Часть 12
27 июня 2024 г., 16:34
— Быстрее! Что ты там возишься? — прошипел Ибрагим сквозь стиснутые от боли зубы.
— Простите, Паша. Но коли я не обработаю вашу рану как следует, она может воспалиться, — закудахтал лекарь, нанося ему на плечо адски жгучую обеззараживающую мазь.
Вражеский меч угодил в аккурат между пластинами доспехов, оставив там глубокую рубленую рану. Адреналин не давал почувствовать боль, и Ибрагим продолжал сражаться, невзирая на льющуюся кровь. Ему хватило сил на то, чтобы оставаться в сознании, пока весь этот ад не закончился.
Шел уже третий день с тех пор как Белград был повержен, и над крепостью развевалось знамя османов. А Ибрагим потерял покой, и виной тому было отнюдь не ранение.
Их предали. Какая-то тварь донесла Лайошу, где будет находиться Падишах в момент штурма. И Лайош сделал хитрый и отчаянный ход. Венгры даже не пытались отстоять крепость, их очевидной целью было убить султана. Лайош бежал, превратив Белград в смертельную ловушку для Сулеймана.
Исходя из того, что король побросал почти все ценности, что хранились в крепости, Ибрагим делал вывод, что Лайош именно бежал, поджав хвост. Накануне боя. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что его план был донесен до сведения короля кем-то, кто был посвящен в него. Что ставило под подозрение всех, кто находился в шатре, где располагалась ставка командования в тот вечер, когда это план был разработан. Сераскер, другие паши-военноначальники. И Матракчи.
Насуха он лично допросил, и близко не подпустив к нему Хасана Ризу-пашу. С сераскером предварительно говорил сам Повелитель прежде, чем дал тому приказ допрашивать остальных.
На следующий же день после окончания сражения, игнорируя боль в избитом теле и глубоко рассеченном плече, Ибрагим весьма искусно напоил художника крепленым вином. Не вязавший лыка Матракчи долго сокрушался о побеге Лайоша, ранении Ибрагима и чьем-то предательстве. Сколько визирь ни задавал ему провокационных вопросов, было очевидно, что художник был непричастен. Скорее всего он даже не осознал, что был допрошен на предмет участия в государственной измене. Невиновность Матракчи принесла Ибрагиму такое огромное облегчение, что он сам себе поразился.
Однако предатель все еще был не выявлен. А время утекало.
От невеселых мыслей он был отвлечен бостанджи, входившим в личную охрану Сулеймана, сообщившим ему, что Повелитель требует Великого Визиря к себе.
***
Султан расположился прямо в тронном зале крепости. Он с гневом отверг предложение занять королевские покои и ночевать там, где ночевал этот проклятый неверный, этот презренный трус, чуть было не загнавший его в смертельный капкан. Трон Лайоша был сожжен как символ его власти. Падишах восседал на собственном троне, установленном посреди зала, освещенного неровным светом факелов. Узкие окна европейской крепости пропускали слишком мало дневного света. Султан выглядел немногим лучше своего визиря. Синяки и ссадины покрывали видимые участки его тела, а на щеке красовалась глубокая аккуратно зашитая рана, которой предстояло со временем превратиться в шрам и стать напоминанием о первом походе и первой победе. Ибрагим осторожно поклонился, едва заметно морщась от боли. — Повелитель. — Сядь, — султан махнул рукой в сторону невысокой скамьи, стоявшей тут же. — Как ты? — Я в порядке, Повелитель. Не тревожьтесь. Как ваше самочувствие? — Жив, Ибрагим, — последовал лаконичный ответ. Султан был не в духе. — Тебе многое позволено, Паргали. Ты мой визирь, мой названный брат. Тебе как никому известно, чего я не прощу. Предательства, Ибрагим, — почти что ласково завершил свою мысль Падишах. Но в той напускной мягкости чувствовалась нешуточная угроза. Сердце пропустило удар и заколотилось где-то в горле. Невольно ему вспомнилось, как после сражения Сулейман порывисто обнял его, едва способного стоять на ногах, и прерывистым от чувств и изнеможения голосом шептал на ухо только одно слово: «Победа». А теперь видел в нем изменника? Воспоминание промелькнуло в его мозгу вспышкой молнии. — Вы подозреваете меня, Повелитель? — ошарашено выдохнул визирь, широко распахнутыми глазами глядя на султана. Удар был неожиданный, выбивший почву у него из-под ног. Ибрагим испытал странную смесь неверия, обиды и страха. — Чей был план, Паргали? Как давно ты его продумал? Именно у тебя было большего всего времени, чтобы спеться с Лайошем и продать ему наш поход, — Сулейман немигающим взглядом впивался ему в лицо. Уголок губ Ибрагима чуть дернулся в скорбной улыбке, когда он встретил холодный взгляд своего господина. Вот значит как. — Лучше убейте меня, Повелитель, — прохрипел он, — мне будет не так горько. Молчание стало ему ответом. — Государь, — Ибрагим вдруг вскинул на него глаза, — о том, что вы будете лично командовать штурмом, я узнал вместе со всеми на совете. Ведь именно тогда вы приняли решение. После этих слов Падишах вольготно откинулся на спинку трона, продолжая многозначительно молчать. Покрутив массивный перстень на мизинце, он снова обратил взор на притихшего визиря, что сидел, глядя в одну точку. — Такое мнение высказал один приближенный ко мне человек, — наконец молвил он. Ибрагим вновь поднял голову. — Вы разделяете его, государь? Вздох. — Не разделяю, Паргали. Очередная проверка. Ибрагим прикрыл глаза. — К кому, как не к тебе, могу я повернуться спиной в бою, Ибрагим? — между тем продолжал Падишах. — Кому мне еще доверять? Ты спас мне жизнь в этой битве, — султан сделал неосознанный жест, коснувшись свежего шрама на щеке и тут же отдернув руку, болезненно морщась. Визирь в ответ склонил голову. — Я отдал бы за вас сотню жизней, Повелитель. Лицо Падишаха чуть заметно смягчилось. — Я лишь хотел напомнить, что предательства не прощу. Пока ты прикрываешь мою спину, я прикрою твою. И не только в бою, — с нажимом прибавил его господин. Ибрагим тяжело кивнул с пониманием. Конечно, жизнь иноземца и в прошлом иноверца, получившего немыслимые блага, была защищена протекцией султана. Взамен от него ожидалась безоговорочная преданность, превосходившая собачью. Сулейман выбрал момент, чтобы вновь напомнить об этом. Следующая фраза вновь заставила визиря напрячься. — А между тем, предателя удалось выявить. — И кто же он? — осторожно вопросил Ибрагим. — Чинар-паша. Что тебе известно о нем, Ибрагим? — Один из визирей-военачальников. В прошлом бейлербей Анатолии. Отличается безукоризненной службой. Слывет примерным семьянином. Присутствовал на последнем военном совете, — отчеканил визирь. — Повелитель, вы уверены? — Во время допроса он указал место, где спрятал золото, переданное Лайошем. Золото нашли. — Падишах устало потер переносицу. — А ты проворонил предателя в наших рядах. Я рад, что ты спас меня из ловушки этого неверного. Иначе я бы спросил: зачем ты мне нужен, Паргали? Так вот в наказание за что султан устроил очередной спектакль. Видимо только разорванное плечо спасло Ибрагима от того, чтобы его опять швырнули на колени перед государем, и тот в полной мере дал бы ему почувствовать глубину своего недовольства. А может, сыграла роль султанская благодарность за спасенную жизнь. Услышанная новость не принесла облегчения. — Мне будет дозволено тоже допросить его, Повелитель? — Приказ уже отдан, Ибрагим. В полдень предатель будет казнен. Я не желаю тянуть. Доказательств более чем достаточно. Такова моя воля. — Тогда позвольте мне удалиться, Повелитель. — Ступай, Ибрагим. Помни о нашем разговоре.***
Чинар-паша, на теле которого не осталось живого места, выглядел пугающе отвратительно. Но внимание Ибрагима было сосредоточено не на многочисленных кровавых свидетельствах допроса. Он видел взгляд казнимого. Горящий неприкрытой ненавистью он был вперен в Хасана Ризу-пашу, ровным голосом объявляющего приговор. Янычар вскинул саблю над головой приговоренного. Тогда пылающий яростью взгляд на миг перекинулся на Ибрагима, и тот невольно поймал зрительный контакт с предателем. Прежде чем его голова с глухим тошнотворным стуком упала на землю, Ибрагим был готов поклясться, что в последнюю секунду своей жизни Чинар-паша указал ему взглядом на сераскера. Продолжая неотрывно смотреть на распростертое на земле тело, Ибрагим негромко заговорил, обращаясь к главнокомандующему: — Пройдитесь со мной, Паша. То был приказ. — Разве вы уже достаточно оправились, Паша Хазретлери? — так же вперившись взглядом в труп казненного, отозвался тот. — Вполне. Оба мужчины развернулись и двинулись прочь с места казни, сопровождаемые своими бостанджи, что держались на почтительном расстоянии. Ибрагим некоторое время изучающее смотрел на того, кому подчинялась самая великая армия нынешнего мира. Приземистый, но широкоплечий, с густой полуседой бородой, это был один из самых уважаемых и могущественных людей еще при султане Селим-Хане. — Я могу поздравить вас, Паша, — нарушил затянувшееся молчание Великий Визирь, — вы быстро смогли найти предателя и заслуженно покарать его. — Это мой долг. — Разумеется. Напомните мне, Хасан Риза-паша, это ведь вы с вашими людьми первым ворвались в цитадель крепости? Сераскер заложил руки за спину, испытующе глядя на Ибрагима. — Именно так. За что получил похвалу нашего Повелителя. — Заслуженно, — кивнул головой Ибрагим, — видимо вашим долгом вы так же сочли записать меня в предатели? — С чего вы взяли, Паша? — У Повелителя нет от меня тайн, — солгал Ибрагим, следя за реакцией собеседника. Выражение раздражения, появившееся у того на лице, ясно давало понять, что визирь не ошибся в своей догадке. — Это мой долг, — повторил сераскер сквозь стиснутые зубы. — Ну конечно, — не без ехидства улыбнулся Ибрагим, — в случае неудачи под подозрение всегда в первую очередь попадает тот, кто придумал стратегию. Ведь так? Военачальник смерил собеседника ощутимо похолодевшим взглядом. — А между тем, — как ни в чем ни бывало продолжал Ибрагим, — я бы хотел ознакомиться с результатами вашего расследования. Полагаю, вы допросили так же людей, составлявших ближайшее окружение Чинара-паши. Его слуг, стражу. Узнали, как было получено то золото. И как наш предатель смог связаться с Лайошем. — Я отчитался о своих подозрениях и результатах расследования перед Повелителем, Ибрагим-паша. Голова предателя слетела с плеч. Дело закрыто. Так пожелал наш Падишах. — Последняя фраза была произнесена с многозначительным нажимом. Ибрагим безошибочно распознал намек, и уголок его губ дернулся вниз. — В таком случае можете быть свободны, Паша, — оборонил Великий Визирь и ускорил шаг, сделав знак личной охране.***
Все последующие дни Ибрагим не выпускал сераскера из вида. Повелителя посвящать в возникшие подозрения было нельзя. Таким образом визирь бы связал себе руки. Если Сулейман отверг бы его предположения, Хасан Риза-паша стал бы практически неприкосновенен для него. И тогда реши Ибрагим от него избавиться, подозрения Падишаха могли впоследствии обоснованно пасть на Великого Визиря. А между тем, Сулейман, оглушенный выявленной изменой и тем фактом, что его продали за кучку побрякушек, вряд ли был способен сейчас мыслить здраво. К тому же Ибрагим не имел представления, что именно сераскер наговорил Повелителю о Чинаре-паше, и насколько убедительно это звучало. Сам Ибрагим не мог понять, как Лайош, побросавший все сокровища в крепости, успел бы передать то злосчастное золото. Хасан Риза-паша же первым вошел в цитадель. А в цитадели хранились почти все богатства Белграда. Мог ли он что-то прикарманить и подбросить невиновному? Вот только концов Ибрагим найти не мог. В ведении главнокомандующего находилась вся внешняя военная разведка. Кому как ни ему было бы проще всего войти в изменнический контакт с Лайошем и известить его о стратегии готовящегося штурма. Только по сведениям Ибрагима никто из османских шпионов, отправленных к венграм, не выжил. Расспрашивать было некого. Допрашивать его приближенных, включая личную охрану, было рискованно. Могли донести своему господину, а тот в свою очередь — Падишаху. А подковерной возни за своей спиной Сулейман, как и всякий правитель, не оценил бы. А между тем дело не требовало отлагательств. На кону стояла безопасность государя. Но все, что пока делал Ибрагим, это пристально следил за главнокомандующим. Здесь, в военном походе, игра против командующего армией могла окончиться крахом. Вот только они вернутся в Стамбул… До тех же пор, Ибрагим не спустит с него глаз. Да к тому же султан постоянно требовал визиря к себе. Дел было немало. Наладить управление захваченной территорией, установить шариат, позаботиться о местном населении, которое Сулейман решил пощадить. Помилование было даровано всем, кто был готов присягнуть Падишаху на верность. В результате уставший, обескровленный Ибрагим ходил злой как черт, постоянно срываясь то на прислугу, то на личную охрану. Он все чаще вспоминал Александру. Девчонка обладала непостижимым даром умиротворяющего воздействия на него. Рядом с ней он всякий раз успокаивался, слушая чарующий голос и ощущая тонкий сладковато-цветочный запах. А, долгое время не имеющий доступа к женской ласке, он не мог не вспоминать, каково это было целовать ее. Но проклятье было в том, что единственный человек, которого Ибрагим хотел видеть рядом с собой, находился невозможно далеко. Его не утешали даже шикарные трофеи, обладателем которых он стал по воле султана. Впрочем, одна вещь его все же интересовала. Это была книга в шикарном, отделанном золотом переплете. «La divina comedia» гласило ее название. Данте Алигьери. Ибрагим был наслышан об этой поэме, и теперь она покоилась на его столе в качестве одного из выбранных им трофеев. Отдельно вместе с этой вещью он хранил и письмо Александры. Написанное твердой рукой на сносном турецком оно хранилось вложенным в трофейную книгу. Письмо было следующего содержания: Я долго уговаривала Авшар-калфу отправить тебе это письмо. Молюсь, чтобы оно нашло тебя в добром здравии. Без тебя этот дворец пуст. Без тебя моя жизнь здесь смысла не имеет. И пусть все мое свободное время занимает учеба, знай: я с тоскою жду тебя. Пишу тебе сидя в саду на той самой скамье. Кажется мне, ты вот-вот придешь, а тебя все нет. Мы почти не получаем новостей, поэтому прошу, если ты жив, отправь весточку. Ожидание — мука, но надежда — спасение. И я продолжаю надеяться на твое возвращение. Александра. Теплое чувство, охватившее его после прочтения ее послания, немного развеяло тяжелую тревогу минувших дней. Он не единожды перечитывал его, представляя, как ее тонкая рука скользит по бумаге, выводя чужие для нее буквы, как она старательно кусает губу и отбрасывает непослушные волосы с лица. Ибрагим черкнул ей лаконичный ответ, сообщив, что Падишах планирует вернуться в Стамбул до наступления холодов. Он не был мастером нежных романтичных писем женщинам, поэтому просто уже в который раз выполнил ее просьбу. Дал знать, что жив, что вернется.
