Окно возможностей

      Невесомый, как прикосновение крыла бабочки, поцелуй завладевает ее губами. Из ниоткуда и отовсюду искрящимся светом разливается всепоглощающая белизна, слепит сквозь прикрытые веки, солнечными зайчиками пляшет на коже, на трепещущих ресницах. Губы раскрываются навстречу льнущим к ним губам. Глаза широко распахиваются. Терпкий насыщенный аромат цветущей сирени вливается в комнату через полуоткрытые окна. Под ее взглядом белизна преображается в предметы. В изящный деревянный столик с круглой столешницей. В кресло-качалку, накрытое пледом. В небрежно брошенный на столешницу веер. В занавески, разлетающиеся под дуновением ветерка. Фокус ее взгляда смещается. За окном – бескрайняя зелень. Вкраплениями фиолетового – гроздья сирени. Она опускает глаза вниз, узнаёт небрежно накинутый на ночную сорочку пеньюар. Она носила его в свой медовый месяц, когда до оборвавшей ее жизнь кровавой ванны оставалось прожить долгие и счастливые четырнадцать лет. Она продолжает смотреть вниз, понимая, что что-то неправильно. Руки мужчины, от близости которого у нее как впервые перехватывает дыхание – больше года спустя с момента первой их встречи, обнимают ее со спины, ложатся на большой, идеально круглый живот. Ребенок, сознает она. Счастливо улыбается и оборачивается к мужу. Получилось! Наконец-то, у нее получилось. «У нас будет ребенок!» – счастливо выдыхает она, а его губы нежно и невесомо прижимаются к ее губам. «Оленька, – шепчет он, зарываясь лицом в ее неубранные после ночи волосы. – Любимая, любимая моя Оленька…Оля…»       – Оля! Оля! – голос из сна прорывается в ее сон – нарушив все пространство-временные законы. Увлекает ее за собой. Прочь из сияющего белоснежного мира, в котором она была счастлива. Реальность накрывает собой всё и вся. Перед ней убогая комната дедова дома. На ней – не менее убогая голубая блузка Ани. Окна зашторены. Двери закрыты.       – Оля, просыпайся, тебе нужно поесть, ты проспала целый день.       Голос из сна – родной и любимый – исходит из губ склонившегося над ней реального человека. Человек-из-реальности улыбается ей, и у нее перехватывает дыхание, а пробуждение от чудесного сна ощущается неподдельным, неописуемым словами удовольствием.       – Ты уснула посреди разговора, – говорит ей Жан, деловито пристраивая рядом с ней поднос. – Проспала вечер, ночь и вот уже целый день. Дай я на тебя посмотрю.       Ольга нежится под его взглядом, словно под ласковыми лучами весеннего солнца из своего сна. Впервые за долгое время ей не страшно и не больно – ни эмоционально, ни физически. Она вытягивается на диване и бесстыдно рассматривает изученное за бессчетные десятилетия до мельчайшей мимической морщинки, до самого незаметного пигментного пятнышка лицо мужчины, который однажды подарил ей вечную жизнь.       – Регенерация действует, – выносит Жан вердикт увиденному.       – И мне можно зеркало?       – Давай подождем с ним до завтра, – говорит он и, предугадывая следующий вопрос, продолжает. – Как и с попытками сесть. Дай себе восстановиться. Я думал над происходящими с твоим телом изменениями и пришел к выводу, что регенерация осталась, чтобы выполнять защитную функцию. Она не такая быстрая, но эффективная. Губы полностью восстановились. И вот, – его пальцы задерживаются на ее левой скуле, – синячок очень быстро заживает…       – Как на ебаной собаке, – срывается с ее губ, и Ольга вздрагивает.       – Что? – переспрашивает он, пытаясь поймать ее взгляд, но она тяжело вздыхает и отворачивает от него лицо.       – Мы будем говорить о чем угодно, но только не об этом. Ты принес мне кровь?       – Ты ее больше не пьешь?       – Не надо так откровенно возбуждаться, – с улыбкой осаживает его она. – Сейчас ты здесь не как мой врач. Договорились? Я ела шоколад. И это было очень вкусно. Но совсем чуть-чуть. Поэтому пока кровь. Никаких клыков, но пока всё еще кровь.       Он протягивает ей бокал и подставляет стул к изголовью дивана.       Оба молчат. Она пьет. Он не сводит с нее взгляда. Сумерки сгущаются, но ни ей, ни ему не хочется включать свет – слишком комфортным и уютным ощущается полумрак, слишком заманчиво затеряться в нем, укрыться от чужих взглядов, тихонько посидеть рядом и подумать – каждому о своем.       – Жан? – наконец произносит Ольга, когда он, забрав у нее опустевший бокал, отставляет его вместе с подносом на стол. – Я давно хотела у тебя спросить, но клетка совсем не располагала к мирным беседам.       – Да, Оль? – откликается Жан, рассеянно поглаживает ее по плечу, а затем откидывается на спинку стула. Он знает, что она не может разглядеть выражение его лица, и его это полностью устраивает.       – Как у меня получилось забеременеть?       – У меня есть несколько теорий. Например, мог подействовать наркотик, который принимал твой…       – Нет! – резко обрывает его она. – Я не спрашиваю, как это случилось. Я хочу понять, почему это вообще могло произойти, если я не могу иметь детей?       – Почему ты… То есть я думал, что никто из нас не может иметь детей после обращения. Но ты, кажется, имеешь в виду что-то другое. Что значит «если я не могу иметь детей»?       Ольга поднимает на него взгляд, вглядывается в тени, до неузнаваемости меняющие знакомые черты. Она вспоминает свой сон. Его руки на ее идеально круглом животе. И счастливое осознание: «Получилось!» Она так долго пыталась. Так истово надеялась!       – Я говорю про то время, когда мы только поженились. Я еще не знала, кто ты. Тогда я любое недомогание готова была принять за долгожданную беременность. Потому что мне так хотелось иметь от тебя ребенка. Мне было двадцать пять. Даже по тем временам не критично много, чтобы забеременеть. Но ничего не получилось. Ни год, ни два, ни десять спустя.       – Оля, – со странными интонациями в голосе зовет ее Жан, – а скажи мне, пожалуйста, почему у совсем неглупой женщины в некоторые моменты жизни напрочь отключается логическое мышление? И второе, почему ты никогда мне не говорила, что хочешь иметь детей?       Она даже не задумывается над ответом.       – Потому что я не хотела заострять твое внимание на своей проблеме. Я боялась, что ты бросишь меня, если поймешь, что я не просто не хочу иметь детей, а не могу.       – Оля, Оля, Оля. Я тебя прошу. Сама. Включи логику.       – Я не понимаю… – виноватым полушепотом произносит она, искренне не представляя, чтó он хочет от нее услышать.       Жан выныривает из сумерек, наклоняется к Ольге и замирает в нескольких миллиметрах от ее лица. Полумрак, лучше премиальной косметики, стирает безобразные синяки, придает загадочное мерцание зелени глаз, нежными тенями ложится на губы. Манящие, пленительные, призывно полуоткрытые. «Ты здесь не за этим», – говорит он себе и сосредотачивается на ее глазах.       – Оля, если ни одной женщине не удалось от меня забеременеть, то почему в нашей с тобой «проблеме», – он делает в воздухе знак кавычек, – виновата твоя фертильность?       – Ты хочешь сказать… – понимание, как удар по ее многострадальной и такой глупой голове, внезапно обрушивается на нее, и Ольга растерянно смеется над собственной наивностью. – Ну, конечно. Какие, к дьяволу, дети у нас могли быть?!       – Я лишил тебя даже этого, – с горечью говорит он, подается назад, но она ловит его за плечи и не позволяет укрыться в безопасных сумерках.       – Жан, ты дал мне всё, что я хотела. Ты подарил мне вечную жизнь. Мне не нужны никакие дети, чтобы быть счастливой!       – Очень своевременное замечание, – усмехается он, прикоснувшись к ее животу. Жан прикрывает глаза и улыбается собственным мыслям. – Двадцать пять лет… Какой же восхитительной ты была в наш медовый месяц!       – Была… – эхом откликается она и разжимает пальцы.       У нее больше нет причин удерживать его – ни за плечи, ни в своей жизни. Когда-то она уже наивно пыталась соперничать с воспоминаниями о самой себе. Всю себя готова была положить, чтобы доказать – посмертие не осквернило ее, не сделало хуже, не превратило в чудовище. Да, была эта идиотская история с горничной. Она просто упустила момент, когда нужно было остановиться. Ей не хватало опыта. Жан помог ей избавиться от тела, но вместе с трупом как будто утонули и его чувства. Не сразу она поняла, что на дне озера они захоронили годы счастливого брака и все ее надежды на будущее. Но не заметить, как в одночасье он переменился к ней, Ольга не могла. Теперь в его жизни были «Оленька до» и она после. Перед Оленькой – с длинными косами, белоснежными платьями и неизбывным обожанием в зеленых глазах у нее не было шансов. В ее зеленых глазах плескалось то же обожание, но Жан, казалось, навсегда утратил к ним интерес. Лишь ночами, теперь всегда бессонными и такими длинными, он привлекал ее к себе, и они снова и снова занимались любовью – неистовой или нежной, но каждый раз самозабвенной и незабываемой. Он нашептывал ей слова любви, и будто впервые, будто молоденькая девчонка, она всякий раз покупалась на его слова, всякий раз верила, что с наступлением утра магия не развеется, не просочится сквозь пальцы. Что он посмотрит на нее, как смотрел прежде. Что больше не отправится искать утешение в объятиях льнувших к нему, как мотыльки к огню, молоденьких простушек. Но с рассветом она обнаруживала, что обнимает не любимого и любящего мужа, а малознакомого, до ужаса раздражающего ее человека с исполненным презрения надменным лицом и сжатыми в тонкую линию губами. Его шутки больно ранили. Жестокие слова порождали ответную жестокость. И они ссорились – самозабвенно и незабываемо. Она швыряла в него всё, что попадало под руку. Он называл ее фурией и сумасшедшей, а затем – всегда неожиданно – притягивал к себе и, целуя, клялся, что никогда ее не отпустит. Так, от скандала к идиллии и обратно, их жизнь налаживалась, перестраивалась под новый уклад и становилась привычной. Ей поменяли легенду, она познакомилась с дедом, о котором так много слышала и который при личной встрече не произвел на нее особого впечатления. Впереди были годы совместной жизни. Много счастья, много слез, много разочарований. Но с какой бы любовью он ни смотрел на нее, она видела разницу. На Оленьку его глаза смотрели иначе. Оленька навсегда осталась в его памяти чистой, светлой и бесконечно любимой. А она своими руками ее убила. И неважно, что на момент смерти ей было тридцать девять лет. Как неважно и то, что «исходящий от нее свет» существовал исключительно в его воображении. Она не была неземным, эфемерно прекрасным существом, которое рисовала его фантазия, обеими ногами она твердо стояла на земле. Понимала, что ее время уходит. Видела, как незаметно, но необратимо изменяется в зеркале собственное отражение. Как долго он оставался бы с ней? До ее пятидесятилетнего юбилея? Ушел бы раньше? Продержался бы дольше? Она не хотела, чтобы он хоронил ее. Не хотела, чтобы он ее забывал. Она просто любила его и страстно желала, чтобы их «всегда вместе» было по-настоящему навсегда. В их руках был способ это «навсегда» заполучить. Как же она могла отказаться от единственного шанса остаться с ним?! Она ведь не понимала, что «навсегда» – это слишком долго даже для тех, у кого впереди целая вечность.       – Ты же не ревнуешь меня к самой себе? – спрашивает Жан, оставаясь на месте даже теперь, когда она перестала его удерживать. Его глаза столь пристально вглядываются в ее лицо, что в какой-то момент ей становится неуютно под его взглядом.       – Тебе отлично известно, что я ревновала тебя всегда и ко всему, – огрызается она. – И особенно к твоим фантазиям о милой Оленьке, о которой у меня остались совсем другие воспоминания.       Ольга ожидает его ухода. Из комнаты. Из ее жизни. Вчерашний день и вечер ничего не значили. Он подарил ей свободу и жизнь, а теперь она могла забирать и то, и другое и убираться как можно дальше, чтобы не мешать ему ностальгировать об их общем прошлом, трахая одну девицу за другой.       – Оленька – это ты, – убежденно говорит он, а она с горечью усмехается и отрицательно качает головой.       – Оленька – это она. Та, которая навечно засела вот здесь, – Ольга вскидывает руку и двумя пальцами стучит по его лбу. – О ней, никогда не существовавшей нигде, кроме твоего воображения, ты тоскуешь.       – Оля, Оля, – смеется он и ускользает в темноту.       – Отвези меня домой, – после минутной паузы просит Ольга.       – Нет, – слышит она его голос из темноты и не сразу понимает, чтó он сказал.       – То есть «нет»?       – То и есть, – отвечает ей голос, а теперь она не может различить даже его силуэт на стуле – настолько в комнате стало темно. – Я хочу с тобой поговорить. И какая удача, что тебе никуда не деться ни от этого разговора, ни от меня. Ты слишком хорошо меня знаешь, поэтому, скорее всего, ты очень во многом права. Но, чтó бы ты ни думала, Оленька – это ты. Всегда была. И всегда будешь. Оленька действительно была милой, очаровательной, чарующей, словно спустившийся с небес ангел, но у нее были и другие черты. Она могла быть по-настоящему невыносимой, могла быть жесткой, даже жестокой, у нее было оригинальное чувство юмора, она, не краснея, произносила слова и обороты, за которые даже мне становилось стыдно. Она ни черта не боялась. Была, как сейчас говорят, абсолютно безбашенной. С ней никогда не бывало скучно. В нее невозможно было не влюбиться. И ты никого в ней не узнаёшь?       Она молчит, боясь лишний раз глубоко вдохнуть, чтобы не спугнуть и не разрушить момент. Больше ста лет она мечтала услышать, чтó он думал о ней на самом деле. Какой была она в его глазах? Преодолеть табу на откровенность, казалось, не получится никогда, ни у одного из них. Насколько сильным ни было бы желание покончить с ложью и недосказанностью.       – Оленька – это ты, – повторяет голос из темноты. – А что касается моих фантазий… Я разрушил твою жизнь, признаёшь ты это, или нет. Сейчас ты скажешь, что давно лежала бы в могиле. Но, да. Именно этим заканчивается человеческая жизнь. Это правильно. Ты никогда никого не убила бы – вольно или невольно. Никогда не случилась бы эта кошмарная ситуация с заключением в клетку, и тут ты права, как животное в зоопарке. У тебя были бы дети. Но не так, как получилось сейчас, а тогда, когда ты сама хотела. Тогда, когда это было бы правильно. Ты не воткнула бы сама в себя нож, лежа в ванной с мужчиной, который даже не догадался тебя остановить. Ты прожила бы достойную жизнь. Если бы, встретив тебя, я внял голосу разума и не совершил преступление против человечности.       – То есть не женился бы на мне? – переспрашивает Ольга и разворачивается в сторону, откуда исходит голос. – Жан, милый, какую же беспросветную муть ты несешь! Какая разница, чтó правильно, а что нет? Если я сама захотела быть с тобой. Сама залезла в эту чертову ванну и по собственному желанию воткнула в себя нож. Я прожила бы достойную жизнь? У меня уже был муж, до тебя, которого я не выбирала, которого я не любила и который сделал для меня только одну прекрасную вещь – умер, свалившись с лошади. И, спасибо всем существующим и не существующим богам, умер он до того, как достойно успел заделать мне десять детей, в родах одного из которых я бы наверняка достойно скончалась. Ты хотя бы представляешь, каким счастьем для меня было выйти замуж за человека, которого я выбрала, которого я полюбила и который отвечал на мои чувства взаимностью? Ты представляешь, чем для меня был наш секс, после нескольких лет обязательного к исполнению, как приговор, выполнения супружеского долга? До тебя я не знала, что одни только объятия могут подарить настоящее блаженство. Не имела представления, что секс – это не обязательно про боль и терпение. Ты подарил мне первый в жизни оргазм. Благодаря тебе я поняла, что ханжеская мораль, религиозные догматы и прочая наносная чушь не должны мною управлять. Я научилась жить так, как хочу именно я. Не воплощая в жизнь чьи-то представления о плохом и хорошем, о правильном и неправильном. А так, как хочу я. Ты ничего не разрушил и не испортил. Ты открыл для меня мир и положил его к моим ногам. Вот что ты для меня сделал.       – Почему ты никогда мне этого не говорила? – после почти трехминутной паузы спрашивает голос. А она не знает, чего больше хочет в этот момент – рассмеяться над их беспросветной глупостью или оплакать навсегда потерянные из-за нее годы.       – Почему ты никогда не говорил мне, что ненавидишь себя за то, что сделал со мной? А вовсе не меня за то, что я убила себя и поставила тебя перед «выбором Софи»?       – Я могу сказать, почему я говорю тебе это сейчас, – произносит голос из темноты, и ее тело вновь покрывается мурашками. – Оля, вот сейчас тот самый момент, которого я ждал. И который, очень надеюсь, ты тоже ждала. Я не верил, что он наступит. Но… здесь и сейчас мы можем всё изменить. Мы ведь не поставили точку. Просто взяли затяжное многоточие. Ты это чувствуешь, или я опять придумал то, чего нет?       Она не думает над ответом ни единой секунды, выбрасывает руку в темноту и тут же отыскивает его ладонь – как будто притягивает ее вшитым под кожу магнитом.       – Да, – говорит она без малейшего промедления. – Несмотря на то, что произошло за вчерашний день, всё, о чем я могу думать, может ли во второй раз получиться то, что не получилось в первый.       – Оль, не возвращайся домой, – голос приближается, и вот уже прямо перед ней прорисовываются родные черты.       – Ты говоришь сейчас, не возвращайся к нему?       – Он тебя не забыл, – говорит ей Жан и свободной рукой осторожно гладит ее по щеке. – Невообразимо странный выбор. Твой Сережа. Наверное, он красивый. Может быть, отлично трахается. А может быть, для тебя он та самая вторая половинка, которую ты искала? Я тебе скажу. Он абсолютно отбитый. Вот просто отбитый на всю голову. Но он тебя любит. И он тебя не забыл. Если ты хочешь, ты можешь к нему вернуться. Тебе на самом деле есть, куда возвращаться. Может быть, на радостях он бросит бухать и перестанет закидываться веществами. Тебе лучше знать, чтó это за человек. Ты сама его выбрала.       – Я не понимаю… ты хочешь, чтобы я вернулась к нему?       – Я хочу, чтобы ты приняла взвешенное решение. Ты принимаешь его за двоих. А твой Сережа, каким бы он ни был и как бы я к нему ни относился, отец твоего ребенка.       – Он не знает ни о каком ребенке, – медленно произносит Ольга, вытягивает руку и дотрагивается до его волос. – Я действительно была в него влюблена. Это ведь не секрет для тебя. Ты сразу всё понял. У нас была красивая история. Но после такой долгой разлуки… Нет, дело не в этом. Ты вчера сказал, что для деда выше всего его Закон, для тебя выше всего я. А для меня нет и никогда не было никого значимее тебя. Если есть хотя бы малюсенький шанс быть с тобой, я всё брошу. Так было всегда. Разве ты не помнишь сколько раз я прощала то, что невозможно было простить? Сколько раз наступала на свою гордость и возвращалась, стоило тебе только позвать?       – Пока мы были вместе, бóльшая часть моих «измен» происходила исключительно в твоей голове.       – Хотя бы меньшую часть ты признаёшь, – улыбается она, вглядывается ему в лицо и замечает, что выражение его взгляда изменилось. – Что случилось? Почему ты на меня так странно смотришь?       Он качает головой и продолжает смотреть на нее – напряженно и недоверчиво.       – Это не должно быть так легко, – говорит он. – Когда я представлял себе этот разговор, я предполагал, что он будет длинным и тяжелым. То есть если бы я подошел к тебе лет пятьдесят назад или двадцать и просто сказал: «Давай еще раз попробуем», ты сказала бы: «Почему нет?»       – Нет, я не думаю, что это так работает. Тебе бы и в голову не пришло подходить ко мне с такими предложениями. Да и вряд ли я согласилась бы на что-то большее, чем на одну ночь вместе. Ты прав был раньше, когда сказал, что именно сейчас можно принять решение. Это похоже на окно возможностей. Оно открывается и, видимо, так же неожиданно закрывается. Вчера я вдруг поняла, что наши правила перестали работать. Что я впервые за годы могу сказать то, что я на самом деле думаю, а не то, что предположительно ты хотел бы от меня услышать. Что мне больше не нужно скрывать, кто ты для меня.       – И кто я для тебя?       Она широко улыбается ему, обхватывает его лицо ладонями, но, когда он тянется к ней, отрицательно качает головой, показывая, что он торопится.       – Всё, Жан. Ты для меня – всё. Моя жизнь началась с нашего знакомства. Всё, что было до, беспросветная серая тоска. Я была молода и очень неопытна. И ты стал мне и отцом, и возлюбленным, и мужем, и другом. Ты не просто открыл для меня мир, ты и стал моим миром. Если бы можно было кожей прорастать в другого человека, ты бы не смог меня бросить. Ты никогда бы от меня не избавился. Я понимаю, как странно это звучит. Я никогда не говорила ничего подобного.       – Оль, мы же опять всё испортим? – спрашивает он, когда она убирает руки от его лица. Перехватывает в воздухе одну из ее ладошек и подносит к губам.       – Я не знаю, – шепотом отвечает она.       – Я так ревновал тебя к твоему Сереже, – на одном выдохе произносит он и, наклонившись ниже, губами прижимается к ее шее. – Это то, чего я всегда боялся. То, что не могло не случиться. Я знал, что рано или поздно ты встретишь кого-то, кого захочешь впустить в свою жизнь. Не ожидал, что ему будет слегка за двадцать и что он будет закидываться наркотиками, как витаминками. Но именно он им стал. Тем, кого ты пустила вот сюда. – Он опускает голову чуть выше ее левой груди, прислушиваясь к ровному сердцебиению. – У тебя изменялся взгляд, когда ты на него смотрела. Это была моя расплата за всё, что я тебе когда-либо сделал. За то, что изменял, за то, что оставил, хотя клялся, что никогда этого не сделаю, за всех женщин, с которыми был. У этих женщин было только одно общее – они не были тобой, а, следовательно, не было смысла пытаться хотя бы узнать их получше. Ни одна из них не была мне интересна. А вот ты не просто завела самый настоящий роман, а получила предложение руки и сердца и каким-то чудом умудрилась от этого мальчишки забеременеть.       – Я не приняла его предложение.       – Я знаю. Но ты и не отказала. Твой Сережа по какой-то только ему понятной причине принимает меня за своего духовника и регулярно исповедуется. А под наркотиками он умилительно откровенен, – Жан ловит ее взгляд и изгибает губы в саркастической усмешке, – я даже знаю, в какой позе вы предпочитали трахаться.       Ее сердце пропускает удар, когда она смотрит в его полные смирения и боли глаза, и сжимается от жалости. Ни для кого из них не секрет, что за ироничной подачей он пытается скрыть свои истинные переживания и их глубину.       – Прости, – шепчет Ольга и цепляется за его плечи, как будто всерьез боится, что он растворится в сгустившейся вокруг них темноте, и она никогда больше не сможет его найти. – Я попросила тебя присматривать за ним, потому что…       – Потому что ты за него переживала. И переживать было за чтó. С ним случилась настоящая истерика, когда я сообщил ему о твоей смерти. В какой-то момент я испугался, что он у меня на глазах перережет себе вены.       – Господи…       – Я поэтому тебе и говорю, чтобы ты подумала. Если твои чувства к нему достаточно сильны, может быть, тебе стоит попробовать… Хотя… черт, – он выскальзывает из ее рук и в какой уже раз теряется в темноте, – чтó я делаю?! Я на самом деле пытаюсь убедить тебя создать семью с человеком, которого уже не могу представить в адекватном состоянии?! Оленька, даже если он тебе по-настоящему дорог, не нужно. Ты можешь на меня рассчитывать. Как бы всё ни сложилось. Пока я буду нужен тебе и твоему ребенку, я буду рядом. Неважно, в каком статусе…       – Да что же это такое?! – вскрикивает она и закрывает лицо руками. – Если бы я могла до тебя дотянуться, я бы тебя ударила. Зачем ты это делаешь?! Я же сказала. Передо мной не стоит сложный выбор. Я не выбираю. Я просто хочу быть с тобой! Мне так жаль, что всё настолько усложнилось… Если бы ты не завел этот разговор, я, наверное, вернулась бы к нему. Но ты прав, скорее всего, это было бы фатальной ошибкой. Какой из него отец?! Какая из меня мать?!       Она чувствует его пальцы на своих запястьях, очень нежно, очень аккуратно, словно ее руки были сделаны из хрупкого фарфора, он отнимает их от ее лица.       – Ты несколько раз говорила, что я мечтаю о каком-то чудо-ребенке, чтобы у него были крылья или какие-то способности. Нет. Это твой ребенок. Когда я увидел результаты анализов, я даже не задумался о том, что у него есть отец. Мне это просто не пришло в голову. Я подумал, какая ты необыкновенная. И что я очень хочу увидеть, каким будет твое продолжение.       Недоверие во взгляде Ольги сменяется выражением благоговейного испуга, а затем уступает место ничем не разбавленному восторгу. Как завороженный, он наблюдает за этим необычным зрелищем, не может отвести глаз от ее лица.       – Никто не знает, какая мать из тебя получится, – медленно произносит он. – Но я тебя услышал. Поэтому, как и должно было быть, у нашего ребенка есть и будет только один отец. И я официально предлагаю тебе узнать ответ на твой вчерашний вопрос. Расстанемся ли мы, если у нас будет ребенок? Я очень надеюсь, что нет.       Она крепко зажмуривается в дурацкой попытке задержать время, остановить мгновение, чтобы повторить про себя всё, что он сказал ей, осмыслить то, что видится непостижимым. Всего сутки назад в это самое время она мысленно готовила себя к тому, что не переживет грядущую ночь, а сегодня всерьез строит планы на будущее с мужчиной, который бессчетное множество раз утверждал, что жизнь с ней подобна самой медленной и извращенной пытке на свете. Быть может, удар головой о спинку кровати оказался по-настоящему сокрушительным, а всё, что она переживает сейчас – не более чем предсмертные галлюцинации?       – Оль, – тихо зовет ее он, и она широко распахивает глаза.       Чем бы это ни было – галлюцинациями, сном, реалистичной фантазией, она хочет пойти до конца.       – Когда я пытаюсь поднять голову, комната начинает вращаться, – произносит она и растягивает губы в дерзкой улыбке. – Поэтому именно тебе придется проявлять инициативу. Но если ты планируешь и далее быть настолько нерасторопным, то мне, наверное, следует задуматься над ответом.       – То есть я могу тебя поцеловать? – задает он вопрос, от которого ей хочется заорать в голос.       – Ты собираешься всю оставшуюся жизнь спрашивать у меня разрешения?!       – Просто после того, что ты пережила… что там случилось…       – Ну нет! Только не об этом! Только не сейчас! – злым голосом прерывает его она и, ухватившись за плечи Жана, резко тянет его на себя, одновременно приподнимаясь ему навстречу. Вечность спустя после их последнего поцелуя она чувствует его губы на своих губах и непроизвольно ослабевает напор. Он целует ее с непостижимой нежностью, деликатно и бережно, целует так, как не целовал никогда прежде. Едва ощутимые, невесомые, как крыло бабочки, прикосновения его губ залечивают ее боль, исцеляют душевные раны. Его губы, прижимающиеся к ее губам, творят с ней настоящую магию! По ее телу пробегает дрожь, словно от электрического разряда. Она прикрывает глаза, зарывается пальцами в его волосы и растворяется в самом сладостном поцелуе за всю свою долгую-долгую жизнь.       – Я забыл, как это волшебно – целовать тебя, – губы в губы выдыхает он и осторожно опускает ее голову на подушку.       – Жан, – с лукавой полуулыбкой, так и не выпустив из своих объятий, произносит она его имя. – Так что там с озером нашей любви?       Он тихо смеется и накрывает ее губы своими.       – Моя милая Оленька, – лишь на мгновение прервав поцелуй, отвечает он, – более полноводного озера свет еще не видел!