Немцы гуляют

      Наконец они завалились в душный прокуренный салон. Тильман рылся в проводах, которые ему испортил летчик, и тихо матерился на него. Хауптмана это веселило.       Мерседес завелся, и сердце его вновь пришло в движение. Этот звук приободрил. Двигатель был родной, хоть бы косвенно, но все же Бенцов. Такой приятный уху тихий рокот, который пробирал до костей на полной мощности. Водитель поправил зеркало заднего вида и с ожиданием отразил в нем свое лицо.       "Прокати нас," — приказал Хэльштром. Тот кивнул, и машина покорно двинулась с места. Ехала она плавно, будто парила над землей. Тильман-то водить умел нормально, даже отлично. Фогель мысленно пожал замерзшими плечами. Машина оказалась для него слишком юркрой и медленной. После неповоротливого тесака Вюргера, любая казалась таковой.       Тело мелко дрожало от холода, аж зубы ходили, но вскоре он обмяк. Темные деревья завертелись перед окнами. Луна следовала за машиной, так же преданно и одновременно безразлично, как Пулька следовала за солдатом в надежде на еду.       На бледном гестаповском лице играла какая-то мысль: глаза его таращились в одну точку, не моргая, не двигаясь. Он сидел абсолютно смирно, будто забыв о надобности строить из себя человека, существо постоянно движущееся. Прислонившись к окну он что-то тщательно взвешивал, как и полагалось хорошему следователю. Иногда на его лице отражалась эмоция, будто он прокручивал в голове какой-то разговор. Так грузные, с виду статичные облака периодически раскатывались громом.       "Вам не доводилось работать с кадетами?" — подал голос. Хэльштром, прежде чуть прикрывший глаза, вздохнул.       "Приходилось," — кивнул наконец Штурмбаннфюрер и замолк вновь. Повисла пауза, на протяжении которой летчик должен был понять, являлся ли такой резкий ответ шуткой или нет. Он решил, что это была шутка.       "И?" — надавил с нетерпением скандалиста в очереди.       "Что 'и'? Хуи. Что вам нужно?" — встрепенулся майор.       "Ну, сложно это? Есть от них толк?"       "Если бы можно было запретить им двигаться, пока на них никто не смотрит, я бы запретил. Каждое, я повторюсь, каждое их движение направлено на членовредительство".       Фогель здорово хохотнул и ответом остался доволен. Хэльштром тонко улыбнулся, это выражение проскользнуло по его чертам молнией, озарило и исчезло. Он никогда не улыбался искренне намеренно, такая улыбка всегда была провалом его самообладания.       "Стало быть у вас будут кадеты?"       "Так точно".       "Отдадите мне двоих благонадежных на вербовку".       "Еще чего".       "Это не просьба".       "Понял".       Молчание. Шутит он или нет? Летчик решил, что нет. В тишине его все больше напрягал Тильман. Он сидел молча всю дорогу, в разговоре никак не участвовал, а значит автоматически подслушивал. Это было неприлично. Когда трое разговаривают, а один из них молчит, он в какой-то момент обязан был заговорить, иначе казался подозрительным.       "Что у вас за скоропись?" — снова подал голос Фогель, наблюдая за дорогой. Они удалялись от города. По обе стороны только густой лес и ни единой души.       "Это не скоропись, я просто притворяюсь, что записываю показания," — плоско ответил гестаповец. Летчик обернулся на него.       "Серьезно?"       "Абсолютно," — ответил он, и вновь улыбка прыгнула по его кривому рту. Летчик рассмеялся. Довольный шуткой, офицер приказал свою флягу и, отвернув крышку, предложил ее Хауптману. Тот взял. Принюхался. Все тот же странный запах, источник которого он не мог разобрать.       "Отравить меня решили?" — Фогель оторвал нос от фляги. Конечно, выпить и согреться сейчас было бы хорошо.       "Нет, я бы убил вас по-другому," — что-то темное и хриплое вновь затесалось в гестаповский голос. Что-то совсем личное. Хауптман был вдруг в полном внимании. Это была далеко не угроза. Желание. Любопытство взыграло, но он покосился на водителя и сделал вид насмешливый и несерьезный, перестукивая пальцами по металлической фляге.       "Это как же?" — трепетное ожидание промелькнуло в его голосе. Черная груда толстой воскованной кожи шелестнула ближе. Хэльштром сидел вполоборота, слишком близко и очевидно. Тильман бы точно что-то заподозрил.       "Выпейте," — предложил Штурмбаннфюрер, так мягко и игристо, как змея, нежно шелестящая языком над пойманной жертвой.       "Вы первый," — уперся Фогель. Мозгом он понимал, что все это могло закончиться очень плохо. Разговоры про арест, про убийство и отравление. Хэльштром вполне мог переключиться на Краммера, потеряв интерес к летчику и решив напоследок надругаться над его телом сполна.       Штурмбаннфюрер покорно взял флягу и отхлебнул. Он следил за его кадыком, чтобы убедиться, что тот действительно пил. Чуть покрасневшее на коже кольцо его собственных пальцев отвлекало, манило. Но надолго отметин там не осталось бы. Ему снова вручили фляжку. Не раздумывая он выпил. Ядреная смесь остро прокатилась вниз по горлу.       "Так как бы вы убили меня?" — летчик скривился от горечи и кашлянул. Офицер, казалось, стал еще ближе.       "Медленно," — отозвался Хэльштром, голос его был тихим, неторопливым, будто он хотел жертву усыпить. "Ножом. Мне не пришлось бы даже заставлять вас". Так бы и было, Фогель бы и сам подался на нож, сам бы поблагодарил. Чужая рука вдруг накрыла его колено. Неопределенная тревога кольнула затылок. Летчик впялил глаза в водителя, но тот, слава богу, смотрел прямо.       Дернул ногой, пытаясь стряхнуть с себя прикосновение. Они были не одни. Третье лицо грозило если не лагерем, то разрушением карьеры и ссылкой на "лечение". Но гестаповские пальцы только больнее ухватили его за костяшку, и та заныла старым ранением. Летчик машинально ударил его по запястью. На удивление, Хэльштром отпустил. Даже обидно как-то стало, что его не домогались усерднее.       Он снова хлебнул. Алкоголь все же сглаживал углы. Гул двигателя и духота обвили плотным облаком по плечам. Знакомые, родные звуки, они означали тонкую струнку жизни высоко над землей. Тихие взрывы и шум радио, умиротворенная сосредоточенность, в которой не было страха и не было "я". Все было очень просто и закономерно.       В тепле Фогеля начало развозить, руки и ноги налились тяжелой ватностью. Все чаще он ловил себя на том, что пялил в одну точку. Странно. Возможно, от духоты его так быстро накрыло. Картина за окном смазывалась, за поворотами он не следил, только луна неизменно подмигивала меж голых веток. Мысли слоями несвязных предметов ложились в голову. Куда его везли? Что собирались делать, если он был так смирен?       Обернувшись на Штурмбаннфюрера с этим немым вопросом, летчик наткнулся на пристальный, недобрый взгляд. Рука его медленно и ритмично двигалась в кармане брюк. В машине стало тесно, неспокойно. Как долго он наблюдал? Хауптман резко выдохнул, стараясь отогнать накатившую волну возбуждения, но глаза его так и цеплялись за эти неторопливые движения. Хотелось придвинулся ближе.       Принял решение не отвлекать. Куда его блять везли? Зачем напоили? Где был Краммер? Все путалось. Гестаповец приехал под предлогом. А может и нет. А может и да. Зачем он сегодня гонял Фогеля по оружию? Неужели решил, что слишком заигрался, и пора было заканчивать с этим? Где пистолет? Хауптман присполз с сиденья, Люгер уткнулся в спину, а ноги бессильно разъехались. Что-то не так. Что-то было не так.       "Куда мы..?" — язык его едва слушался. Фогель с ужасом понял, что он пьян сильно и неестественно. Что руки его тяжелы, что голова не думает еще больше обычного. "Почему вы не..?"       "Почему на меня не подействовало?" — тонкой струной заходил смех, затем сладкий и довольный выдох. "У меня иммунитет к ядам," — весело протянул Хэльштром. Хауптман глупо уставился на него. Возможно он лгал и теперь, возможно вовсе и не пил он. Какой-то совершенно иной страх забрался к летчику под кожу. Чужая рука вернулась на колено, напористо и нагло прошлась по внутренней стороне бедра, заставила раздвинуть ноги еще.       Странное, кислотное ощущение тревоги скрутило живот, и сквозь него тяжелая похоть извернулась кольцом. Фогель порывался оттолкнуть прикосновение, но рука едва поднималась. Глупо и рассеяно он уставился на майора, и напоролся все на тот же темный, далекий взгляд. Он улыбался, несдержанно и зловеще, едва скрывая спертое дыхание.       "Что-то не так?" — гадкое притворство сочилось в его голосе. Люди так не разговаривали. "Вчера ночью вы думали обо мне, нет?"       Сердце больно ухнуло. Летчик сделал еще одну попытку отделаться от чужой руки, но она крепко вцепилась в него. "Вы были... Вчера вы- ночью," — едва управившись с собственным ртом заключил он. Хэльштром был у него в квартире вчера ночью. Это была его тень. Это были его шорохи. Дверной замок, скрипучая половица и шелест одежды. Он видел их в спальне.       Те же мысли, что и ночью, хлынули в голову. Он не смог бы сейчас сопротивляться, Хэльштром мог делать с ним все что угодно. О, какая беспокойная мысль. Сам того не ведая, летчик качнул бедрами, приятно упираясь в тугую ткань.       "Верно," — сладко и гордо подтвердил офицер, больно сжимая его сквозь брюки. Желаемого он добился. Фогель морщился, слабый сиплый стон дымом проструился по горлу. Он не понимал ровным счетом ничего. Игрались ли с ним, или намеревались всерьез отвезти в тюрьму — сложно было понять. Одно он знал отчетливо: с ним игрались.       Штурмбаннфюрер соскользнул с сиденья. Голова его оказалась у летчика меж ног. Тот мотнулся в сторону, лишь бы не смотреть, сердце предательски взыграло, потянуло по ребрам. Так не могло быть. Теплое дыхание совсем рядом. Фогель бессильно дернулся навстречу. Как можно было вдруг оказаться в таком положении, не имея при этом контроля?       Глаза его судорожно метались между офицером и водителем. Последний ехал с каменным лицом. Но ведь это только пока. Он вполне хорошо слышал их, а заткнуть себе рот Фогель сейчас едва ли смог бы. Хэльштром отвлек его, с интересом расстегнул ширинку, прочертил кончиками пальцев по разгоряченной плоти. Вокруг все поплыло, смазалось. Хауптман не решался смотреть вниз, туда где над его телом хозяйничал гестаповец. Как унизительно. От чего вдруг появилось это стеснение?       Штурмбаннфюрер касался его неспешно, по-свойски, прекрасно понимая, что летчик не смог бы сейчас ему противоречить или острить. Он вздрагивал, страх заставлял его дергаться от любого прикосновения. Он все пытался собраться с силами, рвано и напряженно вздыхал.       Тяжелой свинцовой рукой Фогель умудрился наконец зацепить чужую фуражку и надеть ее, чтобы спрятать глаза. Так и остался пялиться. Хэльштром стоял перед ним на коленях, придерживая руками бедра, чтобы он не сбежал. Губы его, тонкие, гадкие, злые губы мягко касались головки, проходились теплом по длине, и Хауптман плавился уже от этого. Едва мог дышать, совершенно жалкая покорность была в его лице.       Такой адский, проклятый жар, помесь животного страха и непреодолимой похоти, от которой его разве что на части не рвало. Хэльштром брал на пол длины, медленно, стараясь удовлетворить собственное любопытство. Его нисколько не волновали сдавленные тревожные стоны поверх головы. Это был лишь очередной эксперимент.       Летчик сделал над собой усилие, сдвинул руку и аккуратно зарылся пальцами в темные волосы, чуть потянул на себя. Такая жалкая иллюзия контроля. Хищные, туманные глаза смотрели снизу вверх, будто смеялись над ним, напуганным и беззащитным. Податливый, мягкий язык. Фогель пытался сказать что-то, неразборчиво и тихо умолял, то ли продолжить, то ли прекратить. Так и не решил. Сердце стучало под кадыком, бешено и больно. Пальцы, сжатые в кулак, побелели. Это ли была не пытка?       Страх гнал разум в свое русло. Ярость, как охладитель, начинала закипать от перегрева. От того, что Тильман слышал их, от самого себя, от своей бесхребетности, от того, как аккуратно и даже нежно он ерошил и гладил чужие волосы. Фогель дернул по ним, толкнулся дальше в глотку, остервенело, злобно, будто у него отняли что-то важное, будто испортили что-то в нем фундаментально. Но как предательски блядски красиво порхали гестаповские ресницы. Пальцы его давили в фогелевы ноги, в самое мясо, будто хотели рассечь его и добраться до костей. Он не хотел останавливаться, но почему они должны были оказаться сейчас в машине, а не наедине?       Хэльштром давился с непривычки, горло его приятно и судорожно сокращалось. Он мог бы сомкнуть челюсти, но не пытался. Похоть давила безжалостно, требовательно. Хауптман не хотел его предупреждать, не хотел помогать или отпускать, его сдавленные мокрые всхлипы так приятно били по ушам. Такая болезненная, будто лихорадка, волна удовольствия скрутила живот и заплясала перед глазами белыми вспышками. Фогель слабо откинул голову на спинку сиденья.       Где-то внизу Штурмбаннфюрер закашлялся, утер с губ струйку слюны и спермы и сплюнул. Хауптман хотел бы посмотреть, но голова его продолжала бессильно лежать, а глаза не хотели открываться, будто кто-то завязал узлы из его зрительного нерва. Было приятно, что гестаповцу было неприятно. И потому летчик отдаленно и пусто скалился, позабыв и о водителе, и о собственном состоянии. Негнущимися пальцами он застегнулся, руки снова слабо плюхнулись по бокам.       Его мучитель, следователь, полицай и земельная тварь подтянул себя на руках и заполз обратно на сиденье, грудь его тяжело вздымалась и опускалась. Фогель знал, что горло его ныло, неприятно и незнакомо. И от того было весело на душе. Одного он не понимал: почему? Майор никогда не производил впечатления человека, готового добровольно встать на колени.       "Я... Идите нахуй," — прохрипел летчик, с определенным удовольствием произнося слова. Ничего другого в голову не пришло. Не мог же Тильман знать, что он способен на благодарности. Хэльштром рвано рассмеялся и достал портсигар. Помятость ему очень шла. Закурили. Тот молчал, прикрыв глаза. Наверное, он думал те же мысли. Тонкой вуалью дым окутал салон.       Хауптман тоже молчал. Что ж, если бы он был чуть менее черствым, он бы пожалуй был сейчас в неподдельной панике. Но, с другой стороны, когда это они спрашивали друг у друга разрешения? Да никогда. Он все же добился желаемого. Только вот наткнулся на какую-то совершенно новую для себя эмоцию.       "Еще что-то?" — поинтересовался Хэльштром. Летчик придвинулся, развернулся и развалился поверх него, неверной рукой очертив бледную скулу. Красивый, снизу вверх немного искаженный. Такой близкий. Его почесали под подбородком в ответ.       "Нет. Вопрос только".       "Какой?" — офицер закатил глаза, ожидая, видимо, подъеб. Но Фогель не хотел спрашивать нужные вещи.       "Сколько компромата нужно иметь на Тильмана, чтобы он вот так вот в тряпочку сейчас сидел?"       "Не много. Он радуется, что с ним такого не происходит".       "Многое упускает".       "Рот у вас не затыкается, говорить надо меньше," — в голосе снова заиграл намек на ухмылку. Хауптман фыркнул.       "Еще чего. Я, может, хотел попроситься к вам в партию," — пальцы огладили металлический череп на фуражке. Их вермахтовские в миг плющило под собственным весом, и они тут же оседали и заламывались. А эта ничего, форму держала отлично. Куда его все-таки везли?       "Проситесь. Ваше пиздобольство в пропаганду как раз подойдет," — изучающий взгляд неспешно проходился по его чертам. Фогель подумал с минуту, взвесил силы. Быть в говно ему не нравилось. В салоне было душно, а завтра с утра ему и от дома до бюро идти было далеко.       "Да я передумал уже," — чирикнул летчик отстранившись и щелкнул по козырьку. Хэльштром растерянно глянул на него. "Фуражку вот только заберу. Доброй ночи," — и, открыв на ходу дверь, кубарем бросился из машины.