Часть 4
2 июня 2024 г., 22:40
Ревел всё-таки добился своего. Его настойчивые напоминания раздражали Фитца день ото дня до тех пор, пока он не сдался и не согласился с необходимостью ремонта Крыла Радуги. Поначалу он очень не хотел этим заниматься. Его напрягали все связанные с этим мероприятия и необходимость на протяжении долгого времени терпеть шум и присутствие уймы рабочих в своём доме, из-за чего он уже несколько лет откладывал подобные дела на потом, рассчитывая, что уж в следующем году точно заставит себя взяться за это, а пока оно не горит. Пожалуй, Фитц использовал эту отговорку слишком долго — настолько, что ему самому это уже становилось очевидным, а Ревел, под предлогом того, что в доме появился новый человек, а значит не исключено, что со временем за ним последуют и другие гости, которых негоже селить в столь неподходящих условиях, стал ещё назойливые и настойчивее, чем был раньше, и не стеснялся напоминать о потребностях поместья чаще. В итоге его бесконечный бубнеж и новые аргументы заставили Фитца признать необходимость ремонта. Ну или, по крайней мере, так Ревел наверняка подумал, когда добился цели.
На деле же наибольшую роль в принятии такого решения Фитцем сыграло его вездесущее чувство вины, проснувшееся в нем после обнаружения некоторых фактов касающихся условий жизни его друга и дочери.
Первому, стоит признать, Фитц придал значение далеко не сразу. Когда Шут только появился, Фитц доверил своему управляющему подобрать для него покои, и тот постарался выбрать лучшие из тех, что были свободны, заметив, что они нуждаются в ремонте не меньше прочих. Фитц тогда на это лишь кивнул, принимая к сведению, но лично туда не ходил и никаких действий на этот счёт предпринимать не планировал. Приезд друга взволновал его, причем не только в приятном смысле этого слова, учитывая приведшие к этому обстоятельства и терзавшие Фитца обиды, так что ему некогда было думать о всяких пустяках. Обиды же его, к тому же, первое время лишь крепчали день ото дня, поэтому общества Шута он почти не искал и в его в покои не наведывался. Хотя, наверное, даже если бы он это в тот период и сделал, скорее всего никакого значения увиденному не придал. Но после той ночи, когда они наконец поговорили и условно «помирились», обиды Фитца по отношению к другу пусть и не исчезли полностью, но перестали полностью затмевать все остальные его чувства и их общение понемногу пошло на лад.
Иногда по вечерам, после того как укладывал дочь спать, Фитц заходил к Шуту, чтобы позвать его в свой тайный кабинет на пару бокалов бренди. До этого он не заходил в Желтые Покои много лет, поэтому в первый свой такой визит он с неудовольствием обнаружил свою оплошность и невероятно устыдился. Одного взгляда на гостиную было достаточно, чтобы понять насколько эти комнаты старые и как давно их забросили. Прислуга явно постаралась навести в них порядок и привести в более-менее приемлемый вид, но это не отменяло того, насколько поблекли цвета, в которые когда-то были выкрашены стены — из ярко-лимонных они превратились в тусклые грязно-желтые, — и насколько ветхой и едва ли не разваливающейся была вся мебель. В таких условиях определенно не селят лучшего друга, особенно если помнят о том, каким ценителем прекрасного этот друг всю жизнь являлся и как красивы в своё время были его апартаменты в Оленьем замке. По сравнению с ними эти комнаты выглядели просто ущербно и Фитцу стало по-настоящему стыдно за то пренебрежение, с которым он отнёсся к другу.
Второй же факт, заставивший его наконец прислушаться к увещеваниям своего управляющего о необходимости заняться домом, касался Би. И пусть её комнаты, как и комнаты самого Фитца, были значительно «свежее» гостевых, Фитц неожиданно обнаружил, что они, оказывается, тоже нуждались в определенных усовершенствованиях: он заметил, что большая часть находящейся там мебели совершенно не подходила дочери по росту и потому доставляла ей уйму сложностей и неудобств. Би постоянно приходилось пользоваться стулом, чтобы забраться на кровать или взять одежду из шкафа. Стул этот, к тому же, был рассчитан на взрослого, и оттого маленькой девочке было не так просто перетаскивать его по комнате. А сундук, в котором она хранила мамины свечи и различные дорогие её сердцу вещички был слишком большим и обладал массивной тяжёлой крышкой, которую Би с трудом удерживала, чтобы доставать оттуда предметы. Фитцу, как её отцу, было невероятно стыдно узнать, с какими сложностями его дочь сталкивалась день за днём, пока он даже не подозревал о её неудобствах.
Так же стыдно, как вдруг обнаружить, что он забыл позаботиться и о самых базовых и естественных вещах, вроде того, чтобы распорядиться о ежедневной ванне для дочери. Трудно описать весь набор эмоций, что он испытал, узнав об этом. И самое поразительное было то, что Би даже не догадывалась о том, какой он плохой отец на самом деле.
— Ты хотела бы новую ванну? — удивлённо переспросил он её однажды вечером, когда она озвучила ему эту просьбу.
В доме уже несколько дней велись ремонтные работы. Фиолетовые покои, в которых Би предстояло провести некоторое время, перед тем как ее собственную комнату обновят, были уже почти готовы, как и Синие, в которых намеревался поселиться Шут. Фитц тем временем составлял список того, что из мебели нужно будет заменить после ремонта в комнатах дочери. Решив, что Би наверняка лучше знает, что ей нужно, помимо базовых вещей, вроде кровати поменьше и пониже, а так же удобных стульев, столика и комодов, он спросил ее прямо, что ещё добавить, и тогда Би сказала ему, что было бы неплохо обзавестись новой ванной.
— Да, папа. Ту, что у меня есть сейчас, и так наполняют лишь наполовину, как ты и просил, но, наверное, было бы лучше обзавестись ванной поменьше. Так будет удобнее, да и воды слугам придется носить не так много.
Тут Фитц и понял, что ему и правда стоило позаботиться о таких вещах: как о том, чтобы помогать дочери с купанием или выбрать для этого горничную, так и распорядиться о том, чтобы ванну регулярно наполняли, приносили мыло и полотенца, и о прочих таких мелочах, о которых он прежде и не задумывался, ведь таким всегда занималась Молли. Что бы он делал, не окажись Ревел таким ответственным и не позаботься обо всём? Сколько времени не замечал бы, что дочь ходит грязная и не ухоженная?
В итоге ему не хватило духу признаться Би в том, что он не имеет к этому никакого отношения. Он только ненавязчиво поинтересовался не нужна ли ей чья-нибудь помощь с купанием (на что она ответила отказом, сказав, что отлично справляется и сама) и попросил её говорить ему, если ей что-нибудь будет нужно, а потом, записав в свой список миниатюрную ванну и ещё несколько мелочей из тех, в которых Би нуждалась, пожелал ей спокойной ночи и ушёл предаваться самобичеванию в одиночестве. Даже к Шуту не зашёл, настолько ему было стыдно признаться в очередной своей оплошности как родителя.
Но на следующий день ему стало стыдно вдвойне.
Первым делом утром Фитц нашел Ревела, планируя отблагодарить его за проявленную к его девочке чуткость, и размышляя о том, как незаметно сделать ему прибавку, не оскорбив этим, но когда он сказал о ванне, тот лишь удивлённо воззрился на него и ответил, что выполнял его приказ. Когда Фитц, услышав это, удивлённо нахмурился, лицо Ревела приняло то слегка сочувствующие выражение, которое иногда появлялось на нём после смерти Молли во время его разговоров с Фитцем, и мягко пояснил, что хозяин, вероятно, об этом забыл, но сам он точно помнит, что господин Шанс передал ему эту его просьбу еще в дни Зимнего праздника, совсем скоро после их с дочерью поездки в город. А ещё просьбу приносить в комнату госпожи Би воду для умывания каждое утро и стирать её вещи и постельное белье не реже раза в неделю…
Шута долго искать Фитцу не пришлось. Все последние дни по утрам тот проверял ход ремонтных работ в выделенных для него новых покоях и давал распоряжения рабочим касательно материалов, цветов, расположения предметов интерьера и прочего. Когда Фитц предложил Шуту заняться обустройством этих комнат по собственному вкусу, он думал в первую очередь о том, чтобы таким образом компенсировать ему то непростительное не гостеприимство, которое он проявил по отношению к нему поначалу, но теперь невольно задумывался о том, не будет ли грубостью попросить Шута помочь и с остальной частью дома, требующей ремонта, настолько хорошо тот справлялся с этой задачей.
Синие покои, согласно собственному названию, всегда были синими. Шут с уважением отнесся к этой причуде покойной мачехи Фитца и не стал использовать другие цвета при покраске комнат. Он поступил куда тоньше и изящнее. Теперь стены и потолки там красиво переливались всеми возможными оттенками синего, от благородного тёмного в спальне и пустующей комнате для прислуги, до ярко голубого, напоминающего летнее небо, в гостиной. В противовес этому, предметы мебели, ковры, занавески и картины были подобраны в тонах от бледно желтого до ярко золотого, создавая ощутимый, но мягкий цветовой контраст, обещавший ощущение покоя и уюта.
Фитц восхищенно огляделся, в который раз признавая про себя таланты Шута к созданию красоты вокруг себя. Как-то так выходило, что Шуту всегда удавалось видеть и делать что-то невероятное и радующее глаз там, где большинство не замечало ничего выдающегося, и каждая мелочь превращалась его стараниями в небольшое произведение искусства.
— О, Том, пришли посмотреть, не перестарался ли я с обустройством этих комнат? — спросил Шут, используя учтивые интонации Шанса.
— Лишь утоляю собственное любопытство. Как я и сказал, вы в праве делать с этими покоями всё, что посчитаете нужным, — таким же официальным тоном отозвался Фитц, помня о снующих туда-сюда свидетелях их разговора.
— И как вам нравится то, что вы видите?
Фитц улыбнулся искреннему интересу с долей беспокойства в глазах Шута. Похоже, тот и правда немного опасался, что Фитц решит, будто он переборщил с количеством и масштабом изменений и воспримет их негативно.
— Очень нравится, — ответил Фитц искренне. — Вы всегда умели сделать из обычных вещей нечто красочное и волшебное.
В улыбке Шута проступила радость с нотками облегчения. После того их памятного разговора, начавшегося с ссоры, Фитц не демонстрировал по отношению к нему беспричинной враждебности и раздражительности, но Шут всё равно проявлял некоторую долю сдержанности и осторожности в общении с ним, будто боялся обидеть его. От этого понимания Фитцу становилось неловко, хотя сам он чувствовал себя ничуть не более уверенно. Если подумать, когда он предложил Шуту самостоятельно обставить эти покои по своему вкусу, отчасти он делал это, лелея надежду на то, что если Шут обустроит их с максимальным комфортом для себя и ему в них будет по-настоящему удобно, в дальнейшем, когда он решит, что его миссия с Би окончена, у него будет меньше поводов и желания куда-нибудь уйти.
— На самом деле, эти комнаты выглядят так хорошо, что меня терзает соблазн попросить вас помочь мне с остальными, — попытавшись сгладить неловкость, с улыбкой сказал Фитц. — Но я и так свалил на вас, как на гостя, слишком многое, поэтому не стану.
— Отчего же? Я бы с радостью вам помог! — воодушевился Шут. — Мне это занятие доставило искреннее удовольствие, и я был бы совсем не против заняться обустройством и других комнат в этом крыле. Мне кажется это весьма интересной задачей, учитывая необходимость соблюдать цветовые ограничения, согласно воле покойной Леди Пейшенс.
— Боюсь, в этом году в планы входит обновление не всего крыла, — ответил Фитц, про себя лишь порадовавшись этому факту. — Кроме этих и Фиолетовых покоев, касательно которых я уже распорядился по своему усмотрению, будут отремонтированы еще одни в этом крыле — пока не выбрал какие именно, — а так же комната моей дочери. Ремонтом остального я бы предпочел заняться уже в следующем году.
Шут ненадолго задумался, а потом ненавязчиво поинтересовался:
— А вы не думали над тем, чтобы спросить Леди Би, не желает ли она сменить покои? Я заметил, что её нынешние довольно маленькие — вдруг она предпочла бы что-то попросторнее? Раз уж всё равно затевается ремонт, это были бы идеальные условия для того, чтобы сделать всё согласно её пожеланиям…
Идея звучала вполне себе разумно. Странно, что Фитц сам до этого не додумался. Ему казалось, что дочь вполне устраивает её комната, ведь она ничего ему не сказала, когда он сообщил ей о временном переселении в Фиолетовые покои, но ведь о многих необходимых ей мелочах она ему не говорила тоже, то ли предпочитая справляться со всем самостоятельно, то ли стесняясь вообще о чем-либо просить. Или же она настолько не уверенна в том чего от него ожидать, что опасается отказа? Неужели его дочь не знает, что он в принципе вряд ли способен отказать ей в чем-либо?
Фитц решил, что подобное положение дел его не устраивает, и раз уж дочь ни о чем никогда его не просит, тогда он сам постарается почаще проявлять инициативу и спрашивать Би о её нуждах.
— Действительно: если я всё равно планирую всё переделать, почему бы и комнату не сменить? — сказал он задумчиво. — Если она захочет, конечно…
— Стоит лишь спросить, — деловито кивнул Шут.
В следующее мгновение он отвлекся на рабочих, которые занесли отремонтированное и по-новому обшитое кресло, и проинструктировал куда именно его поставить и как развернуть — в его глазах каждая деталь имела значение для составления правильной композиции. Фитц улыбнулся, разглядывая его золотистые кудри, ярким контрастом выделяющиеся на фоне синих стен и потолка: Шут и сам был частью этой композиции — просто идеально вписывающимся в неё элементом, — и наверняка знал об этом.
Решив больше не отвлекать друга от дел, Фитц поблагодарил его за совет и отправился проверять ход работ в Фиолетовых покоях. Помимо этого у него была еще уйма дел в поместье, так что дальнейшие разговоры он оставил на вечер.
***
— Она правда выбрала Желтые? — изумился Шут. — Да, сказала, что они всегда ей нравились. Фитц налил себе и Шуту бренди, взял бокал и с удовлетворенным вздохом откинулся в кресле перед камином в своем кабинете. Он много носился сегодня по территории поместья, решая мелкие и неинтересные вопросы, от чего у него гудела не только голова, но и спина и ноги. Отдых, бренди и общение с Шутом сейчас казались ему наилучшим лекарством от всего. — Я бы не удивился, если бы она сказала, что ей по душе Синие, — усмехнулся Шут, пригубив из своего бокала. — Это ты так напрашиваешься на еще одну похвалу, намекая на то, что они ей очень понравились благодаря твоим трудам? — Что ты, Фитц, я не настолько тщеславен, — рассмеялся Шут. — Ты достаточно их расхвалил сегодня, я вполне удовлетворен… Я, скорее, говорю о том, что твоя дочь немножко ревнует тебя ко мне, и потому может захотеть что-то из того, что ты дал мне, решив, что это лучшее из всего, что есть. Фитц недоуменно нахмурился. — То-есть, ты думаешь, она захотела Желтые покои, потому что изначально я отвел их тебе? Шут пожал плечами. — Я этого не исключаю. — Но с чего ты взял, что она ревнует? На лице Шута расплылась насмешливая улыбка — почти такая же, как во времена их общего детства. — Ох, Фитци, даже не знаю… может потому, что она твоя дочь? Ты наверняка этого не замечаешь, но вы с ней поразительно похожи в некоторых вещах. Вы бы только себя видели, когда начинаете дуться и надумывать себе всякого! Тот же насупленный взгляд, то же выражение крайней задумчивости и слегка поджатые губы, тот же способ ухода от проблем — причем, буквального ухода: придумываете отговорку и уходите себе восвояси! Фитц не знал, стоит ли ему возмутиться в ответ на такое откровенное высмеивание его и дочери повадок, или он все же больше иррационально обрадован тому, что у них нашлось с ней хоть что-то общее, даже если это нечто подобное. — А мне кажется, что ты ей нравишься, — решив не акцентировать разговор на собственной персоне и недостатках, заметил он. — Иногда мне тоже так кажется, — не без самодовольства согласился Шут. — Но одно другому не мешает… Знаешь, я думаю, если бы я оказался здесь не ради неё, а только навещал тебя, она была бы настроена по отношению ко мне гораздо более враждебно, чем сейчас. Она явно боится тебя потерять. — Думаешь, она воспринимает тебя как угрозу? — удивился Фитц. — Боится, что я предпочту тебя ей? — А ты не воспринимаешь меня как угрозу? Не боишься, что она предпочтет меня тебе? Бровь Шута игриво приподнялась, но вопрос этот был задан с некоторой осторожностью. — Ну, у меня есть для того причины, — сказал Фитц, а потом понял, что подобное замечание могло обидеть Шута. — Я имею в виду, что нельзя оценивать и сравнивать разные виды отношений по одним и тем же меркам и… — Я понял, не волнуйся. Но какие у тебя причины для ревности, в таком случае? Ты же не думаешь, что я пытаюсь заменить ей тебя, правда? — Нет, но… — Фитц вздохнул. — Это не твоя вина, проблема во мне — это я никудышный отец. Просто в сравнении с тобой это становится ещё очевиднее и я боюсь, что Би тоже это заметит. — Фитц, я вовсе не… Фитц не дал ему договорить: — Я знаю, ты не планировал выставлять меня в таком свете. Если бы ты этого хотел, то не стал бы давать распоряжения Ревелу от моего имени. — Ох, так ты знаешь… — Случайно узнал. Но не могу понять, почему ты не сказал мне об этом, а стал действовать якобы от моего лица? Я молчу о том, как ты вообще догадался о таких вещах, находясь в этом доме едва ли несколько дней? Неужели это было настолько очевидно и лишь я один не замечал тех проблем, с которыми Би сталкивалась? Шут сделал странную гримасу и уставился в огонь, пряча выражение лица от Фитца, а потом ровным голосом сказал: — Ты и так смотрел на меня волком — как я мог сказать тебе в лицо, что от твоей дочери плохо пахнет? Ты не подумай — это было не совсем уж очевидно, она явно старалась умываться и причесываться как могла, но, ты знаешь, я всегда был довольно чувствителен в подобных вопросах, так что не мог не заметить, что что-то не так. К тому же, твои слуги не позаботились о ванной и прочих мелочах и для меня, так что я быстро понял, что за такими вещами в прошлом следил, скорее всего, не ты, и сам распорядился касательно себя и Би… Фитц, если я переборщил или обидел тебя… — Нет. Ты все правильно сделал и всё правильно понял. Я понятия не имел, что должен говорить или напоминать о подобном слугам. В прошлом всё всегда было сделано как надо — наверняка подобными вопросами занималась Молли, а не Ревел, и я даже не догадывался об этом. Но это меня совсем не извиняет, ведь я вообще ничего не заметил… — Фитц, я уверен, что если бы я не вмешался, ты всё равно заметил бы это, просто немного позже, — мягко уверил его Шут. — Да, ты не особо внимателен к деталям, но отнюдь не слепой — не кори себя так сильно. Тебе ещё предстоит освоиться со своими новыми обязанностями, и ты не виноват, что не знаешь всего. — Проблема в том, что я вообще ничего не знаю, Шут, — со стыдом признался ему Фитц. — Если бы это касалось только вопросов по управлению поместьем, в которые я прежде не был вовлечён, это ещё было бы пол беды. Но я совершенно бесполезен и беспомощен как родитель. Я почти не знаю свою дочь. Все эти годы о ней заботилась лишь Молли. Она её воспитывала, она же учила её разговаривать, читать, ухаживать за ульями, и многому другому, о чём я даже не знаю. Я сам в воспитании дочери почти не участвовал — она со мной не разговаривала, не позволяла себя касаться, даже в глаза не смотрела. Признаться, я до недавнего времени считал её практически слабоумной… Фитц всё говорил и говорил, с болью, но и с облегчением наконец озвучивая то, что его терзало долгие годы, с тех пор как родилась его необычная во всех смыслах девочка. Что-то из этого он уже изливал в своих письмах к Шуту, но это не шло ни в какое сравнение с тем, чтобы делать это вживую, видеть его глаза во время разговора, ощущать его поддержку и сопереживание. Даже некоторое неодобрение, что проскальзывало в его взгляде в определенные моменты, было пропитано так же и пониманием, и пусть Фитцу и было стыдно за то, что он говорил, он не скрывал и не утаивал ничего из того, что испытывал, и что мучило его до недавних пор. Шут всегда был тем человеком, который принимал его таким, каким Фитц был, — даже его самые худшие и неприглядные стороны, — поэтому он знал, что может рассказать ему что угодно и не бояться осуждения. — Кто бы мог подумать, что ко всему прочему, она ещё будет так щедро одарена Силой… — пробормотал Шут задумчиво, когда Фитц в своем рассказе дошел до момента их первого с Би настоящего разговора. — Выходит, она отталкивала тебя не потому, что испытывала к тебе неприязнь, а лишь потому, что её отпугивало… давление твоих мыслей и эмоций посредством Силы? — Это-то меня и расстраивает больше всего: поначалу её точно отпугивала лишь их «громкость», скажем так. Они давили сами по себе, раздражая и пугая её. Но ведь из-за того, как она на меня реагировала в ответ, и всех моих переживаний о её неправильном и недостаточном развитии, я уйму чего успел надумать о ней, и испытывал много горечи и разочарования на её счёт, и… Если она слышала, что я думал, и знала, что я чувствовал… До чего же я был ужасен в ее глазах… — Да, пожалуй… — не стал спорить с очевидным Шут. — Но сейчас это не так, верно? Теперь ты знаешь, какая она, и что её развитие вполне нормально для таких, как она и как я. Теперь она разговаривает с тобой и вы постепенно узнаете друг-друга… — Да, но я должен был относиться к ней иначе в прошлом, — перебил его Фитц. — Я должен был любить её и заботиться о ней независимо от того, умная она или не очень. — То есть ты сейчас утверждаешь, что до этого не любил её? — недоверчиво спросил Шут. — Нет, конечно — я любил её всегда! Но… я солгу, если скажу, что любил её раньше так сильно, как она того заслуживала. Фитц спрятал лицо в ладонях. Вот оно — он сказал это вслух. Какой из него отец теперь, когда он признал, что его любовь к дочери на самом деле была не такой уж и безусловной, какой обязана была быть. Он всегда так мечтал о своем ребенке, которого мог бы растить и воспитывать, которого мог бы любить всей душой — так, как никто в его детстве не любил его самого, — ни за что, просто за то, что он есть и он его. А в итоге этот ребенок столько лет рос рядом с ним, а он его почти не знал, и пока тот не доказал, что достоин отцовской любви, Фитц испытывал по отношению к нему больше сожалений и разочарования, чем любви. — Сложно по-настоящему всем сердцем любить того, кого совсем не знаешь, — мягко проговорил Шут, задумчиво разглядывая языки пламени в камине. — И дело даже не столько в том, что она не оправдывала каких-то твоих ожиданий, пока росла: я уверен, имей ты возможность держать её на руках, ловить её взгляды и улыбки, слышать её малопонятный лепет, который она обращала бы к тебе, учить её чему-то и хоть как-то взаимодействовать — ты бы души в ней не чаял, даже несмотря на её замедленное развитие и прочее, что тебя беспокоило. Ты не виноват, что Сила сыграла с вами злую шутку, разлучив на долгие годы своим влиянием. Фитц осмелился поднять голову и взглянуть на друга. Тот ответил ему открытым добрым взглядом, в котором не было заметно и тени фальши или сомнений в собственных словах. — Может ты и прав, — сказал Фитц задумчиво. — Но мне так стыдно, что она знала все мои мысли. Простит ли она меня теперь? — Обстоятельства оказались не в вашу пользу, это так. Но то, что было, уже было, и изменению не подлежит. Сейчас ты знаешь чего делать не нужно и стараешься. И вы разговариваете. Она, конечно, девочка с характером, но очень умная, и понимает многие вещи лучше, чем смог бы любой другой ребенок. Я вижу, что она тянется к тебе. Может ей и сложно смотреть тебе в глаза, Фитц, но когда ты где-то рядом, её взгляд всегда следит за тобой и она ловит каждое твоё слово. Какими бы ни были ваши отношения в прошлом, сейчас она нуждается в тебе и хочет быть к тебе ближе. Ещё совсем не поздно всё исправить и наладить между вами. Вот в этот момент Фитц невероятно ясно и отчетливо ощутил, как сильно ему всего этого не хватало. Не только задорных улыбок Шута, его гримас, шуток и греющего душу присутствия рядом, но и его поддержки. Никто другой не умел так выслушать Фитца и подбодрить. Никто другой не мог так справиться с его тревогами и вездесущим чувством вины. Ничьи иные слова и действия не могли так хорошо его успокоить и вселить в душу надежду. Только Шут умел находить правильные слова для него практически в любой ситуации, чтобы Фитцу становилось легче. А если слова не находились, Шут мог просто взять его за руку или обнять, и этого тоже, как правило, хватало, чтобы хоть немного его утешить. Жаль только, что Фитц не всегда позволял ему это и порой предпочитал замыкаться в себе и переживать всё в одиночку… — Если честно, я не знаю с чего начать, — признался он после того, как снова наполнил бокалы бренди — бутылка уже подходила к концу. — Я хотел научить её ездить верхом, но дела поместья затянули меня, и когда я опомнился, оказалось, что мальчик-конюший уже помог ей с этим. С женскими делами управляться я не умею, к музыке таланта у меня нет, танцую плохо. Чему вообще я мог бы её научить и что еще положено ей знать и уметь в этом возрасте? Шут медленно поболтал бренди в своем бокале, наблюдая за тем, как причудливо отражается на его поверхности пламя из камина. — Хм, если ты планируешь воспитывать её как сестру королевского Мастера Силы — то есть как настоящую леди, а не как обычную помещицу — помимо музыки, танцев и рукоделия её положено обучить письму, счету, этикету, истории и географии. Шут был прав. Фитц знал, что рано или поздно Неттл начнет наседать на него касательно необходимости обучить Би всем этим вещам. И если Фитц не придумает как справиться с этим самостоятельно, сюда в лучшем случае направят ораву учителей, а в худшем — ему придется постоянно отвоевывать у старшей дочери свое право на то, чтобы оставаться с Би в Ивовом Лесу и не переезжать в Олений Замок. — Читать и писать она уже умеет, — сказал он. — Считать, уверен, научится быстро — она внимательная и у неё отличная память. Видел бы ты как легко она когда-то выполнила все задачки на запоминание, которыми меня тренировал в своё время Чейд! — Ты пытался учить её ремеслу Чейда? — не поверив своим ушам, ужаснулся Шут. — Нет-нет, я лишь сыграл с ней в одну из игр, которыми Чейд тренировал мои память и внимание, когда я был совсем мальчишкой. И она с первого раза выполнила все задания, вообще нигде не ошибившись! Тогда-то я и понял, что пусть она и «другая», но совсем не дурочка. Жаль только, что в те времена она еще отказывалась со мной разговаривать, и я не понял всей правды… — Она очень умная девочка, — с улыбкой согласился Шут, не обращая внимания на очередной порыв Фитца погрузиться в самокопание. Тот тут же встрепенулся и вспомнил, о чем говорил. — Думаю, я мог бы обучить её истории и географии — у меня сохранилось достаточно книг и карт, да и историю Шести Герцогств, и в частности, королевской семьи, я знаю лучше многих. А еще этикет — он мне всегда был не очень по душе, но воспитывали меня в замке, да и уроки дипломатии Чейда мимо не прошли, так что, думаю, с этим я тоже мог бы справиться. — Вот видишь — у тебя много талантов! — разулыбался Шут. — Тебе есть чему её научить. Главное, найди время и постарайся чересчур не занудничать, а то из отца превратишься в строгого и скучного учителя. Фитц весело отмахнулся. На душе у него стало куда легче и спокойнее. Теперь он наконец имел четкий план действий, которому собирался следовать, и это немного вытеснило тревогу — возможно, он был не совсем уж безнадежен. Шут допил остатки бренди из своего бокала и поставил его на стол, после чего подтянул под себя ноги и расположился в кресле со всем удобством. Молча. — Ничего не предложишь? — подозрительно глянул на него Фитц. Выражение лица Шута было сама невинность и непонимание. — О чем ты, Фитц? — Ты хочешь, чтобы я попросил? — Попросил о чем? Фитц усмехнулся. Ладно, если Шут хочет, чтобы он сам попросил, он это сделает. — Музыка, танцы, рукоделие — ничего из этого я не умею достаточно хорошо, чтобы этому учить. — Это печально, Фитц. Тебе стоило уделять больше внимания этим занятиям в юности. Впрочем, не могу тебя винить, я сам куда меньше дружил с географией и историей, например, а ты в этом по-настоящему хорош. — Зато ты прекрасно разбираешься в музыке и танцах, да и шить умеешь, судя по всему, — не повелся на уловку Фитц. — Поэтому, может ты согласишься помочь с этим Би? — Ты правда этого хочешь? — вдруг посерьезнел Шут. — Я уже много куда влез без спросу. Не хотелось бы претендовать на внимание Би слишком сильно… — Я не против того, чтобы ты проводил с ней время. Мне стоит перестать переживать о том, что ты можешь оказаться лучшим отцом, чем я, и вместо этого постараться самому стать лучше. А Би пойдет только на пользу, если о ней будет заботиться еще кто-то, кроме меня. Если ты сам этого хочешь, конечно же. — Разумеется, я этого хочу! — воскликнул Шут. — Она ведь… Фитц, я знаю, что тебе не нравится, когда я так говорю, но я хочу, чтобы ты знал: она для меня не просто пророк, которого мне было предсказано обучать. Би невероятно важна для меня. И она была бы мне важна даже если бы она была только твоя и я не имел к ней совершенно никакого отношения. Точно так же как я любил через тебя Ночного Волка, я уверен, что мог бы так же полюбить и её тоже, просто потому что она твоя… Но она, вдобавок ко всему, оказалась еще и моей — нашей, — невероятно умной и колкой, просто уникальной девочкой, так что у меня просто не осталось ни единого шанса не полюбить её. Фитц кивнул, принимая сказанное спокойно и смиренно. Впервые слово «наша», озвученное Шутом, не вызвало у него раздражения или отторжения. В конце концов, это, похоже, действительно было так — Би была их дочерью. Не только Фитца и Молли, но и Шута. И он тоже планировал о ней заботиться, учить и оберегать её. Он имел на это не меньше прав, чем Фитц, столько лет проведший в молчаливом наблюдении за дочерью издалека. Фитц наконец был готов это признать. И принять помощь Шута. — Вечно с твоими пророчествами что-то идет не так, — с улыбкой сказал он. — То с Изменяющим подружишься, то пророчица, которую тебе следует наставлять, оказывается твоей дочерью. Сплошные моральные дилеммы во время исполнения своего долга! Шут удивленно моргнул раз-другой, а потом вдруг расхохотался, и смеялся он так долго, что на глазах у него выступили слёзы. Фитц не знал, что это были не только слезы веселья, но и застарелой, давно хранимой в душе боли. Боли, что иррационально приносила его другу так же и радость.
