Была бы лошадь (седло найдётся)

Do you want me on your mind Or do you want me to go on? I might be yours, as sure as I can say Be gone, be faraway Roses on parade, they follow you around Upon your shore, as sure as I can say Be gone, be faraway Like fuel to fire Into the town we go Into your hideaway Where the towers grow Gone to be faraway Sing quietly along        «Fuel to Fire» — Agnes Obel       

Тьма, унесшая её с собой, не была благословенной — ни ветра, ни лиц, ни звёзд. Тяжесть давила грудь и крала дыхание. Никакого полёта. В прошлый раз всё было наоборот. Тогда её подхватило и понесло, вверх-вверх-вверх, за горизонт и куда-то выше, выше деревьев и птиц, и многое тогда прояснилось, хотя нужные слова, чтобы описать, так и не нашлись. На этот раз была лишь тьма, как в бездне, непроглядная, чёрная, и она тянула вниз-вниз-вниз. Успокойся, шептал мрак. Оставь суету. Что ты трепещешь? Всё уже кончено. Не верю, — упрямилась Соррун. Она ненавидела и пауков, и паутину. Боялась их. Но куда больше она боялась бездействия, беспомощности. Всё уже кончено, шептал мрак. Но как бы он ни нападал своим холодом, пытаясь окутать Соррун в саван, тело было горячим, и смутно ощущалась борьба на коже влажностью пота. Лихорадка противоречила лжи мрака. Соррун верила в первую очередь себе, а не могучей тени. Кто ты такая, чтобы отказывать мне, мрак звучал почти ласково, но и это был обман. Со снисхождением он говорил. Многие, как и ты, противились… и успокоились. Соррун упрямилась. Ни один истинный роханский конь не будет служить тьме, значит, и рохиррим не станет. Она, может, и не эорлинг, но новая родина стала для неё домом. Поддаваться нельзя, даже если призрачные паучьи жвала кажутся совсем близкими. Если умирать, так с честью, как в прошлый раз. Упрямая, елейно протянул мрак. Отнюдь, — возразила Соррун. — Это ты упрям… Тень Моргота, или как тебя там. Ты ещё и не образован. Разве не понятно, что моральный закон внутри нас, а звёздное небо над головой? Тень… не оказалась готова к полемике. Впрочем, ещё бы, откуда ей было знать про Канта? К сожалению, Соррун и сама не обладала достаточными знаниями, чтобы читать лекции о мёртвом философе исчезнувшей страны. Значит, отогнать от себя мрак силой начитанности не представлялось возможным. Жаль, чёрт возьми, — подумала она с горечью. Фома Аквинский и святой Августин тоже очень бы пригодились. Или Карл Маркс. … на идее о нём она задержалась. Нет, ничего. Обрывки «Капитала» в сознании никак не возникали. Один только образ Ленина на броневике мелькнул и исчез. Нет, ну так никуда не годится, — возмутилась на саму себя Соррун. Она всё же смогла вспомнить об ацеласе. Значит, возможность спастись имелась, хотя помощи, наверное, надо было смиренно ждать. И что? Тем временем выслушивать елейные поползновения мрака? Да, страшно. Да, неприятно. Но куда более нелепо не помнить ничего существенного о коммунизме при том, что она происходила из пост-советского пространства. Какой позор! Нечего больше возразить, снисходительно шепнул мрак. Пора уйти со мной. Как это «нечего»?! — возмутилась Соррун, у которой, на тот момент, действительно закончились контраргументы. Соображалось, конечно, тяжело и судорожно. Но если пост-советское пространство что-то и дарило своим детям вместе с грудным молоком матери, так это инстинкт выживания. И смекалку. — Моя песенка ещё не спета! И что-то в её сознании щёлкнуло. Если Соррун что-то и подбадривало в прошлой жизни, когда настроение было сугубо чеховское, «чаю попить или повеситься», ничто так не воздействовало на неё с посылом «встань и иди», как старые песни Советского союза. Уж что-что, а петь тогда умели. Под некоторые она неслась по эскалаторам с такой прытью на каблуках, что от неё даже бабушки отпрыгивали, а всё потому что ритм задавал темп походке. — Пусть земля в сплошном пожаре, — старательно бодро затянула она, не смущаясь того, что звучит, наверное, плохо. С другой стороны, во сне ведь, наверное, поётся лучше? — пусть кружит, метёт пурга, бронепоезд «Пролетарий» грозно мчится на врага! А потом я ему «Капитал» спою, — решила Соррун. Не того человека мрак решил взять измором. Она ещё и Высоцкого помнила, и самые культовые песни группы «Кино», и ДДТ, и Арии, и Наутилуса, и Алисы. Думаешь, это ты меня запер? — подумала Соррун, всеми силами опираясь на самоуважение. — Не-е-ет, это тебя со мной заперли! Её родители носили пионерские галстуки в детстве и ходили на андеграундные концерты советской рок-музыки, они пережили «лихие девяностые», сумасшедшие двухтысячные, и четырнадцатый год их пополам не согнул, и двадцатый перенесли с достоинством; а она была их дочерью, и цену себе знала прекрасно. Не прогибаться под изменчивый мир было у неё в крови, а свободолюбие Соррун нашла себе на бескрайних равнинах Рохана. Думаешь, ты всё знаешь о человеческой храбрости? — осклабилась она мраку, допев. — А я тебе вот что скажу: ничего ты не знаешь. Нет у тебя ни быстротечности жизни со всей её суетой, ни звезды в груди, ни сердца, ни притчи о двух лягушках, упавших в кувшин с молоком. Мне есть за что бороться. И пока струну не оборвут, я доиграю на моей скрипке. Смирись, — прошипел мрак, ощерившись. У меня есть голос, есть песни и есть моя нота, — решительно отказала Соррун. — И я буду звучать, пока не иссякну! И она, непосредственно, продолжила мысленно горланить. Заодно решила, что, когда репертуар закончится, перейдёт к анекдотам, самым нелепым, в том числе и про дедушку Ленина. Когда и они закончатся, — подумала Соррун, — пофилософствую о чём-нибудь. О, а если мысли нужные в голову не придут, рецепты вспомню. Как закатывать солёные огурцы, например. … Ближе к концу монолога о домашних средствах ухода за волосами стало полегче. Эй, мрак, — подумала Соррун. — Тебе что, не интересно? На неё промолчали. Ну и ладно, — мысленно отмахнулась она. — Так вот, с волосами разобрались… Ну, давай я тогда тебе сейчас поведаю о домашних масках для лица. Значит, если кожа проблемная, а климат сухой, то чистотел это, конечно, выход… вот только лучше всё-таки льдом не пользоваться. В конце концов, если эпидермис повреждён климатическими факторами и неправильным уходом, то лёд ещё больше вреда нанесёт. Так что для восстановления и питания лучше… ну да, из проверенного лично, во-первых, если хочешь белоснежной и увлажнённой кожи, то смесь из молока и муки. Только размешать надо получше. Будешь потом пахнуть себе, как печенье, и есть захочется, но красота требует жертв, так что следует с полчаса потерпеть. А если понадобится что-то, ну, не такое, а немного другое… что-то среднее между этим рецептом и чистотелом, тогда надо заварить настой из сушёной гвоздики… Мрак на неё зашипел. И из свежего розмарина, — невозмутимо продолжила Соррун. — Для этого, конечно, розмариновый куст необходимо иметь под рукой, но его ведь и в суп хорошо. И на мясо! О-о-о, а когда дело касается супа… И начала рассказывать про экономическую и энергетическую выгоду регулярного потребления всякого рода качественных похлёбок; в конце концов, пока не начнёшь жить один, едва ли приходит в голову осознание, что суп — одна из самых лучших и самых простых превентивных мер поддержания пищеварения. И вдруг Соррун чихнула. И села, заморгав. Шмыгнула носом. Незнакомая комната, светлая, бело-серая, с высокими потолками, уставилась на неё. Соррун ещё несколько раз моргнула. Взгляд остановился на Теодреде. Пасмурность сходила с его упрямого лица, как снег по весне. Он, с приятно пахнущей миской, стоял всего в нескольких шагах от неё. — Королевы, вестимо, — проговорил со стороны Гендальф. Соррун на него недоумённо обернулась; белый маг улыбался в бороду, и в старческом взгляде блестели лукавые огоньки. — Настоящие королевы… просыпаются сами. — Не-е, — сонно протянула Соррун, непонимающе на него моргнув. Ясность сознания куда-то девалась. Усталость давила на виски, тянув прилечь обратно, и хотелось заснуть крепким сном когда-нибудь до лета. — Я его уморила. Видимо. — Кого? — насторожился Гендальф. Собравшиеся в лазарете буравили Соррун недоумевающими взглядами. — Мрак, — честно ответила она. И добавила, — ни песни ему не нравятся, ни шутки, ни рецепты, — и развела руками, — вот и… прогнал меня от себя. — И подумала вслух, опуская спину обратно на кровать, — может, потому Бильбо Бэггинс столько лет и смог носить с собой Кольцо, а потом и вовсе от него отказаться. Мраку не очень нравится ни радость… ни непосредственность. Есть ему там нечего. Гендальф от неожиданного смешка чуть трубкой не поперхнулся. — Ты простишь меня, Теодред? — устало, с надеждой, спросила Соррун, обращая на жениха честный, открытый взгляд. Позабылось, что они с принцем ещё не перешли на «ты». — Мне надо было оказаться на поле битвы… надо было поехать с вами… Я не хотела, — она виновато сглотнула, задержав взгляд на искренней усталости его лица, — причинять тебе горе. У принца спешно забрали миску. Теодред опустился у кровати Соррун и взял свою невесту за руку. — Я знаю, — тихо, печально произнёс он, голосом мужчины, на спину которого за один день взвалили непосильную тяжесть. — Прости меня, пожалуйста, — тихо повторила Соррун. Свободной рукой, тяжёлой от изнеможения и сонливости, она погладила его по волосам, спутанным, потным и пыльным. — Отца не стало, — вместо ответа произнёс Теодред. — Но его тела не осквернил чародей-назгул… отца не стало, — он сжал чуть крепче ладонь Соррун, — но куда больше рохирримов выжило, чем можно было бы предположить, поскольку, — тяжёлый вздох, — две наши женщины, прекрасные в своей отваге, раньше всех догадались, что делать с олифантами, — тень улыбки на его лице была печальной, но светлой. — Воле валар доверять стоит… а слезам будет время и место. Моя королева, — и нежно поцеловал её пальцы.

***

Восстановление шло медленно, как от тяжёлой простуды или гриппа, и хотя не болело горло, и с носом было всё в порядке, силы приходилось беречь. Первый день Соррун провалялась в кровати, то засыпая, то просыпаясь, то снова проваливаясь в дрёму — одиночество покоев располагало к неторопливости, и не было сил противиться, как бы ни мучили насущные вопросы. На второй день у кровати появился Мерри, собранный, решительный, почти нетронутый боем. Он хоть и выглядел, как и прежде, юношей, за счёт своей расы, но опыт пережитого добавил его чертам мужественности, непреклонности характера, и от этого почему-то становилось грустно. — Завтра будут хоронить короля Теодена и его коня, — сообщил Мерри, вернувшись с подносом на двоих из кухни. — Если вам, леди Соррун, полегчает к завтрашнему утру, приведём вас в порядок, и тогда воздадим почести. — Как себя чувствует Эовин? — не смогла не спросить она, послушно принимая миску с густым белым супом. — Ей пришлось похуже, чем вам, — честно ответил Мерри. — Пиппин отпаивает её бульоном. Боромир останавливался у покоев леди Эовин раз или два. Тяжело ему приходится, как и нашему новому королю. Наместник Денетор обезумел совсем, увидев силы Мордора… Сбросился намедни. Там целая история. Он хотел Фарамира в Осгилиат послать на верную смерть, да Боромир вовремя подоспел, не пустил. Запер отца под стражей. А тот взял и кинулся из окна, стоило оркам осаду начать. Но он вообще, как сказал Пиппин, хотел чуть ли ни бросить народ на страшную участь, отказываясь принимать меры по организации обороны, — и добавил мрачно, — хвала валарам, что Боромир вовремя вернулся. Потерь много, конечно, но если бы Фарамира с конницей послали бы пытаться отбить Осгилиат… Соррун моргнула, переваривая услышанное, и всё равно в сознании осталось звенеть «нашему новому королю». Вспомнилось, что по книгам Мерри так и остался верным вассалом Рохана, в то время как Пиппин так и остался вассалом Гондора. Вот вам и рыцари без страха и упрёка, настоящие. — Значит, Эовин не сможет пойти на похороны? — Никто не знает, — пожал плечами Мерри. — Одним валарам известно. Она едва ли может встать с постели сейчас, в отличие от вас. Если окрепнет немного к завтрашнему утру, то… хотя бы под локоть с Боромиром, — и вдруг всё его лицо подёрнулось осуждением, — надо было мне там с вами оказаться! Меня ведь, в общем-то, не жалко. Толку от меня, дурака! Глядишь, если бы троих, а не двоих, поразил бы дух назгула, то всем легче бы пришлось! — Не говори так, — голос Соррун был самой мягкостью. — Нет, — упрямо помотал головой Мерри, словно непокорный конь. — Я вас с леди Эовин не защитил и не уберёг. И короля Теодена не спас. А мог бы! Если бы меня только эти южане с седла не стянули! — И было бы нас тогда трое рассовано по покоям, а не двое, — заметила Соррун. — Ну и что? — горячо возразил Мерри. — Я и мужчина, и хоббит! Я поклялся верно и преданно служить Рохану! И тем не менее, благородные леди, будущая королева и будущая жена наместника, оказались ранены! Это ведь позор для меня. Как мне отмыть мою честь? Я даже, — его голос дрогнул, — я даже не успел… столько всего рассказать королю Теодену про Шир, — голос снова дрогнул, на этот раз сильнее. — Он так… он так хотел посетить нас… Я обещал, — чувствовалось, как всхлип рвался из его груди, — обещал представить его всем… всем Брендибакам. Ох, простите, — и отвернулся, пряча внезапно брызнувшие слёзы в локоть. — О, Мерри, — Соррун, отставив миску с супом в сторону, робко опустила руку на его плечо. — Это не твоя вина. — Моя, — глухо, не поднимая головы, возразил он. — Мы, хоббиты… мы можем быть преданными… — Ты очень преданный, — послушно вторила ему Соррун. — Перестаньте! — воскликнул Мерри, отпрыгивая от чужой руки. Его влажные глаза смотрели на Соррун с отчаянием. — Вы, высокие, смотрите на нас, на хоббитов, как на детей. Но мы не дети! Мы такие же взрослые, как и вы! И обязанности… и честь… вы не понимаете, леди Соррун. Она тяжело вздохнула. И сначала подумала над своим ответом прежде, чем что-либо сказать. — В каждом взрослом человеке есть ребёнок, — наконец проговорила Соррун, задумчиво глядя в сторону окна. — И если он не спит вечным сном, то потому в нас и водятся мечты. — И добавила, — я вас с Пиппином никогда не воспринимала, как детей. Теодред тоже. Ещё бы, — она усмехнулась, — мы ведь видели, сколько вы выпили пива. На это и Мерри нехотя улыбнулся. — Будет у тебя ещё возможность доказать свою честь, — вздохнула Соррун. — Помяни моё слово. И не раз, может быть. Не стоит только гнаться за этим… Всему своё время. Ты ведь уже показал себя достойным её. Энтов кто уговорил напасть на Изенгард, а? — и взглянула на него лукаво. И посерьёзнела, — а кто помог Фродо добраться из Шира в Бри? Кто пошёл с ним в Ривенделл? Кто собирался идти с ним до самой Роковой горы? — Я, — неохотно признал Мерри. — Но тогда ещё не было клятвы перед королём Рохана. — Если Теодред на меня не в обиде, то на тебя и подавно, — отмахнулась Соррун. И заметила, — он очень мудрый. Безо всяких советников знает, где истина, а где ложь… когда можно было бы повести себя иначе, а когда нельзя. — Знаю, — буркнул Мерри, скрестив руки на груди. — Но я хочу и ему доказать, что заслуживаю мой статус. — В первую очередь ты хочешь это доказать самому себе. — Тоже верно. — И добавил, — между прочим, среди хоббитов есть исторически выдающиеся воины. Бандобрас Тук, например, по прозвищу Бычий Рёв, далёкий предок Пиппина. Он во время битвы при Зеленополье так обезглавил дубиной голову орка, что та, пролетев по воздуху, попала в кроличью нору. По легенде, так у нас придумали игру в гольф. Соррун неверяще рассмеялась. — Вот-вот, — важно кивнул Мерри. — Из битв не только нужно на своих ногах уходить, но и выводы с собой уносить. — И что же ты унесёшь с собой из этой? — не смогла не поинтересоваться Соррун. — Уроки по верховой езде, — сухо ответил Мерри. И, помолчав, продолжил, — и осознание того, что бить негодяев ниже пояса — это очень даже справедливо. Соррун снова рассмеялась, согласившись с его резонностью, и сам хоббит на этот раз тоже улыбнулся открыто и искренне.

***

Как бы ни ныло сердце по погибшим, как бы усталость ни норовила согнуть плечи, Соррун, стоявшая возле Теодреда в прекрасном зелёном платье, достойном будущей королевы, держала спину ровно и не давала своему лицу отражать ничего, кроме степенного, уверенного спокойствия. Она узнала, что объединённые силы Рохана и Гондора собирались отбыть после похорон, непосредственно, на самих похоронах. Мерри и словом не обмолвился накануне, и Эовин, бледную, державшуюся не менее достойно подле Боромира, тоже не предупредили. Понятно было, что их, видимо, решили не беспокоить новостями, и обижаться не стоило на мужчин, спешивших покончить с угрозой зла, но всё же страх сковал сердце. И тем не менее, дрогнуть им с Эовин было никак нельзя — на них смотрели, на них надеялись. На женские плечи опустилась длань ответственности, и принять её нужно было с тем же достоинством, что и корону. Когда Теодена, мертвенного, в золоте минувшего дня, похоронили вместе с конём и со всеми почестями, когда были спеты поминальные песни на рохиррике, когда процессия пошла обратно в город, Теодред, чистый, причёсанный, подпоясанный мечом, в доспехах, с зелёным плащом на спине, обернулся к Соррун и мягко поцеловал её в лоб, при всех. Она поняла жест и приняла его. — Вернитесь ко мне, милорд, — тихо попросила, заглядывая в его глаза, исполненные решимости и нежности. — Постараюсь, миледи, — чуть дёрнул губами в ответ Теодред. — Иначе вы, вместе с Эовин, заберёте с собой на запад и народ Рохана, и народ Гондора, и лучшие красавицы свободолюбивых коневодов породнятся с гномами. А этого, — его глаза лукаво блеснули, — никак нельзя допустить. Слишком долго я вас добивался, чтобы кому бы то ни было так просто отдать. Соррун невольно порозовела. — Вечно вы мне будете припоминать мою находчивость и чрезвычайную ответственность? — она постаралась звучать недовольной, но у неё ничего не получилось. — Пока не надоест, — усмехнулся Теодред. — Ни за орками, ни за дунландцами я так не гнался, как за вашим расположением. И ведь, самое главное, ещё не до конца выиграл. Но если выживем и вернёмся с победой, — на его щеках появились ямочки, — тогда-то женимся осенью, и будет пир… И спальня изнутри будет закрываться на засов неделями напролёт. Соррун неверяще усмехнулась. — А вам прыти-то хватит? — брякнула она, не удержавшись. — Мне? — хохотнул Теодред. И осклабился. — А вам? Она густо покраснела. — Вернитесь для начала, — буркнула Соррун, отворачиваясь. — Не то уведу народ к гномам и плакать буду по вам до востребованности снять траур. — Вот и я о том же, — на удивление серьёзно согласился Теодред. — Моя война ещё не выиграна. Так что биться буду, как на этих полях, с умом и за четверых, — и накрыл ладонью сердце, посмотрев на невесту. — Ваш амулет со мной. — Хорошо, — покладисто согласилась Соррун. — Только, прошу вас, на поле боя… без глупостей. Теодред резко хохотнул, запрокинув голову. — И это мне говорит женщина, попытавшаяся отчитать самого Короля-чародея Ангмара! — Надо было что-то делать! — возмутилась Соррун. — Кто же знал, что у него совсем ни стыда, ни совести?

***

Флаги долго исчезали с горизонта и, одновременно, мучительно быстро — любовь уехала в последний бой, увозя за собой и ласку, и тепло. И как бы радость близости не бурлила какие-то несколько часов назад, теперь в сердце только и звенела, что пустота, и она разносилась безмолвным эхом по опустевшему белокаменному городу. Мерри и Пиппин, в доспехах и шлемах, подпоясанные мечами, тоже отбыли на своих пони. И Фарамир, которому не пришлось рисковать жизнью в Осгилиате, с ними. Насколько Соррун было известно, младший сын Денетора и принцесса Рохана так и не успели пересечься. — Остаётся ждать, — бесцветным голосом заметила Эовин. Ветер высоких бойниц трепал им обеим волосы. Обе смотрели вслед армии, пока та окончательно не скрылась за горизонтом. — И заниматься делами, — кивнув, согласилась Соррун. — Если ты себя завтра будешь чувствовать как я сегодня, то с утра осторожно и приступим. Полагаю, понадобится помощь с организацией провианта для пострадавших горожан. — И с ночлегом для тех, кто потерял дом, — устало нахмурилась Эовин. — Мне нашептал Пиппин, что люди пока ютятся, как могут. Не дело это. Если всё будет в порядке с Боромиром, мне ведь быть женой наместника… — Как тебе Минас-Тирит? — искренне поинтересовалась Соррун. — Готова жить здесь всю оставшуюся жизнь? — Посмотри на эти поля, — устало, но искренне улыбнулась Эовин. — Я буду свободна здесь. Жаль лишь, что коня мне придётся искать другого, раз Виндфола пала. Выберу какого-нибудь из тех, кто потерял своего всадника… А что твоя Мерелисс? — Жива и в порядке, — немного виновато ответила Соррун, будто стыдясь того, что её лошадь выжила. — Меня стянули с неё… А она умница, так что… — Не грусти о моей, — Эовин мягко опустила ладонь на чужое плечо. — Виндфола была совсем зрелой, и у неё была долгая, счастливая жизнь… и пала она более чем достойно. Может быть, — вздохнула принцесса, — я себе коня на этот раз возьму, а не кобылу. — Сходить с тобой завтра? — Почему же завтра? — задор чуть окрасил бледное лицо принцессы, и оно посвежело, засветившись жизнью. — Пойдём сегодня. Ты мне плечо подставишь, если будет нужно, а я облокочусь. Как обычно, — и улыбнулась. Осознание того, что так у них между собой и было, ударило Соррун в грудь. И хотя… и хотя это было здорово, но… — А мне на кого облокотиться, — сглотнула она, — Эовин? — На меня, — очень просто ответила принцесса. И обнаруженный где-то внутри узел ослабел. — Мне с тобой проще вспомнить, что я сильная, — проговорила Эовин, отводя взгляд в сторону горизонта. — И проще вспомнить, что не одна. И тогда… тогда и смелость откуда-то берётся, и… и выдержка… и всё, что нужно настоящему воину. Понимаешь? — Но твоя сила всегда с тобой, — растерялась Соррун. — Ты ведь… ты ведь чудесная, Эовин. — Конечно, — не стала отнекиваться принцесса. — Но… ах, не знаю, — и пожала плечами, легко улыбаясь. — С тобой мне ничего не страшно и совсем не больно. Когда ты рядом, я понимаю, что всё на свете могу вынести и пережить. Надеюсь только, — она робко отвела в сторону взгляд, — что это взаимно. Мне бы очень хотелось, чтобы так было. Ты ведь такая славная… и я очень хочу тоже быть тебе и лучшей подругой, и самой верной соратницей. — Так и есть, — только и смогла пролепетать Соррун, тронутая добротой принцессы. Эовин нервно облизнула губы. — Ты спросила, — начала она, всё ещё не глядя на Соррун, — что я думаю о том, что мне придётся провести оставшуюся жизнь в Гондоре… в Минас-Тирите… Так вот, — Эовин замялась. — Я, конечно, буду скучать и по Эомеру, и по Теодреду… но больше всего мне будет не хватать тебя. Я рада оставить Медусельд, поскольку в нём столько же воспоминаний о горе для меня, сколь и радости. Мне не придётся… скитаться по нему в поисках призрака дяди, и дряхлого, и здорового… мне не придётся вспоминать Гриму с его кознями и, — её передёрнуло. — Да. Теодред будет посещать Минас-Тирит, разумеется, поскольку он теперь король. За Эомером тоже дело не станется, ведь он примет обязанности лорда Альдбурга, уподобившись нашему отцу, а Истфолд граничит с Гондором, и ехать совсем недолго. Но ты, — Эовин посмотрела на Соррун с тоской, — ты не разделишь со мной путь здесь, в Минас-Тирите. Мне придётся самой… Опираясь лишь на Боромира… И я люблю его, но он ведь мужчина, и это… это не то. Соррун прекрасно поняла, что хотела сказать принцесса. И от посыла чужих слов на душе стало тепло и солнечно. — Если родим в один год, то видеться будем чаще, — предположила она. — Как же тут спланировать? — порозовела Эовин. — Как пойдёт… разве нет? — Ну, — широко улыбнулась Соррун, — если мы обе будем стараться, то что-нибудь, может, да выйдет. И потом, — она поставила руки в боки, — как это я тебе не помогу с новой главой жизни в Минас-Тирите? Ты где сейчас находишься? А я где? Эовин заливисто рассмеялась. — Другое дело, — просияла Соррун. — Ну, пойдём искать тебе коня!