на толстый ковер напротив них, чтобы видеть их обоих. Понаблюдав немного за скучной деятельностью взрослых, она не выдержала.
— Шанс, расскажи что-нибудь.
— Хм, пришло время сказочных историй? — тоном опытного рассказчика спросил он.
— Не сказочных. Лучше настоящих, если можно.
— Любопытно, — игриво протянул он. — И о чем бы ты хотела услышать?
Би задумалась. У неё, похоже, была уйма вариантов, и она не могла выбрать какой вопрос интересует её больше всего. Бросив короткий взгляд на отложившего своё чтение отца, она сказала:
— Расскажи о своем детстве.
— О, в моем случае это был довольно длительный период, так что тебе придется уточнить, что именно тебя интересует. Думаю, я не ошибусь, если предположу, что ты хотела бы узнать о той части моего детства, в которой фигурировал также и твой отец?
Фитц знал этот ход. Шут умел уводить разговор в сторону так, чтобы не выглядело будто он избежал ответа, и при этом не поведать о себе слишком много. Сейчас он планировал перевести все стрелки на Фитца, рассказывая в основном не о своем, а о его детстве, и ничего ему за это не будет, ведь дочь наверняка захочет узнать о прошлом своего отца что-нибудь такое, чего он сам ей не рассказал бы. Фитц не стал разоблачать Шута и вмешиваться в диалог — ему было даже интересно, как Шут обыграет уже известные ему вещи и какие детали от себя добавит.
— Расскажешь, как вы познакомились? — Би была умной девочкой и вряд ли повелась бы на подобную уловку в иной ситуации, но предлагаемая Шутом альтернатива выглядела слишком уж заманчиво для неё.
Улыбка Шута стала еще шире.
— Когда юный Фитц только появился в Оленьем замке, — начал он, не отрываясь от работы, — он был почти малышом, а я уже несколько лет как служил там королевским шутом. В те времена моя кожа, глаза и волосы были настолько светлыми, что почти просвечивали, а ростом я достиг высоты обычного человеческого ребенка лет двенадцати, пусть и был значительно старше. Твоему папе на тот момент было всего шесть, но уже тогда было понятно, что мне недолго оставалось быть выше него. И мои предположения оказались верны: довольно быстро он меня не только догнал, но и обогнал, и когда это случилось, веришь ли, он даже возомнил, будто умнее меня. Когда мы однажды встретились с ним в королевском саду, он говорил со мной как с полоумным дурачком!
Тут Фитц не выдержал:
— Ты нес какую-то поразительную нелепицу — конечно, я подумал, что у тебя не всё в порядке с головой!
Шут закатил глаза:
— Это было предсказание, и оно тебе помогло!
— Но звучало оно совершенно бессмысленно. К тому же я быстро понял свою ошибку, — с некоторым стыдом вспоминая своё нелепое поведение, признался Фитц.
— Ещё бы не понял. Особенно после того, как мое предсказание сбылось, — хмыкнул Шут самодовольно.
— А что это было за предсказание? — заинтересовалась девочка, не упустив из виду касающуюся её напрямую тему.
— О, я продекламировал твоему папе стишок о том, как стоит спасти подавившуюся костью собаку, за несколько недель до того, как он с этой проблемой столкнулся.
— Собаку? — с удивлением и даже некоторым разочарованием спросила Би.
— В тот момент это была очень важная собака, — кивнул Шут. — Она принадлежала одной леди, которая обладала большой властью, а твой отец смог повлиять на некоторые судьбоносные решения той леди благодаря тому, что спас её собаку и заслужил её расположение.
Би нахмурились, осмысливая ситуацию.
— Значит на будущее можно сильно повлиять даже совершая столь маленькие поступки?
— Иногда, — согласился Шут. — Впрочем, изменения запускает не сам пророк, а его Изменяющий, и только в правильный момент. Спасение собаки само по себе ни на что не повлияло бы, если бы это сделал кто-то другой или в другое время. Только Изменяющий мог использовать это пророчество так, чтобы это привело к чему-то значительному, и он это сделал.
Фитц неожиданно взглянул на событие многолетней давности немного другими глазами. Тогда он вообще ничего не понимал в предсказаниях Шута и не особо в них верил, и не сказать, чтобы сейчас это прям сильно изменилось, но всё же, ему хотелось думать, что теперь он разбирается в этом хоть немного лучше.
— Но почему ты мне прямо не сказал, что я должен спасти собаку? Что если бы я не разгадал эти твои шарады с «Пса-спас-сало-запас-ами» или как там было?
— Потому что наши видения далеко не всегда понятны. Мне приснилась эта считалочка и единственное, что я тогда знал, это что она предназначалась тебе. И ты и правда понял, что с ней нужно было сделать, и использовал ту ситуацию наилучшим образом… Если у меня и оставались хоть какие-то сомнения в том, что я всё понял верно и что ты мой Изменяющий, после того как ты исполнил это предсказание я их окончательно лишился.
Усмешка Шута была до того довольной и ласковой, что Фитц даже немного смутился и перестал лезть с вопросами. Би обдумывала слова Шута некоторое время, потом кивнула, про себя сделав какие-то выводы о пророчествах, и вернулась разговор в изначальное русло:
— Так вы тогда и познакомились?
— Не совсем — скорее мы тогда впервые по-настоящему разговаривали друг с другом, — ответил Шут. — Так уж вышло, что какого-то официального знакомства у нас по сути и не было. Несколько лет я только наблюдал за своим юным Изменяющим издалека, а он не обращал на меня никакого внимания.
Фитцу хотелось сказать, что это не так — что на Шута было сложно не обращать внимание, и не только из-за его необычной внешности и странной манеры речи. Шут был единственным ребенком в замке, который выглядел почти таким же одиноким, как он сам. Правда Фитц нашел в своем положении небольшую лазейку и, скрыв свою личность, завёл себе в городе какую-никакую компанию, а вот Шут себе такого позволить не мог. Теперь, по прошествии стольких лет, думая об этом, Фитц остро сожалел, что совершил ту же ошибку, что и остальные дети, решив избегать необычного бледного мальчика с бесцветными глазами. Если бы он только знал в те годы, как много они однажды будут значить друг для друга, Фитц обязательно подружился бы с ним гораздо раньше. Как знать, может тогда их детство было бы гораздо счастливее. И может Шут стал бы больше ему доверять, если бы Фитц не был тогда таким эгоистом…
Фитц так погряз в своих мыслях, что пропустил часть рассказа Шута. Когда он выплыл из них, тот уже вовсю, во всех смущающих подробностях, вещал Би о том, как после одного из празднеств, что имели место в Большом зале Оленьего замка, её десятилетний отец таскал со стола недоеденные угощения и, прячась под ним, делился ими с замковыми щенками, и как его за этим делом застал его король и дедушка. Шут так же рассказал ей и о торжественной клятве, что Фитц дал королю в тот день, правда не вдаваясь в детали того, что именно, кроме опеки деда, она в себя впоследствии включала. Рассказал он и о тяжелой работе Фитца на конюшне и в псарне под руководством Баррича, о том как усердно мальчик тренировался с мечом, о том как им был доволен писарь, который обучал его письму. О Востроносе и о Кузнечике, о дурацкой прическе, которую Фитц какое-то время носил, пока его волосы как следует не отросли, о том как его изводила странными требованиями и уроками неугомонная Пейшенс…
Шут рассказывал о детстве Фитца увлеченно и с теплотой. Рассказывал такое, о чем Фитц и не подозревал, что тот знал, и о моментах, которые он думал, что его друг не замечал. Шут явно не лгал, когда говорил, что наблюдал за Фитцем еще с того момента, как тот появился в замке, но судя по тому как именно он об этом рассказывал и в каких подробностях, это точно нельзя было назвать сухим наблюдением за инструментом, который предстояло использовать. Шут и правда относился к нему по-особенному еще до того, как они по-настоящему подружились, и подмечал о нем такие детали, до которых никому другому и дела никогда не было.
— Ты так интересно рассказываешь, что даже я заслушался и почти забыл о том, что Би спрашивала о твоём детстве, а не о моём, — почувствовав себя неуютно от осознания, что на него снизошло, сказал Фитц, стоило Шуту ненадолго замолчать, раздумывая над тем, что еще стоит поведать девочке.
Шут скривил губы в притворном недовольстве.
— О, мой принц, неужели тебе так надоело слушать хвалебные оды о самом себе?
— Я никогда не был принцем и ты это знаешь, — возразил Фитц, невольно задумавшись над тем, как много лет не слышал от него этого обращения.
— Ну, то, другое слово, точнее отображающее твой статус, тебе слышать никогда не нравилось, поэтому я старался использовать его не слишком часто.
— О, так ты, оказывается, беспокоился о моём душевном спокойствии в те времена? Кто бы мог подумать…
— А ты этого даже не заметил? — сделал оскорбленную мину Шут.
— Трудно было это заметить за всеми твоими гримасами и насмешками, — ничуть не обвиняя, просто озвучил известный факт Фитц. — Ты зачастую был весьма язвительным в те годы, знаешь ли.
Усмешка Шута стала мягче, он ненадолго задумался и признался:
— Я думал, если буду тебя отталкивать, мне удастся не привязаться к тебе и тогда мне будет не так… Тогда я смогу использовать своего Изменяющего, как того потребуют обстоятельства, не отвлекаясь на душевные метания. — Шут покачал головой, будто признавая поражение. — Я был еще совсем ребенком в те годы и не понимал насколько это было бессмысленно…
Шут, кажется, хотел добавить что-то еще, но потом вдруг передумал, перевел взгляд с Фитца на его дочь и мягко улыбнулся ей:
— Когда-нибудь и ты встретишь своего Изменяющего. Этот человек не обязательно должен понравиться тебе — я знаю, что бывает по-разному, — но если это случится, твоя миссия станет гораздо сложнее. Поэтому у тебя может возникнуть соблазн сделать вид, что это не так, чтобы испортить ваши отношения. Не поддавайся ему — это всё равно не поможет. Только создаст преграды и барьеры между вами, которые будут причинять боль и спустя годы, но это не избавит вас от вашего предназначения, и твои чувства от этого никуда не денутся.
Такая мудрость была слишком глубокой для обычной маленькой девочки. Если бы Би была таковой, если бы она не читала отцовских писем, если бы она не слушала и не наблюдала так внимательно за отцом и его другом, она не уловила бы глубины вложенных в слова чувств Шута. Но Би не была обычной, и знала она несколько больше, чем ей следовало. Поэтому девочка серьезно кивнула, принимая к сведению тот урок, через который прошел её наставник, а потом какое-то время не нарушала воцарившейся тишины, наблюдая за тем, как тот продолжает работать над деревянной дудочкой, и как отец, так и не найдя подходящих слов, возвращается к рассеянному чтению книги.
Когда Фитц, сделав ещё пару пометок, решил, что для одного урока материала достаточно, и отложил книгу в сторону, Би спросила Шута:
— Ты так почти ничего и не рассказал о своём собственном детстве. О том, что было до встречи с отцом.
— Тебе правда это интересно? — спросил Шут, обратив на неё веселый взгляд. Он выглядел одновременно насмешливым и польщенным.
Девочка кивнула.
— Полагаю, спрашивая об этом, ты имеешь в виду те годы, что я провел со своей семьей? — Шуту не нужно было отвлекаться от своего занятия, чтобы догадаться, что она снова кивнула. Он просто продолжил так, будто она ответила вслух: — Я родился в небольшом поселке очень-очень далеко на юге отсюда, в стране, которой нет на местных картах. Как ты, возможно, уже догадалась, на свет я появился совсем крошечным и невероятно светлым — совсем непохожим на своих родителей. К счастью, в той стране многие знали кем были в своё время Белые, и то, что один из них числился среди моих давних предков, секретом не было. Поэтому то, как я выглядел и как отличался от остальных, не воспринималось там как что-то непонятное или нежелательное. Мои отцы и мать, наоборот, очень обрадовались, поняв, кто я. Они считали это подарком свыше.
Шут ненадолго умолк, судя по утратившему веселье взгляду, задумавшись над тем, разделял ли он мнение своих родителей в этом вопросе, или не совсем. Но Би не дала ему погрязнуть в своих мыслях, удивленно спросив:
— Отцы? У тебя их было несколько?
Шут бросил короткий осторожный взгляд в сторону Фитца, прежде чем беззаботно ответить:
— Двое. Здесь подобное может прозвучать странно, но в тех краях так было принято: одна женщина могла стать женой нескольким братьям, и все рожденные в этом браке дети были их общими детьми. Отцы и мать любили их всех одинаково и наоборот.
Такой странный для Шести Герцогств обычай не мог не вызвать у девочки удивления, но она уже немного знала о некоторых традициях Внешних островов и Горного королевства благодаря дневникам отца, которые порой тайно читала в своём убежище, и потому понимала, что жизнь, должно быть, сильно отличалась в разных местах. Еще ей подумалось, что места, в которых жизнь идёт настолько по-иному, было бы неплохо когда-нибудь увидеть собственными глазами, ведь наверняка то, что она прочла и ей рассказывали, было лишь каплей в море, а ей было любопытно узнать и понять больше.
— А у тебя были братья или сестры? — спросила она, подумав о своих многочисленных братьях и сестре, которых она практически и не знала, до того редко они виделись.
— У меня было две сестры, — ласково улыбнувшись, поведал Шут. — Правда с самой старшей я почти и не общался — она была совсем взрослой, когда я родился, и у нее уже была своя семья и дети, а второй тогда было десять, и она во мне души не чаяла. Потом она тоже вышла замуж и покинула нас, а через несколько лет мои тогда уже сильно пожилые родители отвезли меня в Клеррес, чтобы там обо мне позаботились и научили быть пророком.
— Ты тоже родился, когда родители были уже немолоды? — спросил Фитц, когда Шут замолчал. Все это время он опасался, что если влезет в разговор, Шут замкнется и закроется, как порой делал это в прошлом, и до сих пор молчал, но теперь не смог сдержать своего любопытства.
— Да, я тоже был поздним ребенком, которого никто уже и не ждал, но, видимо, мне было суждено появиться на свет и это случилось вопреки всем законам природы.
Фитц печально покачал головой.
— Жаль, что так происходит, и что поэтому тебе не удалось побыть с ними немного дольше…
— О, Фитц, я рад и тому, что у меня хоть какое-то время с ними было. Пусть и недолго, но у меня была семья и очень счастливое детство, — ответил Шут. В его взгляде не было грусти, но было мягкое едва ощутимое сочувствие к куда менее удачливому в этом смысле другу. Потом он взглянул на Би, как будто хотел что-то сказать и ей, но в итоге прикусил губу и опустил взгляд на инструмент в своих руках, так ничего и не добавив.
Фитц, кажется, знал о чем Шут подумал, но решил не говорить, опасаясь, что это может прозвучать как-то не так: по сравнению с ними двумя, Би в этом вопросе, вроде как, повезло чуть больше. У неё была невероятно любящая мама, которая вырастила её и многому научила. К сожалению, та родила её очень поздно, а потому покинула слишком рано, но Би по крайней мере не забудет о ней, и память о матери сохранится в её сердце и будет согревать её в последующие годы. В отличие от матери Фитца… А еще у Би был и остаётся отец. Странный, замкнутый, совершающий множество ошибок и порой совершенно не справляющийся со своей ролью, но он всё же есть и, благодаря Силе и той странной шутке, что она с ним сыграла, он, скорее всего, состарится нескоро, и потому не покинет свою растущую в необычном темпе дочь в ближайшее время. Да, отец из него возможно не самый лучший, но он будет с ней и он очень старается.
А еще есть Шут, который, как ни странно, тоже в каком-то смысле её отец, пусть она об этом и не знает, и он тоже старается, и на самом деле уже очень помогает, не только самим своим присутствием и весёлым нравом разгоняя мрак и тоску в их доме, но и просто-напросто порой замечает и делает такие вещи в вопросе заботы о Би, о которых Фитц забывает или о необходимости которых даже не догадывается. И пусть порой Фитц немного ревнует своего друга и дочь друг к другу, он не может не признавать про себя, что с появлением Шута их с Би жизнь заметно улучшилась и стала в многих аспектах легче и приятнее.
— Не хочешь пойти еще немного позаниматься? — добродушно предложил Шут девочке, когда молчание немного затянулось.
Та показательно скривилась, будто ей было очень неохота это делать, а потом сказала:
— У меня есть еще один вопрос.
Шут рассмеялся:
— Я не буду сейчас рассказывать тебе о Клерресе — это слишком долгая и сложная история для одного раза, так что приберегу её на будущее.
— Нет, я не об этом, — отмахнулась Би, а потом, осторожно покосившись на отца, спросила: — Мне просто любопытно… Твои родители когда-нибудь говорили, почему дали тебе такое имя?
Взгляд Би красноречивее всяких слов сказал Фитцу о том, какое имя Би имела в виду. Он до сих пор понятия не имел, какие из его записей и писем она успела прочесть, прежде чем он это заметил, и как много она узнала о его прошлом. Но, что он знал точно, это то, что настоящим именем звал друга в основном лишь в своих письмах к нему, причем, как правило в тех, которые писал находясь в большом эмоциональном раздрае, когда особенно сильно скучал по нему или злился. Мысль о том, что дочь могла что-то из этого прочесть, очень смущала его. Он бросил на Шута такой же осторожный взгляд, как Би на него самого, но тот не выглядел расстроенным или обиженным тем, что тайну его имени раскрыли. Шут игриво улыбнулся им обоим и ответил Би:
— Ты имеешь в виду: о чём они только думали, давая мне такое необычное имя?
Девочке, наверное, стоило смутиться, но этого не произошло и она просто кивнула.
— А о чем думали твои родители, когда назвали тебя Пчелой?
Она слегка скривилась:
— Мама сказала, они сделали это потому, что я родилась очень маленькой. Как пчёлка.
— До чего же все удивятся, когда через много лет ты догонишь ростом отца и меня! — подмигнул дочери Шут.
Взгляд девочки был полон недоверия.
— Я же говорил, что тоже был очень маленьким поначалу и рос медленно, но посмотри на меня сейчас! — Шут отложил дудочку и резак, встал и, артистично всплеснув руками, медленно покрутился на месте, красуясь.
Фитц усмехнулся. Они с Шутом были почти одного роста, но сам он ни за что не смог бы преподнести эту свою характеристику так изящно — Шут же умудрялся при таком высоком росте выглядеть весьма грациозно. Впрочем телосложение у него было куда более утонченным чем у Фитца, да и большинства мужчин в принципе. Пусть он и не казался чрезмерно худым, но узкие плечи и бедра, тонкие запястья и пальцы, а так же почти по-женски очерченные скулы, нос и подбородок, делали его облик притягательным и завораживающим. Его высокий силуэт выглядел красиво и статно, что в представлении маленькой девочки, страдавшей от своей неестественной — в глазах большинства людей — миниатюрности, и вовсе казалось пределом мечты. Неудивительно, что взгляд Би загорелся робкой надеждой от понимания того, что со временем она тоже сможет так сильно вытянуться, а не останется такой маленькой навсегда.
— И всё же, ты так и не ответил на вопрос о твоём имени, — очнулась девочка спустя полминуты. Её было не так просто сбить с толку.
Шут пожал плечами.
— Твои родители назвали тебя пчелкой, потому что посчитали слишком маленькой, а мои родители назвали меня так, как назвали, потому что любили.
— Эй, мы тоже её любили! — вмешался Фитц, боясь, что дочь примет это высказывание на свой счёт.
Тут он понял, что именно так неосторожно ляпнул, и замолчал. Широко распахнутые глаза дочери уставились на него и даже рот слегка приоткрылся, выдавая всю глубину её потрясения. Би выглядела не только пораженной его словами, но и какой-то трогательно беззащитной, что напомнило Фитцу о том, что несмотря на весь свой ум и недетскую твердость духа, Би все ещё была маленькой девочкой. Девочкой, которой её отец, кажется, ни разу не говорил о том, что любит её. Он неловко прокашлялся, возвращая голосу привычную твердость, и предельно серьезно сказал, глядя дочери в глаза:
— Я тебя очень люблю, ты же знаешь это?
Зрительный контакт между ними, как всегда, продлился совсем недолго. Девочка опустила глаза, а Фитц тут же вспомнил про свои стены и поднял их повыше, чтобы не смущать дочь еще больше. Та с облегчением улыбнулась и кивнула, голос ее прозвучал почти ровно, в то время как лёгкий румянец на щеках всё равно выдал её чувства:
— Да, папа. И я тебя тоже.
Веселый взгляд Шута был полон такими удовлетворением и нежностью, что Фитц сначала ответил ему улыбкой, и только потом догадался:
— Ты специально сказал это именно так!
— Неважно, что я сказал — главное то, что сказали вы! Оттого, что я тебя спровоцировал, твои слова не перестают быть правдой. И это прозвучало совершенно очаровательно, между прочим — я в полном восхищении!
Фитц покачал головой. Сколько лет он знал Шута, а всё еще вёлся на его уловки. Впрочем, не то чтобы он жалел, что повелся конкретно на эту — пусть они с Би и смутились, но сказать подобные слова близкому человеку и услышать то же самое в ответ бесценно и очень приятно.
— Ты снова избежал ответа, — после небольшой паузы, всё еще немного краснея, обвинила Шута Би.
— Но я сказал правду! — возразил тот, снова взял в руки свой ножик для резьбы по дереву и дудочку и вернулся к работе, принявшись рассказывать: — Мои родители и сестры во мне души не чаяли. Едва увидели, с рук не выпускали, и первые пару дней никак иначе, кроме как Любимым, и не называли. А потом, когда вспомнили, что мне нужно придумать имя, единодушно согласились, что это имя мне идеально подходит и другого и не нужно.
Взгляд Шута стал рассеянным, а на губах его застыла мечтательная улыбка. Воспоминания поглотили его и он замолчал, погрузившись в них. Фитц и Би успели переглянуться, и, только выждав немного, Би спросила снова:
— Ну а как же остальные? Неужели все вокруг и правда тебя так звали?
— Кто «все»?
— Соседи, слуги, дети, с которыми ты играл…
— Моя мать и один из отцов были фермерами — они держали скот и выращивали зерновые. Второй мой отец был певцом и поэтом — и, кстати, многому меня научил, — но это тоже было не особо прибыльным занятием в тех краях, так что слуг мы никогда не держали… Что же касается соседей и детей, с которыми я какое-то время играл, пока не покинул отчий дом, ты права, их смущало моё имя. Поэтому в те времена все, кроме родных, звали меня Бэлом.
— Колокольчиком? — удивленно переспросила Би.
— Как-то один из соседских детей хотел позвать меня, начал говорить, но на полуслове смутился и оборвал себя — получилось почти Бэл, и с тех пор остальные подхватили прозвучавшую кличку и звали меня только так.
Фитц удивленно захлопал глазами — эту историю и это имя он слышал впервые.
— Почему не предложил называть тебя Бэлом, а сказал звать Шутом, когда я постеснялся обращаться к тебе по настоящему имени? — спросил он, искренне недоумевая почему Шут не стал пользоваться таким простым и не выделяющимся сокращением своего имени.
— А почему ты предпочел назвать себя Томом, а не Новичком, когда лишился возможности пользоваться настоящим именем? — ответил вопросом на вопрос Шут. — Потому что это имя было ненастоящим, и, к тому же, принадлежало мальчишке, которого давно уже не существовало… а может никогда не существовало вовсе.
Фитц задумчиво хмыкнул, внутренне соглашаясь. «Новичок» был выдуманной личиной, под которой Фитц когда-то давно прятал своё «неудобное» происхождение и положение, и имя это ему дали городские дети, а не он сам его придумал. Точно так же, как его друг стал для детей в своем поселке Бэлом, потому что его настоящее имя было неудобным для них. Может и неудивительно, что в таких условиях, когда его с порога заключили в какие-то рамки и не приняли таким, каким он был, Шут не мог оставаться в облике Бэла собой настоящим, а потом не пожелал в этот облик возвращаться. Впоследствии он так и продолжил скрываться под выдуманными личинами, пряча истинную, но те личины по крайней мере он выбирал для себя сам, вкладывая в каждую из них частичку себя настоящего.
Фитц вдруг подумал, не совершил ли он ту же ошибку, что и другие, в тот момент, когда Шут назвал ему своё настоящее имя, а он не пожелал им пользоваться? Шут преподнес ему ценный дар, открывшись ему, а Фитц, не задумываясь, отверг его, восприняв как шутку и смутившись как дурак, и теперь начинал жалеть об этом. Он думал, что сказать, когда Би опередила его, задумчиво протянув:
— Наверное это обидно, когда люди не хотят звать тебя настоящим именем… Но их тоже можно понять: нельзя же звать Любимым того, кого не любишь. Твои родители и сестры, может, и обожали тебя, но они не подумали о том, что ты не можешь быть Любимым для всех.
Шут рассеянно улыбнулся.
— Да, ты права: Любимым можно звать лишь того, кого любишь… Может поэтому я впоследствии и придумал себе целую кучу других имён, которые подходят мне гораздо больше. Да и всё равно настоящим больше некому пользоваться.
Би какое-то время смотрела как он работает, а потом, решив, что достаточно отдохнула и ей все равно нечего добавить, вернулась к повторению танцевальных па. Шут, тихо напевая, продолжил трудиться над дудочкой, а Фитц наблюдал то за одним, то за другой.
Немногим позже, дождавшись, когда Шут закончит и примется аккуратно шкурить уже явно готовый музыкальный инструмент, Фитц позвал служанку и попросил принести им чаю и печенья. Сам он сложил свои бумаги, освободив тем самым столик для подноса с угощениями. Майлд вернулась быстро и хотела было разложить всё необходимое для чаепития, но Фитц поблагодарил её и отпустил. Он сам разлил чай по чашкам, после чего обратился к дочери:
— Би, добавить тебе в чай мёда?
Девочка радостно согласилась и поспешила к нему, воодушевленная перспективой перекусить имбирным печеньем — от физических упражнений у неё разыгрался аппетит. Фитц добавил в её чашку ложку мёда, тщательно перемешал и поставил перед усевшейся за стол дочерью, а потом, немного смущаясь, но совсем не колеблясь, обернулся к Шуту и таким же ласковым тоном спросил:
— А тебе, Любимый?
Тот застыл, растерянно распахнув свои невероятные тёмно-золотые глаза и обратив их на Фитца. Фитц выдержал его взгляд со спокойной уверенностью человека, который не собирается брать свои слова обратно, только щекам его вдруг стало немного тепло от их безмолвного диалога. Любимый робко улыбнулся ему и приглушенно ответил:
— Да… пожалуйста.
