Песнь забытых теней

Как же быстро и сильно, оказывается, может биться сердце. Его стук так громко отдаётся в барабанных перепонках, что заглушает всеобщий хаос, вызванный смертью одного ребёнка. Крики, споры, ругательства — всё смешалось в один сплошной серый шум. Давило со всех сторон, отчего голова начала кружиться. Сняв панамку, Чан зарылся пальцами в волосы, жмуря глаза от панического страха и неразберихи вокруг него, и сделал глубокий прерывистый вдох. Ориентир потерялся в окружающей его темноте, ноги подкашивались и требовали опуститься и по возможности лечь на землю, чтобы быть уверенным хотя бы в своём существовании. Но он стоял, дышал медленно, и вслушивался в утихающий мир.  Тишина? Все звуки действительно пропали. Никаких голосов вокруг больше не было. Как долго он стоял в одиночестве, если все успели разойтись? Кто остановил нарастающий шум и гам, пока глава приходил в себя?  Чан не уверен даже в том, где он сейчас находится. Может, давно уже убежал в своём слепом неведении куда-нибудь в лес и теперь стоит над каким-нибудь обрывом в самую пропасть. По крайней мере, именно так парень себя сейчас ощущал. — Есть здесь кто-нибудь? — отчаянно бросает он в воздух. В ответ не получая ни мельчайшего шороха, ни даже дуновения ветра. — Пожалуйста... Густым туманом обволакивал его страх. От неизвестности окружающей обстановки казалось, будто пустота была везде, куда ни протянешь руку — до всего на свете останется бесконечно далеко. Под ногами почти ничего не ощущалось. Чувство, что вот он сделает маленький шаг и тут же оступится, полетит прямиком в бездну. Не останется выхода, перекроется кислород, закончится жизнь.  Бан Чан сейчас мог только дышать.  Рука, которой он держал панамку Минхо, всё это время с силой была сжата в кулак, в котором... чувствовалось что-то ещё. Отдалённый сладкий запах неожиданно стал восприниматься его встревоженным сознанием. Парень с трудом, но узнал его. Дрожащими пальцами ощупал крохотные бархатные соцветия, что уже начинали увядать. Вереск. Чонин дал ему вереск. Потом был грохот. Потом... Чан мотает головой из стороны в сторону. Как бы он хотел, чтобы всё, о чём он сейчас думал, было ложью. Чтобы весь этот шум был всего лишь игрой его воображения или сном и он сейчас продолжал ждать мальчика у его дома. Но проходит время. Не то пять минут, не то десять, а может даже все тридцать — он не знает и всё равно не сможет узнать. Парень продолжает стоять, ожидая непонятно чего. И этого чего-то всё ещё не происходит. Собравшись с духом спустя ещё какое-то время, Чан тянет руки по сторонам, надеясь достать хоть до чего-нибудь, но и здесь его ожидало ничто. Пробуя дотянуться чуть дальше, он через силу делает шаг, уже готовясь упасть, поэтому, даже чувствуя под подошвой твёрдую поверхность, спотыкается и приземляется на колени. А рукой всё же дотрагивается до деревянного столбика. Как за спасительную вещь цепляется за него, сжимая крепко, будто тот мог испариться. Ощупывает со всех сторон, трогает сверху донизу и понимает наконец, что всё-таки никуда не уходил и до сих пор стоял на крыльце дома семьи Ян. Глупо же он, наверное, выглядел со стороны. Сам глава деревни, Бан Чан, и трясся от страха сдвинуться с места. А теперь вообще так никчёмно упавший на колени.  Его пробирает тихий неровный смех. Несмотря на попытки себя успокоить его руки продолжали подрагивать и отчаянно держаться за перила. Он поднимался медленно, стараясь выровнять дыхание и сосредоточиться на своих ощущениях.  Стук в дверь. Тело почти перестаёт его слушаться. Все силы уходят на то, чтобы отличить глухие осторожные шаги за стеной. На другой стороне кто-то прислушивается, также, как и он. Дыхание обрывается у обоих. Никто не решается издать хоть малейший шорох, давая повод себя обнаружить. Чан открывает рот в попытке что-нибудь сказать, спросить о Чонине, попросить впустить и поговорить с ним, чтобы наконец перестать чувствовать себя на краю обрыва, окончательно сходя с ума. Но что-то внутри скребёт когтями прямо по сердцу. Ничего не получается из себя выдавить. Ты его убил.  За дверью раздаётся тихий, почти неразборчивый шёпот.  Они тебя не примут. Ты отнял жизнь у их сына. Ему начинает казаться, что голоса превращаются в дикое утробное рычание, издающееся из самой глубины сознания.  Их души покалечены. Он истерзал их острыми лезвиями когтей по приветливой улыбке. Оставил на ярких рыжих прядях бордовую густую жидкость.  — По-моему, там никого нет, — слышится чуть более отчётливо. — Либо нам показалось, либо он уже ушёл. — Надеюсь, что так. Голоса за дверью стихают, но в голове Бан Чана продолжает говорить нечто. Оно не оставляет свои попытки заставить его винить себя больше. Ещё больше. И ещё сильнее.  Потому что таким, как ты, нельзя существовать рядом со всеми. Сердце пропускает очередной удар. От громкости внутреннего голоса Чан дёргается и делает шаг назад. Следующий становится для него падением в пропасть. Время в момент растянулось, как мягкая резина, в которой осталось сплошное ничего. Никакого пространства, никаких звуков, ни единого луча света. Даже земли под ногами больше не было. Он оказался нигде. Или лучше назвать это место смертью? Чан мог бы сравнить его с адом, но даже там существуют демоны и грешники, а здесь он один.  Полное одиночество. Именно то, что ты заслуживаешь. Казалось, что оно раздалось по прошествии десятков и сотен лет. Вместе с разрывающим барабанные перепонки голосом, который ощущается сразу со всех сторон, в том числе и где-то внутри него самого, парень слышит свой единственный стук сердца. Он жив. И время продолжает идти. Иначе в этой смерти не раздался бы стук громкостью ударившей прямо перед собой молнии. Резина времени сжимается внезапно и больно. Спину и затылок прошибает столкновением о сухую землю, выбивая из лёгких воздух, который, оказывается, в них ещё был. Все внутренности разом переворачиваются, сдавливают друг друга. Становится невыносимо тяжело дышать. Боль заполонила собой всё тело и разум, пробираясь по каждому нерву и по всем клеткам организма.  Первое, что он смог услышать сквозь агонию, — свой сдавленный хриплый вдох. Пальцы непроизвольно сжимали землю под собой, загоняя под ногти неприятный, колючий песок.  Всегда ли жизнь была такой мучительной? А станет ли спокойнее после неё? С новым, более лёгким вздохом Чан решает для себя раз и навсегда: Умирать он ещё не собирается. Пока не узнает точно, что сейчас с Минхо и Феликсом и где они находятся, — ни за что. Судорога в конечностях постепенно утихает. Дышать становится значительно проще, хотя боль так и не проходит, становясь лишь чуть более терпимой. Получается даже сесть, поддерживая себя ослабшими руками. Сердце отбивает странную нестандартную мелодию, отдаваясь волнами по телу с каждым следующим ударом. Вот-вот и точно выпрыгнет. А может просто остановится. Смутно запоминается ему медленная дорога до дома, шероховатая поверхность перил, скрип двери и приевшийся за жизнь чуть горьковатый запах полыни, которую он хранил под подушкой своей кровати.  Вместо этого Чан отчётливо помнит яркие образы из снов.  Лучи света протекают сквозь пальцы протянутой к солнцу руки, слепят теплом глаза с ореховой радужкой. Чистое голубое небо похоже на огромное глубокое озеро, простирающееся от горизонта к горизонту. Птицы пролетают над головой, тонут в нём. Когда-нибудь он обязательно дотронется до этой большой звезды. Преодолеет толщу небесной воды и растворится в каждой капле её тепла. Сзади раздаётся заливистый детский смех. Парень опускает руку, жмурясь от яркого света, и оборачивается на звук. Два маленьких мальчика бегут прямо к нему с широкими улыбками. Один чуть повыше, светлый, с веснушками на всё лицо. Другой ниже, рыженький, он немного отставал от первого, но совсем не выглядел из-за этого огорчённым.  Такими он их запомнил. Такими они для него и останутся. На мгновение что-то сверкнуло в глаза. Опомнившись, Чан видит, как Феликс пробегает мимо него, Чонин следует за ним через ещё один шаг. Парень развернулся, заставая детей далеко-далеко на краю зеленеющего поля, иногда машущих ему, зовя побежать за собой. Картинка слегка размывается. Бан пытается сделать к ним шаг, когда замечает среди высокой травы новый силуэт. Парень сидит к нему спиной, расслабленно опирается на руки, запрокинув голову наверх. Локоны каштановых волос колышутся от лёгкого ветра, которого Чан сейчас не чувствует. Его лица не видно, не видно эмоций и чувств. Однако это не мешает догадаться, кто именно грелся на земле под палящим солнцем. — Минхо? — зовёт он парня.  Тот поворачивается. Но разглядеть его лица не получается. Та часть, что не скрывалась за пушистыми прядями, казалась неестественно смазанной. На ней не было заметно даже очертания глаз или рта, ни одной морщинки или складочки. Вокруг него не было никакой ауры, по которой можно было бы определить, злится он сейчас или радуется, грустит или улыбается, или безразлично глядит куда-то сквозь пространство. Чан не может двинуться ему навстречу. Хочет подойти, поговорить, увидеть. Но Минхо перед ним начинает закрывать темнеющим пятном. Небо скрывается, солнце постепенно гаснет, а горизонт уменьшается, заключая его во всё более узкое кольцо.  И только когда перед ним осталась одна лишь тьма, Бан Чан понял, что уже проснулся. Неизвестное время суток встретило его тишиной. Мягкая кровать шуршала, когда он сел на ней с тихим, усталым вздохом. Проводя ладонями по лицу в попытке разбудить ещё и своё тело, парень начинает чувствовать, как сильно у него болит голова. Вставать нет никаких сил. Но он должен. Должен разобраться с произошедшим, догнать убежавших детей и увидеть Минхо хотя бы ещё один раз. Чуть пошатываясь, Чан доходит до двери, выходящей на улицу, и неуверенно приоткрывает её. Сквозь узкую щёлку начинает задувать лёгкий ветерок. Со двора доносятся громкие голоса деревенских ребят. В целом, сейчас должно быть самое подходящее время, чтобы послушать чужие разговоры и, по возможности, поспрашивать кого-нибудь о происходящем в последние дни. Он стоит неподалёку от детского гама и взрослой суеты. Опирается всем телом о стену дома, сложив руки на груди, и пытается сосредоточиться на звуках. Мальчишки, кажется, уже битые полчаса не могут что-то поделить. Но что именно — Бан Чан разобрать не может. Неприятные ощущения в голове, смешанные с болью, не дают думать ни о чём другом.  Однако когда в той стороне раздаются удары, а негромкие голоса сменяются на крики, глава моментально срывается с места.  — Живо отошли друг от друга! — строго бросает он парням. От такого тона старшины обычно замирали не только дети, но и некоторые взрослые. Но не в этот раз.  Ребята игнорировали его, продолжая драку. А он не мог их разнять в своём состоянии. — Вы что устроили? — вновь окликает их Чан. Безуспешно.  Только он хочет плюнуть на всё и вклиниться, чтобы оттащить хотя бы одного, как на шум прибегают родители обоих. Те сразу отскакивают, будто ничего между ними не было прямо сейчас, но им всё равно прилетает пара подзатыльников и раздражённые слова о том, что нельзя жить в ненависти с теми, кто тебя окружает. — Ребята в порядке? — интересуется Бан у взрослых. Для него важно, чтобы дальше синяков и ссоры дело не дошло. Голоса и шаги расходятся от него по разным сторонам, так и не удостоив главу хоть каким-то ответом. Он недоумённо поворачивает голову то на одну семью, то на другую. Может, они его просто не заметили? Или слишком сосредоточились на детях, чтобы отвлекаться на него? Голову снова застилают эти неприятные ощущения. Будто некто упрямо лезет к нему в мозг, вороша все чувства и мысли. Странно всё это. И очень тревожно. Бан Чан присаживается на лестницу своего дома, как всегда это делал. Продолжил прислушиваться к деревенским. Недалеко от него о чём-то серьёзном шепчутся две девушки. Где-то через два дома старик повествует о своём детстве внуку, сетуя на то, что он так и не стал счастливым за жизнь. В той же стороне на землю летят тряпки и простыни, а женщина отчитывает дочь и посылает перестирывать все вещи. Внезапно начинают друг на друга лаять соседские собаки. Ещё один спор затевается между группой мужиков. И везде ненависть. В чём только может быть проблема, чтобы у всех сразу был тяжёлый день? В метре от него останавливаются лёгкие неуверенные шаги. Тоненький девичий голос обратился куда-то сквозь него: — Братик... Это была Ян Сонён. Что-то в душе Чана разбилось на миллионы маленьких осколков. Малышка звучала так, будто потеряла нечто ценное, что так любило её детское сердце. Она звала Чонина у этого дома, так как знала, что брат нередко оставался здесь на очередную чашечку чая, и постоянно захаживал, чтобы чем-нибудь помочь старшине. — Сонён, солнышко... — парень проглатывает тугой комок, застрявший в горле. — Твой братик больше не... — Братик, — девочка горько хнычет, продолжая звать. — Братик, вернись домой.  Он не вернётся. Чану слишком тяжело говорить ей об этом. Потому что это всё из-за него. — Прости меня, пожалуйста, Сонён. Это всё, что он способен выдавить из себя, но даже этих попыток она не слышит. Малышка плачет навзрыд, не замечая, что Чан нежно гладит её по голове и утирает ей слёзы, надеясь хоть немного успокоить. Дети не должны реветь так отчаянно... Из дома напротив раздаётся взрослый крик, возмущённый детским плачем. Он громко жалуется, что маленькая Ян мешает своим горем не только ему, но и всем вокруг. И девочка убегает, всхлипывая, боясь показывать миру эмоции вновь.  — Она же совсем маленькая, почему вы запрещаете ей чувствовать? Разве вам не было бы больно, если бы не стало вашего близкого человека? — восклицает Бан Чан. Но тот человек и не думает что-то ему говорить, лишь с силой хлопает дверью, заходя домой. Голова начинает всё сильнее болеть. Неужели его действительно никто не замечает? Его, главу деревни, который имел авторитет почти всю свою жизнь?  И который стал для всех предателем. — Замолчи! — почти кричит Чан, цепляясь пальцами за волосы.  Внутри, словно надвигающаяся буря, начинают волнами усиливаться эмоции. До дрожи в конечностях пробирает раздражение, за ней — непонятная ненависть. Он никогда не ощущал это настолько сильно, как сейчас. А потом всё в миг сменяется чем-то тёплым. Ярким и будоражащим. Таким, от которого на лице тянется неконтролируемая улыбка, что больше похожа на безумную.  Что это? И снова холод. Желание впиться пальцами в землю и вскапывать, пока не отвалятся. В глотке застревает настоящий звериный рёв. Что с ним происходит? Радость. Бессмысленное хихиканье, которое он не может остановить. Чувствует, что мог бы стать вторым солнцем для этого мира. Раскинуть руки в стороны, обнять всех брошенных и потерянных. Таких, как Феликс, как Минхо. Как он сам прямо сейчас. Всё сменяется как по щелчку пальцев. Тьма. Холод. Любовь. Ненависть. Солнце. Тепло. Волнение. Счастье. Тревога. Страх. Круговорот эмоций подходит к своей кульминации, оставляя после себя всего одну. От неё мурашки неведомые разгоняются по телу, а сердце заходится в бешеном ритме. Ты даже с собой не можешь справиться.  — Молчи. Как ты можешь быть уверенным в том, что не навредишь всем? — Ни слова больше. Ты всегда всё делал неправильно. Вся твоя жизнь была неправильной с самого начала. Ты никогда не заслуживал людского доверия. Мерещатся ли ему все эти ненавистные взгляды на себе? Так отчаянно хочется взглянуть на них. Ему нужно доказать себе самому, что всё это лишь бред его поплывших мыслей, что он просто спит и уже совсем скоро проснётся. Выйдет на улицу, улыбнётся жителям. И получит в ответ много тёплых улыбок и слов. Ему скажут, что он хорошо справляется, что ему доверяют. Перед ним будет множество пар глаз, которые продолжат его любить и уважать.  И всё станет как раньше. Нужно только открыть глаза. Все звуки надолго утихают во всей деревне. Воздух напитался чем-то невысказанным, липким... Бесконечным количеством негативных эмоций. Его сердце на грани поломать все рёбра. Стук отдавался в каждом уголке тела, а в голове ощущался ежесекундным громом.  Бан Чан не готов заканчивать свою жизнь вот так. Но чувства оказываются куда сильнее него.

***

Сынмин просыпается от того, что Хёнджин начинает нервно дёргаться во сне. Несмотря на это, он всё также продолжал его обнимать. Аккуратно выпутавшись из слабых рук, Сынмин садится на кровати и с нежностью гладит Хвана по спутавшимся волосам, дотрагиваясь до прохладного взмокшего лба. Тот дышит совсем тяжело, словно воздуха ему не хватает. Становится тревожно — вдруг он задохнётся? Но такого ещё ни с кем до него не случалось. Сынмин надеется, что Хёнджин не забудет про самого себя, пока блуждает по чужим воспоминаниям, и обязательно вернётся в реальный мир. Он бы остался с ним до его пробуждения, позаботился бы о том, чтобы успокоить родную душу своими прикосновениями и, возможно, поцелуями на беспокойном лице, если бы это хоть чем-нибудь могло помочь, но у него слишком мало времени. Пока не село солнце, ему нужно доделать хотя бы нужные отвары для обряда. Если бы он успевал, всё могло бы закончиться уже сегодня ночью. Но, к сожалению, всё приходится перенести на следующие сутки полнолуния, когда луна набирает полную силу. Лишь бы обошлось без серьёзных последствий. Сынмин всё-таки не сдерживается и целует Хёнджина в лоб. А потом проводит по нему рукой, будто сможет стереть невидимый след своего порыва любви. Ведь он не станет делать ему что-то, чего он не хочет. Парень оставляет его, возвращаясь к незаконченным делам. Дом вновь наполняется звуками работы над травами и суетливых шагов. Носясь из комнаты в комнату, Сынмин не забывает заглядывать мельком к Хвану, убеждаясь, что тот продолжает спать. И уже через некоторое время его дыхание выравнивается. Скоро наступит следующий сон.

***

Пальцы слегка дрожат, когда Минхо достаёт стрелу из колчана за спиной. Всеми остатками своих эмоций он надеется, что ему не придётся стрелять. Потому что одно дело — устраивать охоту на животных, когда от этого зависит, будешь ты сегодня ужинать или снова ляжешь спать голодным. И совсем другое — наставлять оружие на людей, которые и без того считают тебя дьяволом. Идти в деревню определённо не стоило. Ли прекрасно это понимал, однако он уже здесь, стоит и наблюдает издалека за людьми на поле. И среди них Феликса он не находит. Это кажется ему очень странным, ведь сейчас время, когда почти все занимаются своей работой. Наряду с тем, что брат не появлялся в лесу уже несколько недель, хотя раньше приходил к нему регулярно, это напрягало его всё сильнее. Он бы с радостью ушёл отсюда, если бы увидел Феликса целым и невредимым хотя бы на мгновение. Он бы понял, если бы младший передумал рисковать и перестал к нему ходить, и даже почувствовал бы себя спокойнее. Но его здесь нет. Поэтому Минхо принимает опасное решение, которое может стоить ему жизни — прийти домой. Оказавшись внутри границы деревни, охотник ни на секунду не терял бдительность, постоянно оборачивался и старался не выпускать из своего поля зрения окна и двери. Он крался между стенами домов, затаив дыхание, крепко сжимал конец стрелы, держа её близко к луку, но пока не натягивая тетиву. Это только на крайний случай. Только чтобы припугнуть и успеть убежать обратно, не причиняя никому вреда. Дворы, на удивление, пусты. Но на поле не все, значит, остальные сидят по домам. И у Минхо стойкое ощущение, что за ним следят со всех сторон. Как ему удаётся дойти до нужной двери без происшествий, остаётся загадкой. Напоследок оглянувшись по сторонам, парень тихо приоткрывает её и протискивается внутрь. Никого. Здесь пусто. Появляется очень нехорошее предчувствие. Он проверяет ещё раз всё, что можно. Хотя в полупустом доме, в котором никогда и не было много личных вещей, и так заметно, что людей нет давно. Надо срочно придумать что-то ещё, чтобы узнать правду. Но лучше делать это в более безопасном месте. Как только Минхо готовится выйти из дома, за дверью слышатся приглушённые голоса: — Говорю тебе, сюда точно кто-то зашёл. Чёрт. За ним действительно кто-то следил. — Да быть не может. До тебя разве слухи не доходили? Чародея уже давным-давно дичь в лесу поела, — второй голос был девичий, что сильно его смутило. — Ты же не собираешься прямо сейчас идти и проверять? Вдруг там остались призраки Чародея и Дьявола? — Трусиха! Призраки тебе ничего не сделают. А вот что-то полезное от них ещё могло остаться, раз кто-то додумался что-то там поискать. Пошли. Шаги раздавались всё ближе, поэтому охотник не придумал ничего лучше, чем “атаковать” первым. Он резко открывает дверь и направляет в сторону молодой пары оружие, заставляя их моментально отскочить назад. — Ещё один шаг и я стреляю! — грозно заявляет он. В глазах ребят отражается искренний страх, и Минхо изо всех сил старается придерживаться своей злодейской роли, хотя боялся он сейчас не меньше них. — Не на свою территорию полезли, глупцы. — М-мы не... Это шутка! Мы п-проходили мимо! — паренёк пятится назад, но от острого взгляда и кончика стрелы перед собой замирает на месте, поднимая руки. Девушка оказывается куда смелее него, выходя чуть вперёд и прикрывая его собой. — Кто тут из нас не на своей территории, так это вы! — на грани крика возражает она. Ли так и норовит усмехнуться, только не с радостью, а с отчаянием. Как же она права. И ему становится невыносимо жаль, что он, как последняя сволочь, продолжает держать её, беззащитную и готовую пожертвовать жизнью, на прицеле. — Расскажете, какие слухи о Чародее гуляют, — отпущу невредимыми. Тошно от такого прозвища близкого ему человека. Хочется вырвать себе язык, которым он посмел это произнести. — Давно его нет. В лес ушёл один раз, солнце только вставало. Те, кто видели его тогда, говорят, что волки его загрызли насмерть. А может, и сам по себе с жизнью покончил. Одно все знают наверняка — в деревне он с тех пор не появлялся, — слегка дрожащим, таинственным голосом объясняет девушка. А после, видимо, почувствовав прилив сил, заявляет: — И вам бы тоже больше не возвращаться, — и добавляет чуть тише: — Тут и без вашей помощи разруха наступает. — Что ты имеешь в виду? Девушка делает к нему два шага, не пугаясь Дьявола, что натягивает тетиву до предела. Грудь её в опасной близости от того, чтобы её насквозь проткнуло стрелой. Парень позади неё не может отвести глаз, хотя так и думает убежать, зовя на помощь. Боится лишь, что если примет поспешное решение, то оставит за спиной труп своей возлюбленной. — Неспокойно стало в деревне, — шепчет она Ли. — Семьи Бан больше нет, следить за порядком некому. Я прошу... пожалуйста... если в вас осталась ещё хоть капля сострадания... Не губите то, чему и так недолго осталось. Минхо ошеломлённо опускает лук. В правдивость слов не верится от слова совсем, однако он в них не сомневается. — Уходите, пока я вам ничего не сделал. — И вы уходите с миром. Казалось, что она мельком улыбнулась, но охотник не успевает разглядеть, когда парень тянет девушку назад, а в Ли внезапно прилетает чужая стрела. Молодые люди убегают прочь, не оглядываясь. Рука болит сильно, на кофте расплывается кровавое пятно, но Минхо, стиснув зубы, натягивает лук заново и направляет в ту сторону, откуда в него стреляли. Машинально он делает шаг в сторону, отклоняясь от следующего снаряда. Только спустя пару секунд Ли наконец-то замечает приоткрытую дверь, где, по всей видимости, кто-то скрылся. Времени думать не было, поэтому охотник отступает ещё на несколько шагов. Пальцы случайно соскальзывают, и он выпускает стрелу в сторону нападающего, промахиваясь совсем немного, попадая ему под ноги. Минхо даже не успевает облегчённо выдохнуть от этого, сразу же разворачивается и бежит. Мимо него летят ещё несколько стрел, и он сам пару раз разворачивается, чтобы пустить свои, но особо не целится. Ему хватает и нескольких секунд, которые тот человек тратит на то, чтобы спрятаться, прежде чем снова атаковать. Подбегая к лесу, парень всё-таки останавливается на мгновение, чтобы осознать, что за ним никто не следует. Несмотря на это, перестрелка в деревне всё ещё слышна, как и чувствуется нарастающая неприятная аура от этого места. Неужели всё действительно настолько плохо? От ощущения, что прямо сейчас на него оттуда набежит стая свирепых волков, готовая разорвать на куски, Минхо, не думая, стремится убежать как можно дальше. Жутко от того, что за ним будто гонится нечто страшное, опасное, чего он не способен разглядеть. Ли даже не может оглянуться. А если остановится, то его парализует и он больше не сдвинется с места. Лук выпадает из рук и теряется под одним из сотен одинаковых кустов. Вряд ли он теперь за ним когда-нибудь вернётся. Минхо выбегает на опушку у своего дома, тут же падая на колени и начиная загнанно дышать. Это пугающее чувство на минуту исчезает. Поэтому он, набрав немного сил, смотрит обратно в лес. Тьма. На него из леса смотрела чёрная, как ночь, тьма. Она была повсюду, в ней исчезали деревья и птицы. Те животные, что успели выбежать вместе с Минхо, смотрели на неё с тем же ужасом. Прямо на его глазах погибало всё, чем он жил. Место, в котором он вырос, которое дало ему какую-никакую жизнь, хоть и невзлюбившее его. И дом, который он обрёл, когда его покинул. Лес стал для него всем за это небольшое время. Все растения, звери и даже небо были ему дороги. Потому что они не дали ему отчаяться в самые трудные времена и заставляли забыть о том, что когда-то Ли был "этим", не достойным даже существования. Смысл его жизни терялся в этой тьме. А возможно, он был потерян уже давно, а теперь его настигала карма за всё плохое, что он когда-то совершил. Больше нет Бан Чана. Больше нет Феликса. Единственное солнце, которое было нужно Минхо и которому нужен был сам Минхо, погасло и не дало ему об этом знать. Он был не прав, когда считал, что больше ничего не чувствует. Ведь иначе горло не разрывал бы немой крик, а в глазах бы не застыли слёзы, которых он ещё никогда до того не проливал. Почему из всего хорошего, что было в этом мире, остался только он, который никогда хорошим не был? Почему судьба решила, что Дьяволу нужно жить, а людям нет? Волки за его спиной протяжно скулят, то ли от собственного горя, то ли от умирающего в своей душе Минхо. Однако он их не замечал. А если бы мог — скулил бы сейчас вместе с ними. Кричал бы также истошно о том, как на самом деле внутри всё болело. Стрела из руки с тихим характерным звуком вытаскивается, наконечник прижимается к горлу. Мелкие капли крови падают на маленькие вянущие цветы под ним. Лесные животные, потерявшие дом, мечутся и ревут рядом с упавшим телом. Всё больше и больше они сбегаются, окружают, переживают о смерти того, кто до самого конца считал себя во всём виноватым. В своём рождении, в причинении боли другим, в разрушении десятков жизней этим днём. Однако умерла сегодня всего одна душа. И она убила себя собственными руками.