Немцы гуляют

      Потихоньку сердце начало притихать. Фогель прокатил через весь лес и худо-бедно остановился на перекрестке, даже не врезался никуда. Солнце уже давно закатилось, за окном сквозь густую полосу еще оголенных деревьев пробивалось голубое зарево, подсвеченные им же островки снега красиво блестели тысячей крошечных взрывов. Здесь было холодно. Тем холоднее, что в машине у Штурмбаннфюрера было душно, как в террариуме. Тут его клонило в сон.       Хауптман вздрогнул, чтобы и вправду не уснуть, убрал руки с руля и с интересом осмотрелся. Дорога была пуста и темна, ни намека на преследование. В салоне не было ничего приметного, машина все же казенная. Вороватые его пальцы залезли в бардачок. Пара сигарет, зажигалка, горсть патронов, фляга, записная книжка, первитин и какой-то мусор. Первым делом он конечно прикарманил таблетку и сигарету, заправил ее за ухо и потянулся к фляге. Крышечку отвернул и принюхался. Пахло то ли настойкой, то ли одеколоном. Пить он не стал из соображений, что вдруг Хэльштром его так отравить планировал.       А вот записная книжка — это уже находка. Трепетно пробарабанив по обложке, Фогель развернул первую страницу. Надеялся он, конечно, увидеть что-то личное, что-то совсем сокровенное, какой-то промах в чугунной стене шестеренок, на которых работал Штурмбаннфюрер.       Листал плотные страницы. Какие-то цифры столбиками и быстрая, резкая стенография. Фогель ее разобрать не мог, как ни пытался. Такой он не знал. Но по почерку было понятно: на этой странице Хэльштром был злой, на этой сосредоточенный, на этой едва ли мог удержаться ото сна. Вот строчка была подчеркнута — что-то важное. Только вот что? Хорошая или плохая новость — непонятно. Была ли у товарища Гестапо в жизни хоть какая-то радость? Судя по записям — вряд ли. Летчик вообще не мог себе представить, чтобы тот улыбался искренне, а не какой-нибудь сделанной гадости.       Пролистав до половины, он наткнулся на рисунок и тут же остановился. Судя по количеству наград, это был Ланда. И, судя по неприятной физиономии, Хэльштрома он в тот день знатно выбесил. Рисунок был маленький, какой оставляют на полях, но уверенный. Его обучали рисовать, это было заметно. Ланда скорчил противную рожу и что-то обильно разглагольствовал, широко расставив ноги.       Что ж, Фогель выудил карандаш, который с другого конца был слегка погрызан (видимо сигареты закончились), и пририсовал у офицерской головы пистолет и очередь патронов, а потом и лужу под ним. Может Ланда сам в записи к нему заглянул, и Штурмбаннфюреру пришлось захлопнуть блокнот. Смешно даже — гестаповец от кого-то мог прятаться.       Глянул на часы. Пора бы уже возвращаться, иначе все веселье пройдет без него. Мерседес приятно замурлыкал. В этот раз они сработались лучше. Он и сам был виноват, что незнакомую машину захотел принудить, тем более машину гордую, как и ее хозяин. Хауптман с извинением похлопал по приборной панели и, как умел, плавно развернулся ехать.       Сделав большой крюк по проселочной дороге, он остановился на обочине на подходе к променаду. Посидел еще с минуту, вслушиваясь в шелест волн и отголоски песен, и вылез. Его обдало ночным холодом, ветер мокрыми руками забрался под рубашку. Поежился, благодарно обвел костяшками блестящий бок Мерседеса, жди, мол, и перебежками нырнул обратно на променад. От холода дышал он поверхностно и плоско, будто паника накатила. Возможно и так, потому что возвращался он в ловушку.       Где-то здесь был и Стровински, и Краммер, в этом он был абсолютно уверен. Хорошо бы их найти, забрать пиджак и ускакать в ночь продолжать гулянку. На кортах Фогель подполз к ресторану со спины. Изнутри доносились звуки разговора. Он глянул в окно. Знакомых форм там не было, пиджак так и остался висеть на спинке стула, бутыль водки и графин воды тоже на месте. Сердце предательски успокоилось. Зря. Зря. Хэльштром его не упустит, а это спокойствие — просто фасад.       Хауптман развернулся, глубоко выдохнув дрожь, и приподнялся на ноги. Холод цапал по коленкам, голым под тонкой тканью гражданских брюк. Здесь на променаде то и дело сверкали и хлюпали мелкие лужи. Из темноты соседнего здания вспыхнули два пристальных глаза. Он замер на месте, ветер с моря принес волну мурашек и разгорячил сердце. Как же он так тихо подошел?       "Хауптман, попались," — донеслось из тени с тонкой триумфальной улыбкой. Черная кожа перчаток скрипнула. Огонек осветил острые зубы и сигарету. Хауптман покачался с ноги на ногу, обдумывая пути отступления. Все же, это он загривком чувствовал, товарищ Гестапо был сегодня в приподнятом настроении.       "Где Краммер?" — летчик выпятил грудь и раздул ноздри, будто собрался от волка обороняться.       "Где машина?" — передразнил Хэльштром. Он все же был не волк, страх он, кажется, вообще не испытывал, только раздражение. Летчик сделал шаг в сторону. Одновременно Штурмбаннфюрер отлепился от стены и показался на свет. Он, в отличие от загнанного в угол Хауптмана, не мерз, вскинул ворот плаща, и ветер его не волновал.       "Если вы его хоть пальцем-" — пригрозил летчик и запнулся, когда плечистая эсэсовская тень подступила к нему. "Хоть пальцем его тронете," — шаг в сторону и назад.       "Что вы мне сделаете? Пойдете жаловаться? Кому?" — вскинул бровь офицер. Зрачки черные, огромные и голодные, такие неспокойные, и улыбка натянута, еле держится. Хауптмана с такого мазало знатно, даже несмотря на злобу. Красивое лицо так и просилось на драку.       Фогель сплюнул и шагнул навстречу. Ярость подкатила к горлу, проскреблась под веками и холодным настом легла поверх масляной пленки водки. Жаловаться, еще чего! Будто он собирался подлизываться. Нет уж. Если и решать проблемы, то по-мужски. Окажись Штурмбаннфюрер в какой-нибудь глуши, никакое звание не спасло бы его от пули в спину. Облако терпкого и теплого дыма настигло летчика. Как в машине, такой затхлый бюрократический запах.       "Убью," — процедил летчик, сам на себя разозлившись, что захотел вдруг обратно на кожаные сиденья в тепло. Хэльштром хмыкнул, язык его скользнул по зубам, быстрый, машинальный. Ему и дела-то, может, до Краммера не было, но вот поконфликтовать он ох как любил. Где-то краем мысли Фогель это понимал, и все равно велся.       "Силенок-то хватит? Ваш мальчишка сам меня примет, с распростертыми объятьями," — продолжал улыбаться Штурмбаннфюрер. Резкие тени сделали его чуть ли не двухцветным. Вот одна крайность, вот другая. Бледный, как оголенный череп, такой же непоколебимый. Но глаз не оторвать. Этот трупный шарм, который иной раз вводил солдата в ступор, исходил от него.       "Скорее даже с раздвинутыми ногами," — прервал его мысль офицер. В голосе его сипел все тот же камешек, уже готовый дребезжать смехом, только сейчас вперемешку со склизкой пошлостью старого профессора, ухлестывающего за первокурсницами.       Фогель подступил к нему в упор, подавляя в себе дрожь. Смотреть приходилось снизу вверх, больше чем обычно, без сапог-то, и сейчас эти пара сантиметров разницы были неимоверно унизительными. Не мог позволить себе даже представить такой исход, что эта тварь вцепиться в Краммера. Что Краммер будет перед ним… Сука!       "Вы правильно делаете, что спиной ко мне больше не поворачиваетесь. А машину вашу я утопил," — скрысился Хауптман желчно. Смешок застрял у него посреди горла. В последний раз Хэльштром, показавший спину, был взят под прицел, и с тех пор будто на зло взял привычку появляться исключительно сзади и как можно бесшумнее. Гестаповец меж тем поперхнулся дымом, сплюнул сигарету и так яростно придавил ее каблуком, что та рассыпалась в труху. "Ну, согреюсь щас," — долгожданно подумал Фогель, когда жестокие глаза вернулись на него.       Летчик без дальнейших разглагольств ударил офицера в лицо. Таким приятным жаром разлилась боль по кулаку, стало теплее и веселее. К его удивлению, Хэльштром покачнулся на секунду и тут же без промедлений попал ему в живот. Да, на мирных харчах он знатно разросся. Кормят вовремя и заставляют отжиматься — хочешь не хочешь, а рука потяжелеет.       Завязалась драка, вполне для них привычная. Штурмбаннфюрер лупил его больно и обидно, не сдерживаясь ни в силе, ни в месте ударов. Фогель отвечал уже с большей уверенностью, чем год назад. Когда бы еще ему выпала возможность так бить?       Жар переменным током бегал по телу. Боль его только задорила, а вот теплое и властное гестаповское присутствие наводило навязчивую мысль сдаться ему в руки сейчас же, наплевав на честь товарища. Даже оскал, который то и дело украшал его лицо, был вперемешку с ухмылкой. Ничего с собой летчик поделать не мог.       Лозой извернувшись, он вдруг ухватил Штурмбаннфюрера за горло. Тот впечатался в стену, Фогель впечатался в него. Голова гадюки осталась в захвате, и она перестала биться. Хауптман прекратил давить, не чувствуя сопротивления, руки его лишь плотно обвили чужую шею. Два далеких глаза сверлили в нем дыру. Растерялся. Оба растерялись.       "Сильнее," — прохрипел Хэльштром. Рука его аккуратно подвела чужую ладонь чуть выше по горлу. Летчик сам забыл, как дышать. Разве это было возможно? Чтобы так просто. Чтобы так много ему позволить. Он осторожно сжал пальцы, чувствуя трепет артерии под кожей, и все никак не мог понять, что это делалось. Гестаповец смотрел на него как бы с удивлением, потрепанный, разрумяненный. Фуражка сбилась, из-под нее торчали восковые пряди. От такого зрелища невозможно было пошевелиться.       "Еще. Вот тут," — сиплый, настойчивый приказ. Тяжелый вдох, и остекленевшие глаза его больно замелькали, стараясь не закатиться. Фогеля будто кипятком окатили. Власть. Она вскружила голову, и он с непривычки готов был оттолкнуть ее, всучить обратно в когтистые лапы зверя, которого поймал. Но руки его покорно остались на призрачной шее.       Большим пальцем летчик коснулся рассеченных и чуть припухших губ. Хэльштром покорно приоткрыл рот, кончик языка скользнул по подушечке, и кривая улыбка растянулась на его лице. Ему нравилось. Прижавшись ближе, Хауптман это чувствовал отчетливо. Сердце его кувыркалось меж легких и ликовало. Он чуть надавил на язык, такой мягкий он был, коснулся десен. Опасная хищная пасть оставалась податливой и манящей. Дышали тяжело и слишком близко.       Носом едва ли не касаясь чужого лица, он наблюдал благоговейно, и не мог решить, верить ли в это. Разве ему бы позволили больше? Даже если и так, он бы не смог совладать со стихийным майором. Фогель прикусил уже треснувшую кожу, они столкнулись зубами. Хэльштром покорно принял его язык, чуть прихватив его губами, и тихонько, совсем тонко простонал. Боже, у него подкашивались ноги.       Но длилось это недолго. Офицер хлопнул по запястью, пальцы тут же разогнулись. Он вздохнул свободно. Краешком сознания Хауптман вспомнил, что они были на улице, что их могли увидеть. Он отшатнулся в сторону. Похоть парализовала его полностью, тяжелая и давящая.       "Вы сбили меня с мысли," — стушевался он. Штурмбаннфюрер с довольным видом поправил волосы и отлепился от стены.       "Это легко сделать, если человек не умеет думать," — отозвался он весело. Одним движением одернул китель и выражения лица. "Где машина?"       "Да тут, тут," — махнул рукой летчик.       Шли молча. Фогель все никак не мог понять, что именно произошло. Как же так можно было растеряться? Даже врага из-под носа упустить было не так обидно. Он так легко отвлекся, а его братии невнимательность была непростительна. Но и с другой стороны, если бы например гравитация перестала работать, любой бы потерялся. Опять же, было ли это доверие? Может и так. От этой мысли перед глазами все плыло. Доверие, уязвимость — опасные слова.       "Надолго вы здесь?" — тряхнул он головой. Хэльштром шел где-то за спиной и отвечать не спешил. В горле пересохло, ветер задувал в один рукав, щекотал грудь и вытягивал тепло через другой.       "До пятницы," — донеслось сзади, и рука легла ему меж лопаток. Хэльштром поравнялся, чтобы, если он вздумает бежать, не отставать на шаг. Краммер был до воскресенья, потом у него начиналась доп.подготовка. Но сейчас о ведомом и речи не шло, летчик бы просто сошел с ума, зная, что Хэльштром здесь.       "У меня есть просьба," — аккуратно начал он, скосив глаза на каменное лицо справа. "Можете завтра приехать припугнуть моего начальника?"       "Еще чего," — фыркнул гестаповец. "Вы очень плохо себе представляете мою работу".       "Да нет, я ее хорошо представляю. До обеда вы ловите диверсантов, после обеда корпеете над уликами и пытаете их," — поморщился он в ответ.       "По-вашему я весь день бегаю по Франции и стреляю в партизан?"       "Ну, примерно так".       "Совсем не так. До и после обеда я разбираю кипу доносов. Никаких улик в них не требуется".       "Стало быть, у вас нет любимого дела?"       "Почему же. У меня есть одно дело, которое я преследую лично. Но в основном к нам поступают жалобы вроде: 'слушает зарубежное радио', 'не отправила сына в Гитлерюгенд', 'читает запрещенную литературу'…" — на последнее Хэльштром надавил.       "И какое наказание полагается за такие преступления?" — Фогель немного напрягся, ему явно дали понять, что проступок его был в какой-то мере значительным.       "Штраф, заключение под стражу, ссылка в лагерь без права на суд или адвоката," — прочеканил он, а потом добавил гадко: "Естественно я могу быть снисходительным и отклонить дело по своему усмотрению".       "Кто-то донес на меня".       "Скажу больше, вы даже знаете кто".       "Шиллер, сука!" — вскрикнул летчик, и злость вскипела в нем с новой силой. Картина сложилась в голове: и служба, и лично преследуемое дело. Вот какой был предлог. "Что он о себе возомнил, черт старый. Чтоб его инфаркт хватил. Разве вы не можете его напугать?"       "Вы находитесь под следствием, так что не в праве меня о чем-то просить". Да-да, то он был под следствием, то он был над следствием, то у следствия между ног.       "Что же, вы меня за книгу посадите?" — Фогель взглянул на него ожидая увидеть тонкую самодовольную лыбу, но лицо у офицера было слишком серьезное, непробиваемое. Ведь черт его знает, он-то действительно мог за такое посадить.       Вдалеке показался Мерседес. Его лощеный бок сверкнул радостно при виде своего хозяина. Хэльштром стал осматривать ее на предмет повреждений и свистнул водителя, который, по всей видимости, ошивался рядом.       "Советую вам сесть в машину и не создавать проблем," — наконец скомандовал он, глядя как Хауптман вертит головой из стороны в сторону в поисках отступления. Что-то в его голосе вызвало у летчика совершенно инстинктивную реакцию, что-то тянущее под грудиной. Надо бы бежать, но в то же время он знатно продрог на воздухе.       "Я бы предпочел отказаться," — настороженно и коротко прошлись слова по зубам. Его смерили взглядом.       "Тогда на вашем месте окажется Краммер. В машину, сейчас же," — процедил офицер. Фогель смотрел на него еще секунду, двигая желваками. Никакого намека на игривость в его голосе не было, и угрозы тоже. Это был факт, нейтральный, неспособный к морали факт: не он, так кто-то еще.       "Слушаюсь".