Немцы гуляют

      Холодная земля приняла его в свои объятья. Фогель, пьяный и обмякший, прокатился по ней как мешок картошки, асфальт шкрябнул по ладоням и коленям. Благо, ничего не сломал. Пьяные люди были живучи. Ледяной, такой кристальный воздух наполнил легкие, тело в мгновение задубело, и он тут же отрезвел. Собрал конечности в кучу, поправил фуражку и поднялся на ноги. За спиной Мерседес остановился. Ошеломленный и грозный голос рявкнул "стоять!", и эта команда будто током пошла по голому проводу. Он раскалился и зайцем ринулся в лес, удивляясь нечеловеческому хохоту из собственного горла.       Ноги ныли от напряжения. Ветер с леса был холодный, колкий, сочащийся от местных сугробов. Фогель несся сквозь голые еще кусты, мокрый снег забивался в ботинки и мочил каемку штанин. Бежал без точки назначения и с лыбой на лице. Сучья хрустели под ногами, ветки хлестали по коленям, а отборная свежая грязь выскальзывала из-под слабеньких гражданских ботиночек.       Легкие жгло такой особой болью, и тело его было совершено не аэродинамично. С каждым шагом летчик ощущал свои тяжелые и неповоротливые мышцы, которые приводили в движение глупое тело, вынужеденное бороться с сопротивляющимся ему воздухом. Не сам бег он ненавидел, а то, как, казалось бы, медленно он передвигался на пределе возможностей. Какими бы длинными и сильными не были его ноги, какими бы размашистыми не были шаги, все равно от ощущения абсолютно голой спины он убежать не мог. Это знание на самой подкорке, что на тебя смотрит дуло пистолета.       А в присутствии пистолета он был уверен. От гестаповца иного ждать и не следовало. И все таки. Разве Хэльштром, просиживающий штаны в офисе, мог его догнать? Это Фогель и хотел выяснить. А потому бежал без остановки будто бы целую вечность, давно забыв, что пару минут назад он был пьян и практически обездвижен. Не оглядывался, не слышал за собой преследования, только собственное сердце и дыхание.       Лес стоял молчаливо и сонно. Луна освещала сугробы и рубашку, сливала их в одно. Холодный ветер благодатно задувал в спину, подгонял, остужал. Фогель был уверен, шлейф с его запахом отчетливо доносился до преследователя. Так ли чувствовал себя самолет с перегревшимся двигателем на высоте? Он даже вошел во вкус.       Какой-то ебаный корень зацепил вдруг ногу, и Хауптман споткнулся, кувырнулся всем телом в талую грязь. Она сопливо обхватила своими мокрыми мертвецкими губищами его руки, хлюпнула и отпустила нехотя. Процарапал вперед на четвереньках и снова дал деру. Впереди был только лес. Судя по направлению, бежал он к морю.       Что-то громко хлопнуло за спиной, просвистело над ухом и врезалось в ствол бедного клена. Пуля отколупнула горсть осколков коры, и те брызнули летчику по шее. Сердце, прихватив горло, дернуло в пятки. Он резко вильнул вправо, в глазах потемнело. Припал к земле и швырнул себя к корявому гнилому пню.       Грязь, как перчатки, облепила руки, намочила колени. Фогель забился поближе к мертвой древесине и одним большим вздохом задержал дыхание. В легкие будто кипятка налили. Уши, да и весь он в целом, шатались и пульсировали под стать перегревшемуся сердцу. В глазах помутнело снова.       Он как-то слышал от снайпера, что мол чтобы замедлить сердце, нужно задержать дыхание. Только вот сейчас это нихуя не помогало. Судорожно выдохнул и принялся хватать ртом воздух. Оглянулся. Кругом кочки, сугробы и кусты. Еще хлопок за спиной. В метрах пяти от него тонкая осинка прыснула щепками. "Чтоб тебя черти ебали!" — пронеслось в голове.       Жуткая мысль: даже с его ногами, которые у его брата должны быть как у кенгуру, он слишком засиделся в бюро. Хэльштром, офисный прокуренный полицай, догнал его. Мало того, что догнал, так еще и выстрелить успел. И так было всегда. Как полицейская собака в отставке, которую вдруг переклинило, Хэльштром то ли случайно, то ли намеренно забывался в этих игрищах и бил сильнее, чем нужно. Возможно он и отдавал себе отчет, только вот останавливаться не хотел. Фогель давно усвоил, что у него есть руки и ноги только потому, что Штурмбаннфюреру нравится, что они у него есть. По-другому он и не хотел.       Поверх собственного гула Хауптман не слышал, чтобы тот бежал. Значит шел. Медленно и тихо, по-хозяйски. Ни единой веточки, чтоб выдать хотя бы расстояние. А что делать? Приметил пару кочек, но высовываться не хотелось вовсе. Сердце все не успокаивалось, ноги свинцовые. Он думал, очень громко думал и велел себе рвануть вперед, но не мог. Думал обойти Штурмбаннфюрера крюком и вернуться к машине, но что-то в гидравлической цепочке "думай-делай" сломалось.       Еще выстрел. Ближе, громче. Куда ударила пуля, он не видел. Да и не хотел уже. Может офицер его не заметит, может мимо пройдет? Утерев ладонь о свою многострадальную, когда-то белую, а теперь пятнистую от грязи рубашку, Фогель зажал себе хлебло.       Не разобрать: слышно его со стороны или нет. Тишина. Только привычные звуки леса. Скрип деревьев над головой, шелест, далекие отголоски разбуженных птиц. Где сейчас был Краммер? У машины его не было, в ресторане тоже. Последнее, что о нем видел летчик было то, что он драпал прочь. Возможно, ему сбежать удалось, он и моложе был и быстрее. Вот сученыш мелкий!       Фогель прислушался. Собственное пыхтение уже притихло. Он не двигался. Еще чего, вот он выглянет сейчас, и получит пулю в лоб… Ничего. Будто Хэльштром развеялся по ветру. С минуту летчик сидел смирно и слушал. Капельки свежего пота щекотали по позвоночнику, будто кто-то сосулькой водил по хребту.       Нужно было достать Люгер. Не зря же он его носил. Пистолет легонько клацнул в руках, по ощущениям он знатно поцарапался, пока Фогель летел из машины. Что же, он действительно будет стрелять?       Что-то схватило его за шиворот и выволокло на открытую местность. Штурмбаннфюрер, разгоряченный и хрипящий, насел сверху. Фогель только и успел, что брыкнуться разок. Гестаповские руки заломали его, что-то звякнуло, охватило запястья и стрекоча закрылось вокруг них так плотно, что даже костяшки заболели. Летчик рванул руками, но наткнулся на наручники. Пистолет выскользнул.       Мокрый снег кусал его сквозь тонкую ткань рубашки. Грудь ныла от холода. Хауптман извернул шею, уперевшись щекой в наст и злобно, напуганно прохрипел: "Что вы творите?!" И даже в собственном страхе вертелась какая-то предательская нотка, которая только подстрекала его мучителя и разливалась тяжестью в паху.       "Молчать," — рявкнул Хэльштром, ударив его под ребра, и всей пятерней придавил летчику череп в землю. Будто по его натянутым нервам разом брякнули, как по струнам, только вместо музыки был прибитый вскрик. Он весь вздрогнул, скосив один лишь глаз на нависшего над ним офицера. Вертелся, намереваясь скинуть с себя удушающий вес, упирал ноги в неверную землю, но те скользили по грязи, и мышцы кажется трещали по швам.       Снова удар под ребра, болезненный, растекшийся плавленым воском по телу. От него болели десны, будто от целой ложки жженого сахара. Из темноты смотрели два одержимых зрачка. Летчик знал, стоит ему прекратить сопротивление и обмякнуть, этот взгляд потухнет. Потому продолжал хрипеть и кричать.       "Пустите! Пустите меня, что вы творите?! Сука пусти руки, я тебе глотку вырву!" — пальцы его судорожно перебирали по наручникам. Кровь чуть ли не кипела в распухших венах. И вдруг рука, прежде давившая на его череп, исчезла. В темноте можно было разобрать звук карабинов, которые цепляли ремень к эсэсовской портупее.       Хэльштром прихватил его за волосы, дернул на себя, и тонкий ремень врезался Хауптману в рот. Язык оказался зажат, а сама портупея так туго натянута, что челюстей не сомкнуть. Совершенно стыдный тонкий звук вырвался струйкой из горла. Голову вскружило. Сердце пустилось в пляс. Полы чужого плаща, нависли по бокам как ширма от внешнего, холодного мира, который подглядывал за ними сквозь деревья.       Скованный, пойманный, ладони и колени наждачной болью кололи под содранной кожей, синяки расцветали по ребрам. Портупея, служившая поводком, ослабла, и летчик, того не ожидая, рухнул лицом обратно в снег. Крошечные ледяные иглы кольнули щеку. Вес пропал с поясницы. Хауптман тут же присмирел. Не мог же Хэльштром действительно отпустить его? Разве он был настолько жесток?       Нет, он не мог сейчас прекратить. Совершенно отвратительная патологическая улыбка растянула человеческое с виду лицо. Еще чуть-чуть, и кожа треснула бы, оголив змеиную голову паразита, который управлял человеческим телом. Красивый. Холодное дуло Вальтера уткнулось летчику в висок, щелкнул взведенный курок.       "Просите," — приказал Хэльштром, хрипло и коротко, будто людская речь стала непосильной задачей. Нетерпеливо пистолет массировал его черепушку. Офицерское тело ходило ходуном от тяжелого дыхания. От него пахло сумасшествием, таким тяжелым, земельным. Осевшим в изрытой гусеницами траншее порохом и гарью тлеющего скелета бомбардировщика.       Фогель тут же подал голос. В груди пробурлил стон, который граничил между отчаянием и эйфорией жизни. Так он просил свой истребитель протянуть еще пару сотен метров, заискивающе и бесстыже, ведь машина не могла рассказать людям о том, насколько жалко он молит наедине. Он мог бы попросить, он мог бы поклясться, пообещать что угодно, лишь бы офицер остался, но слова прибило ремнем к зубам.       "Плохо," — заключил Штурмбаннфюрер, и слова эти щекотнули по загривку. Голос его стал тише, как напряженный медный провод, который, если его еще раз согнуть, попросту переломится. Теплый его язык прошелся по щеке, коснулся уха, влажный, неправильный и такой приятный. Чужая рука забралась под рубашку. "Просите еще. Просите сделать больно".       За затылком сотряслась и брызнула земля вперемешку с растаявшим снегом. Фогель будто не услышал звука. Это выстрел прогремел рядом с его головой. Но он и не думал просить о жизни. И эта мысль сладким ядом разлагала его мозг.       Нарочитая злость переросла в негодование и обиду. Как мог он просить без слов? И в то же время хотел избежать унижения. Штурмбаннфюрер мог взять его силой, как в машине, это было бы легче, тогда он мог бы сказать себе: "У меня не было выбора, я бы не стал ложиться под него по своей воле, я не такой". Но он был именно такой. И все же, неужели гестаповец действительно рассчитывал на содействие? После того, что было в Мерседесе, почему нет? Хэльштром своих желаний не стеснялся, либо слишком хорошо это стеснение прятал, так что мешало летчику поступать так же?       Подогнув колени, Фогель однозначно прогнулся и уперся Хэльштрому в бедра, напористо и жалко предложил себя, как сука во время течки. Стыд цапнул по щекам, и летчик прикрыл глаза, будто если бы он ничего не видел, никто не увидел бы и его. Но Хэльштром видел его, и чувствовал тоже вполне отчетливо.       Гадкая похоть как чума шевелилась под кожей. Чужие руки, в перчатках, будто он действительно был прокаженный, блуждали по телу, хватали, вгрызались до синяков. Боль мутнила окружение. Летчик от нее мог только рвано стонать. Колени его, упертые в грязь, скользили и разъезжались. Слюна неумолимо копилась на губах. Лицо гестаповца было завороженным и сосредоточенным.       Каким-то совершенно примитивным инстинктом Хауптман понимал это выражение. Хэльштром был в таком же исступлении, совершенно жалком и голодном. Прикосновения были слишком близко, как оголенный провод, черт бы побрал гражданские брюки. Он перестал чувствовать перчатки, только теплые и тяжелые руки. Он готов был боготворить эти руки. Что угодно, лишь бы игра продолжалась.       Чужие пальцы расстегнули его брюки, стянули их до колен, и холодный воздух цапнул по коже. От холода ли, или от нужды, Фогель жался к нему, грязно и до боли выгибая поясницу. И радовался и тихонько поскуливал, когда Хэльштром подначивал его бедрами. Гестаповец имел полное право, летчик поклялся ему на крови.       С ним едва ли церемонились. Он бы в любом случае не сломался. Штурмбанфюрер был нетерпелив и неряшлив, пальцы его выскальзывали, цеплялись и тянули. Он тихо ругался, когда Фогель слишком много ерзал, и до искр в глазах сжимал его член.       Медленно, прижав летчика в грязь, Хэльштром подался вперед. Хауптмана будто на части рвало от ощущений. Холодный снег, густая грязь, властные руки, сбитое дыхание. С него сдирали кожу, руками отделяли мясо от костей, пытаясь добраться до самой сути: никакие мозги и никакая эволюция не могла совладать с древним животным инстинктом. Кто-то так придумал, что мужчина хочет лечь под своего товарища, и эта природная истина распыляла мораль пеплом.       Хэльштром брал грубо, но медленно, каждый раз толкаясь до упора и прижимаясь бедрами еще плотнее, от чего Фогель нетерпеливо и сладко хрипел. Чувство заполненности, грязное, пошлое чувство, что его имели сзади, туманило и без того пустой разум. Так было правильно. Гестаповец тянул его за поводок, изгибал так, что еще немного и позвоночник попросту переломится. И от того летчик терял баланс. Полностью зависел от чужой силы. Не нужно было думать, только принимать то, что ему готовы были отдать.       Его держали намертво, вбивались в податливое, сдавшееся тело все быстрее и несвязней. Кажется он сорвал голос. Это было не важно. Было хорошо, потому что Хэльштром окутывал его и что-то несвязно сладко шептал у самого уха. Каждое движение будто выбивало остатки стыда и разума, и летчик подавался назад в такт.       Хауптмана вновь придавили в землю, тяжелая рука обвила шею и придушила. Гестаповец подмял его под себя полностью, хриплое его дыхание сменилось зубами у самой шеи. Такая пронзительная боль и жар, разливающийся по телу где-то глубоко в животе. Рот его глупо отвис, удовольствие скрутило до неконтролируемой дрожи.       Обессилено Фогель сполз на землю, перекатившись на бок, чтобы окончательно не заморозить свои оголенные придатки. Еще с минуту его скрывал плащ, и прерывистое дыхание раздавалось где-то над ухом. Затем портупея, затянувшая шею, дернула, и его вынудили подняться на неверные, трясущиеся ноги. Хэльштром ничего не говорил, летчик и не хотел с ним разговаривать. К чему сейчас притворяться людьми?       Гестаповец поднял свою фуражку, презрительно отряхнул ее и нахлобучил обратно на бедовую голову своей жертвы. Карабин портупеи вновь зацепился за ремень, и Фогель оказался в буквальном смысле на поводке. Причем на таком коротком, что стоя в метре от офицера, ему уже приходилось сутулиться.       Хэльштром повернул в сторону дороги. Летчик кашлянул, призывая к себе внимание, и глянул пристыженно из-под козырька. Посмотрели на него сначала с раздражением, затем насмешка пронзила разрумяненное лицо майора. Услужливо он опустился на колени, подтянул чужие брюки и застегнул ширинку.       Если бы Фогель о чем то думал, он бы пожалуй уже сострил. Но теперь они лишь на секунду переглянулись: Хауптман — слегка подав бедра вперед, Хэльштром — игристо глядя снизу вверх. Красивый и довольный следователь из Гестапо.       Снег то и дело уходил из-под ног, поясница, да и остальные части тела тупо и глухо ныли от усталости. Ветер как назло разошелся. "Мне холодно," — гаркнул Фогель, остывая. Он промок насквозь, его изваляли в весенней грязи, а пиджак так и остался в ресторане.       "Я вас поздравляю," — так же резко ответил Штурмбаннфюрер. Что-то виноватое слышалось в его голосе.       "Сдохну от пневмонии из-за вас." Но ответа не последовало. Офицер лишь сунул ему меж зуб сигарету, и до машины они добирались, периодически толкаясь, сопровождаемые облачками дыма.