Была бы лошадь (седло найдётся)

Does it long for the summer As it flies home for spring Does Daisy feel a sadness At the last rays of sun Does the wind feel a gladness At the work that it's done I won't go making mountains Out of molehills Any more I won't go chasing windmills Round in circles Any more        «Does The Swallow Dream Of Flying» — Cosmo Sheldrake

— Ты не спросила меня ни о чём, — заметила Эовин тихо, когда обеим только и оставалось, что надеть шлемы, нарочно выбранные в Эдорасе так, чтобы «свои» же дев на поле брани не узнали. Несмотря на беспокойную ночь и предрассветный час, Соррун не ощущала нужды в кофе, поэтому вопрос принцессы не застал её врасплох. Неизбежность была в том, что Арагорн, Леголас, Гимли и тандем лориэнских эльфов отправились за армией мёртвых; неизбежность сияла в глазах Мерри, когда он умолял короля Теодена взять его с собой на битву; как тогда было объяснить Эовин, что и её решение тоже не могло быть никаким другим? Великое течение жизни несло на Пеленнорские поля, исход ждал их всех с непреклонностью силы солнца после долгих холодов; весна же всегда была явлением болезненным. — Не могу сказать, что у меня есть вопросы к тебе, — подумав, ответила Соррун. Спросить что-либо хотелось, скорее, у самих валар. Какова была их воля? Жить хотелось безумно, неистово. И жаждалось проснуться в другое время, когда трава впитала бы в себя горячую кровь. Соррун уже знала, что такое смерть, и страх перед неизвестностью она… испытывала, да, но не так, как раньше. Это не означало, что колени не дрожали от мысли о боли, и не хотелось никого терять, с кем-либо прощаться, и давать другим повода для слёз и тоски тоже. Соррун пришлось смириться со своей трусостью, влезая в броню. Она только и могла надеяться, что рука с топором не дрогнет. — Я веду тебя на смерть, — очень серьёзно и тихо проговорила Эовин, глядя куда-то в сторону. Вокруг их палатки звенели тяжёлые и быстрые шаги эоредов. Вдали ржали кони. — И Мерри тоже. Соррун невесело усмехнулась. — Не бери на себя грех, — посоветовала принцессе. — Мы бы отказались, если бы сами нужды участия не ощутили. — Ваши жизни — моя ответственность, — поджала губы Эовин. — Это ты так думаешь, — Соррун поднялась во весь рост. Прицепила к себе и проверенный боем топор, и запасной. Кто его знает, может, и получится удачно метнуть его в олифанта. — Если мне всё-таки суждено стать королевой Рохана, то ответственность за мои решения я тебе не даю. Хоть ты меня и избегала в последние дни, отказаться у меня возможность как была, так и есть до сих пор. — Дядя рассердится, узнав, что ни одна из нас не приглядит за Эдорасом, — вяло улыбнулась Эовин, не извиняясь за своё упрямство. У Соррун дрогнуло сердце. — Я попросила Сорвин, — сказала она, стараясь держать лицо. — Всё равно в «Вилах» в ближайшее время постояльцев не будет. — Тогда, может, не так уж сильно и рассердится, — печально усмехнулась Эовин. — Эомер и Теодред, конечно, всё равно… — Пойдём, — предложила Соррун, подавая принцессе руку. Не стоило продолжать этот разговор, не то грусть могла пересилить естественный страх. — Тебе ещё Мерри ловить. — Храбрая ты, — Эовин, приняв жест, поднялась на ноги. Она впилась взглядом в свою подругу. — На твоём лице и толики сомнений нет. Соррун не удалось подавить невесёлый смешок. — Дорогая, — сардонически улыбнулась она, — я храбростью никогда не отличалась… Но глаза боятся, руки делают. Дело есть… значит, — Соррун вздохнула, отворачиваясь, — надо его закончить.

***

Они прибыли с утренним солнцем и холодным ветром, ворвавшись на границу Пеленнорских полей грандиозной неизбежностью поздней весны; и неожиданно вспомнилось, что стоял апрель, о котором пел Цой; стоял тот апрель, в котором католики праздновали Пасху по грегорианскому календарю; и смешно стало, и страшно стало; и осознание священности битвы ударило в грудь, давая крылья. И только потом Соррун, находившаяся в третьей линии за отсутствием копья, увидела чёрные тучи, наползшие на Гондор с востока, и чёрные же силы мрака, на фоне которых Минас-Тирит, всё ещё гордый, всё ещё непреклонный, казался серым, почти призрачным — и дух её пробудился, и он был сильнее страха. Левая рука сжала поводья, правая — топор. Эовин и Мерри сбоку и сами выпрямили спины. Никто на них не смотрел, каждый занятый своим осознанием величины события, масштабности предстоявшего боя, его праведности. Биться предстояло не только за Гондор, отнюдь не только за его людей, о нет, речь шла о праве на мир, праве на счастье, и в фигурах эоредов, в их тихой силе, отчётливо виделась жажда жить до конца, до благородной смерти или глубокой старости, а ещё отсутствие сожалений, а ещё принятие. Что-то пело в ушах, то ли ветер, то ли торжественная эйфория, гнавшая из тела страх, и сердце билось в груди решительным барабаном. Когда король Теоден, в позолоченных доспехах, озарённый солнцем, Медусельд во плоти, поехал вдоль шеренг, лихо пришпорив коня, когда в первый раз зычно крикнул «на смерть!», призыв отозвался во всём теле, наполнив его силой. И зазвенели древки копий. И крик в груди вторил «на смерть!». И он сорвался в воздух вместе с остальными: — На сме-е-ерть! Время жить и время умирать! — Вперёд! — зычно крикнул король Теоден, золотой от солнца. — Эорлинги! И так прозвенели горны, что мрак по ту сторону поля дрогнул; и так загремели копыта, что под ними затряслась безжизненная земля. Не пришла весна сама — мы принесём; не исчезло зло, так сами изгоним, мы, свободный народ коневодов — и песня железа будет нам гимном. Солнце светило им, детям Рохана, ветер бил в лицо, и ликующий крик мешался с тысячами других. Эореды гнали коней, тряся мечами и копьями — на смерть, на смерть, на благородную смерть, да сокрушится же зло; и Соррун, опьянённая музыкой чистых сердец, наравне с Эовин и Мерри, неслась вперёд, держа наготове топор, поскольку ей было за что жить и было за что умирать. Чёрные-чёрные стрелы летели на них, находя себе жертвы, и падали кони, падали эореды, не пролившие и капли мордорской крови, успевшие лишь осознать всю важность своего присутствия в этот день, в этот час; но линии Рохана не терялись перед смрадом дыхания смерти, и кони стремились вперёд, к белому Минас-Тириту, неся на себе ликование света. Озарённые солнцем дети ветра. И ослеплённые их великолепием ряды мрака дрогнули — кони нахлынули на ряды тварей неумолимой волной, подминая под себя морды и пики. Топор Соррун нашёл себе жертву, одну-вторую-третью-четвёртую, и Мерелисс всё неслась и неслась вперёд, и Виндфола не отставала от неё. Отдавшись музыке битвы, Соррун не думала ни о чём, кроме самого главного, она не видела ни лиц союзников, ни морд орков — ноги крепко сжимали бока верной лошади, правая рука разила верно, поднимаясь и опускаясь в жесте приговора, приведённого в исполнение. Стрелы свистели мимо неё, и тяжело падали тела, и безжизненная трава окроплялась стремительно остывавшей кровью, и шум в ушах — ликующие крики эоредов, визги орков, ржание коней, лязг металла, треск дерева — становился молчанием в мыслях. Стремительность человеческого духа, его героизм, его жажда справедливой жизни бросалась на тварей мрака с бесстрашием торжества благородных сердец. Подгоняемые ветром, эореды неумолимым течением бушующей реки неслись вперёд. И поднялся меч короля Теодена, и упал на него луч солнца, и отозвались ему флаги и горны, и чувство приближавшейся победы заполнило тело. И грохот. Чужие барабаны вошли на поле, незнакомые вопли, запах соли. Лошади замялись, всадники остановились, прерванные на полуслове. Дрогнули руки. Мерелисс завозилась под Соррун. Горы двигались на них. Не слоны, олифанты. — Бейте наездников! — крикнула она, не думая. — И подрезайте ноги! — Бейте наездников и подрезайте олифантам ноги! — вторила ей Эовин. Они были далеко от короля, и совет пополз меж рядами эоредов. Всадники сосредоточились, натянули поводья на конях. У кого были луки, прицелились. У кого были копья, приготовились. Олифанты шли быстро. — Кидайтесь в рассыпную! Не дайте им наступить на вас! — крикнула Соррун, судорожно соображая. Ноги почти мёртвой хваткой сжали бока лошади. Левая рука держала наготове запасной топор. — Кидайтесь в рассыпную, не дайте им наступить на вас! — пополз по рядам приказ. Хоть бы этого было достаточно, — сглотнув, подумала Соррун. Она и не знала, что противоречила велению короля «сомкнуть ряды». Инстинкт захлестнул её, стоило олифантам приблизиться. Земля так дрожала от их шагов, что тряслись поджилки — Мерелисс понеслась вперёд, виляя между гигантами, и Соррун, вспомнив, как Эовин в фильме победила олифанта, несясь между огромных ног, не обращая внимания на свистящие стрелы, и левой и правой рукой постаралась сделать, что было нужно — получилось. Мерелисс, заржав, вырвалась из-под покосившейся туши. Господи, — захотелось всхлипнуть, но для слёз было ещё рано. Эореды без луков и копий, кто увидел манёвр Соррун, поняли смысл бить в серые ноги, и понеслись вперёд тоже. Эовин свалила олифанта, отобрав у Мерри меч, но хоббита стащили с коня те, кто спешился со зверя, и из-за стремительности Виндфолы принцесса не смогла остановиться и вернуть спутника в седло, а Соррун, вилявшая на Мерелисс, оказалась слишком далеко. Эореды держались, и грозный ряд олифантов не смог их ввести в роковую растерянность, и едва дух снова начал крепчать, едва молчание снова захватило разум, воздух пронзил леденящий душу визг. — На-а-азгу-у-ул! — крикнул кто-то. О, нет, — похолодев, подумала Соррун. — О-о-о-о, нет. Мерелисс, испугавшись столь страшного звука, всё-таки сбросила свою хозяйку — и Соррун, занятая личным ужасом, с силой грохнулась, придавив мёртвое тело южанина с олифанта. — Вашу ж мать, — простонала она, поднимаясь на ноги. Голова звенела и гудела, как колокол. Хотя бы топоры, оба два, были при себе, и на том спасибо. А пародия на дракона, между тем, уже села. И всадник уже что-то, наверное, шипел… понятно над кем. Соррун, увидев тварь, собиравшуюся опорочить смерть короля Теодена, даже забыла о страхе от ярости. — Расступись! — гаркнула она, побежав в сторону назгула. Топоры махали на орков, когда попадая, когда промахиваясь, но перед ней всё-таки расступались. В основном, в оцепенении. — Дайте сюда мне этого вашего сукиного сына! — она от крика даже почти охрипла. — Это мой свёкр, паскуда! Бежала Соррун, как могла, перепрыгивая тела, от которых земли не было видно, спотыкаясь, задыхаясь и бранясь, чтобы как можно скорее нащупать в себе что-то вроде весьма необходимой храбрости. Впрочем, бежать на парах праведной ярости тоже получалось неплохо. Лишь бы она не разбилась. Чем отчётливее виднелся назгул, тем становилось страшнее, но на страх не было времени. Мерри потеряли в толпе, он мог бы и не успеть на подмогу к Эовин — о, вот принцесса и отрубила голову летучей твари, — значит, торопиться надо было. — Валары! — взвыла Соррун голосом, в котором слёзный страх мешался со свирепой решимостью. — Спасите и сохраните! Ай, как же хотелось жить. Ай, как же, чёрт возьми, умирать-то не хотелось. Ай, где же воздух в лёгких, когда он так нужен, надо было бегать, вашу мать, в детстве на физкультуре, и эти стрелы, и копыта — плакать хотелось ужасно. Соррун казалось, что она бежала целую вечность, и смерть вокруг неё ликовала, и назгул отбросил Эовин- — Эй, ты! — гаркнула Соррун, внезапно оказавшись совсем рядом с призраком во плоти. Она даже не заметила, как приблизилась. Поскольку плана, как такового, не было, а назгул почти лениво, властно, словно хищник, наклонил в её сторону голову, паника в голове нажала на рычаг: «бравада перед лицом страшного ужаса, помирать, так с музыкой». — Эй ты! Да, ты! Слуга похотливого кобеля в Башне! Я тебе говорю! Назгул, стоявший над Эовин, заострил на Соррун внимание. Страшно стало очень и совсем. — Твой хозяин в постели совсем бессилен, ты знал?! — хвала валарам, король-чародей, или как его там, не мог видеть бледного, как смерть, лица Соррун под шлемом. — Это не имеет значения, — прошипел назгул. — Имеет-имеет! — возразила Соррун, согнув колени, чтобы они, мать их, не дрожали, как две осины. — Ты тоже, говорят, вот уж эпохи напролёт сношаться не можешь! Назгул… не оскорбился. Плохо. — А ещё говорят, что ты уродлив! — спешно, с тем же запалом, крикнула Соррун. — Суета смертных, — в мертвенно-холодном голосе короля-чародея послышалась жестокая усмешка. — Ты так говоришь, потому что тебя не любят женщины! — не сдавалась она. Назгул, видимо, решил, что стоило прекращать оскорбление его чести. Он пошёл на Соррун. Орудие в его руках качалось противоестественно, не повинуясь ничему, кроме воли хозяина. От далёкого дыхания призрака вставали волосы дыбом, и холодные мурашки бежали по рукам и ногам. Слышался лязг его брони. Каждый шаг чужой ощущался всем телом. — Тебя даже никто не боится, — Соррун вымучила смех откуда-то из пяток. — Нелепый такой, железный, бесплотный… а смертным только и завидует. Не смешно ли? — Смешны человеческие потуги перед неизбежным, — прошелестел голос назгула, звеня холодной яростью. — Неизбежное, — сглотнула Соррун, судорожно нащупывая в себе храбрость, — это пойти к зубному врачу. А ты не неизбежное. Просто… очень неприятное. Назгул, к сожалению, шутку не оценил. Но вообще-то Соррун чувствовала в своём утверждении некоторую правоту. Многие предпочли бы столкнуться лицом к лицу с королём-чародеем, чем со стоматологом и счётом за услугу. Её это понимание, как ни странно, немного приободрило. Соррун уже почти смирилась с тем, что ей придётся что-то делать касательно кого-то очень страшного и куда более сильного, чем она сама, когда на подмогу наконец-то пришла Эовин, налетев на короля-чародея сзади. Он обернулся. Принцесса упала. Ноги сами понесли Соррун к нему. И вопль не сорвался с губ, и страха больше не было. Кинутый топор угодил ему в плечо, но могучая рука отшвырнула Соррун в сторону, и её припечатало холодом, словно могильным камнем. Голова закружилась, и воздуха в лёгких стало меньше. С рёвом, она поднялась сначала на корточки, потом на ноги. Ещё один топор всё же остался. — Я не боюсь смерти, — прошипела Соррун, вперив взгляд в назгула. — В отличие от тебя, трус, я знаю её лицо. Назгул взвизгнул, пытаясь своей магией нагнать на неё ужас. Но что было до него? — Меня, — прошипел он со всей злобой, на которую был способен, — не убить смертному мужу. — А я и не муж, — прозвенел голос Эовин. И меч — в забрало. Предсмертный вопль был ужасен и холоден. Соррун выронила топор и стянула с себя шлем, пытаясь зажать уши, но было слишком поздно. Звук проник под кожу. Что-то он сделал. Что-то… что-то… Она моргнула, осознав себя на коленях. Тишина в голове была не та, что прежде. Не ликующая. Не золотая. Оглядевшись, Соррун растерянно осознала, что битва вокруг них как шла, так и продолжала идти. Будто эореды, занятые каждый своей историей, не поняли всей важности победы над королём-чародеем. Продолжали свистеть стрелы, падать тела, звенеть горны, развиваться флаги, и потоки своих и чужих сходились и расходились, словно волны. Впервые почувствовался запах битвы, и он не был приятен. Пахло пылью, кровью, потом, навозом, металлом. Ни травы, ни росы. Соррун не знала, как поднялась на ноги. Сознание превратилось в пелену и туман, в череду медленных движений. Каждый шаг давался миг и вечность. Покачивало, колени едва гнулись. Вокруг жили и умирали, свистели стрелы. Веки тяжелели. Пробивший броню ветер вдохнул в кости холод. — Эовин, — прохрипела она, пытаясь сосредоточить взгляд, заострить его. — Здесь, — ответили ей тихо, откуда-то с земли. Ноги споткнулись о мертвенное железо назгула, и Соррун сложило пополам, словно скатерть. Тяжесть… Тяжесть… Взвыв, она, повинуясь инстинкту, почти вслепую поползла в сторону, откуда прозвучал голос; броню на локтях звала к себе сухая земля, всё ещё безжизненная, несмотря на кровь. Смерть дышала в затылок эхом тёмной силы назгула-чародея. Соррун уже знала, что такое смерть. Она вынудила себя двигаться дальше. — Почти, — прохрипела откуда-то спереди Эовин. Солнце, и ветер, и крики, и лязг — сознание тянуло во тьму. Надо было двигаться. Надо было… надо было… Она не собиралась умирать одна. Не в этот раз. Рука наткнулась на поваленную лошадь, уже мёртвую. — Эовин, — простонала Соррун. — Не… не могу… Знакомая ладонь сомкнулась на кисти. — Давай, — прохрипела Эовин. Глаза, наконец, на миг сморгнули туман. Принцесса, простоволосая и взъерошенная, смотрела на неё со всем, всем пониманием участи. — Кажется, всё, — облизнув пересохшие губы, сказала Соррун. Она вспомнила бы об ацеласе, не тверди ей всё о дыхании смерти. Белладонна. — Да, — чуть кивнула принцесса, кривя губы в уставшей гримасе улыбки. — Да. Они обе привалились к коню. По ту сторону от них лежал мёртвый король. Отомщённый. — Небо сегодня холодное, — почти прошептала Соррун. Её тело уже обмякло. — Синее… Эовин сжала ладонь подруги, что было сил. — Незамужние, — выдохнула, — будем вечными… Лучше бы замужними и смертными, — подумалось. Приоткрывшиеся губы уже не смогли ничего сказать. Но если бы могли… если бы могли, Соррун сказала бы Эовин слова чистой женской любви. Сказала бы спасибо за дружбу, за добро… за всё. Она сжала ладонь принцессы в ответ, надеясь, что та поймёт. Зная, что поймёт. Шум отдалялся, отодвигался, никуда не деваясь. Глаза моргнули на синюю бесконечность. Где-то по ту сторону плыл мужчина со звездой во лбу. Где-то там жили валары, и на всё была их воля. Голова Эовин опустилась на плечо Соррун, словно поваленное дерево. Холод волочил их прочь. Сияло солнце.