METAMORPHOSIS

У всей беды одно начало…

***

Хонджун принимает врученный ему рододендрон, глаза распахиваются в осознании — тот ядовит. Красный цвет говорит сам за себя. Его лепестки похожи на языки пламени, даже в ночи прелестно яркие, а соцветия напоминают пышные банты. В отличие от мальвы Сонхва, этот цветок не был засушенным, наоборот, словно только сорванным на пике своего цветения, а затем не очень любезно отданный ему в руки. Ким рассматривает рододендрон ещё несколько секунд, прежде чем бросить его на асфальт. От прикосновения отравления произойти не должно, максимум рука будет чесаться, на этом всё. Хонджун старается осмыслить произошедшее и придумать, как поступить с внезапной находкой. Нужно завернуть, лишний раз касаться всё-таки не стоит. Ким смотрит по сторонам: в Асканте чистота отходила на последний план, потому, недалеко от себя, он находит кучку мусора и рядом с ней бесхозный целлофановый пакет, подбирает его и засовывает цветок внутрь. Остаётся сообщить о найденном своим напарникам. Хонджун ленится писать текстовые сообщения, поэтому выбирает самый простой вариант — позвонить, и звонит Сонхва. — Алло, что там у тебя? — Пак отвечает быстро. — Короче… Я… я встретил странный силуэт, будто из помех и белого шума. Он со мной не говорил, прямо на нём появлялись слова. — не церемонясь начинает Ким, попутно прогоняя у себя в голове знание о проекциях, сложной технике, доступной только очень опытным хианам и метаморфам, то есть не ему и даже не Паку. В реальной жизни он проекций никогда не видел, потому даже представить не мог, что повстречает, — Он назвал цветочного монстра «Она» и сказал, что никто не появится. И, цитирую, «Еë монстр насытился кровью». И самое главное, что он передал мне рододендрон. Сонхва, у нас появился второй цветок. — почему то это «Нас» сказанное им самим же глубоко в нëм заседает. — Он передал не просто азалию, а именно рододендрон? — Именно его, по флирту цветов значит опасность, я запомнил. — Хонджун хмурится и смотрит на растение, завернутое в пакет и пока что лежащее на асфальте, после чего чешет нос рукой и тихо шмыгает, — Силуэт назвал нас и, как я понял, сказал, то есть, написал, что мы в опасности. Закончив, тот начинает чесать нос ещё сильнее и чихает, после чего от понимания громко и протяжно ругается в трубку. Ким чесал нос именно той рукой, на которую попала пыльца. — Бля-я-ять. Мне пиздец, я отравился. — Что?! Хонджун, каким образом? — Я же взял цветок в руку, а потом почесал нос и… Вдохнул. — Включи геолокацию, я напишу Уëну и он вызовет скорую, не сбрасывай. — Хонджун после его слов истерично посмеивается. Вот так умора, найти подсказку и по такой глупой случайности отравиться. Замечательно, отлично, восхитительно! Ещё и голос Сонхва по ту сторону трубки содрогнулся в переживании, беспокойство льстило, но лучше бы Пак не переживал вовсе, — Хонджун, ты слышишь? Слышишь меня? — Ким забывает, что нужно ответить. — Слышу. — Хонджун стискивает зубы и ставит звонок на громкую связь, открывает шторку уведомлений и включает, как и прошено, геолокацию. Если ему не изменяет память, грейанотоксин, содержащийся во всём рододендроне, после попадания в организм начинает действовать примерно через тридцать минут. Проект по ботанике на фазе самоанализа отлично ему запомнился, поэтому Ким также отмечает, что ему может стать хуже намного раньше. — Хва, вот в теории, за полчаса я смогу успеть доехать до Уëна, а потом уже… — Прошу тебя, оставайся на месте, хорошо? Тебе за руль сейчас нельзя, — говорит Сонхва как раз тогда, когда Хонджун идёт к своей машине. — Я же понимаю, что я на громкой, и я слышу, как ты куда-то идешь. — Я не могу оставить свою машину в Асканте ночью и без присмотра, — почему-то он чувствует надобность извиниться перед ним, — Прости, дальше от неë я никуда не уйду. Гулкие шаги эхом раздавались по пустой улице. Каждый ныне живущий в Асканте знал, что ночью покидать стены своих квартир и домов — запрещено. Иначе твоё имя уже утром появится в новостях, с заголовком «Погибшие». Ким осведомлен об этом правиле, потому с замиранием сердца вслушивался в каждый шорох, надеясь, что Аскант в эту ночь над ним смилуется. В поле зрения показалась его машина, беспокойство немного отступило, но наступило новое — резкое головокружение, от которого Хонджун едва ли не свалился. — Чего ты там ойкаешь? Все нормально? — Голова… Начала кружиться, пока что нормально. — Ким придерживает найденный цветок под мышкой и достаёт из кармана ключи, после чего открывает машину и вваливается в неë, как можно скорее захлопывая дверь. Рододендрон в пакете отправляется под сиденье в самый тёмный угол. Хонджун шумно выдыхает. — Вот сейчас скорая приедет, а что потом? Меня ведь в больницу положат. Фу-у, там лекарствами вонять будет, я оттуда сбегу через две минуты после того, как очнусь. — Ничего страшного, — Сонхва бархатисто посмеивается, а страдающий от очередного «вертолёта» Ким Хонджун сглатывает. — Меня начинает тошнить. — Дыши глубоко. Можем вместе, я буду считать. — Киму невыносимо слышать этот нежно-волнительный тон. Тот сводит брови к переносице и откидывается на сиденье, перед глазами двоится. Начинается ненавистный ему эффект — плохо физически и уже плохо морально. Хонджун невероятно сильно хочет разныться. В уголках глаз собираются слëзы обиды, которые он не смеет пролить. В очередной раз, когда ему плохо — никого не оказывается рядом. Всë, чего он хочет в подобные моменты — это поглаживание по макушке и тëплое объятие, в котором он быстро уснëт и всё его недуги моментально исчезнут. — Хва, ты же придёшь меня навестить? — выдавливает из себя Ким с очевидной плаксивой нотой. — Джун, — слыша это обращение из его уст, Хонджуна моментально плавит. В последний раз Пак называл его так, когда им было ещё по пятнадцать. Неужели он снова заслужил зваться ласково? Слеза норовит стечь, — Приду, как же я могу не навестить тебя? — Несмотря на то, что я уëбок? — Ким хрипит, сердечный ритм замедляется. — Не забывай, что не только ты. — с заминкой отвечает Сонхва, имея в виду себя самого. — Ну, тогда принесешь мне корзинку с фруктами и… лавандовый чай? — силы покидали его голос, последние слова Хонджун произнёс совсем тихо, мышцы слабели, он едва держал телефон в руках. Сознание тускнеет. Перед тем, как провалиться в обморок, Ким слышит отдалённое: — Конечно прине… Хонджун роняет телефон.

***

Спокойствие. Сон. Мысли. В мире существовали хианы и метаморфы, равные между собой существа. Кто-то умеет пользоваться печатями, как я, а кто-то нет, и им приходится полагаться только на свою физическую силу. Кому-то суждено быть одарённым дважды, родиться хианом и в течении жизни пробудить в себе не одну, а две способности, или родиться метаморфом и также открыть в себе что-то. А кому-то как мне, не повезло ни разу. Когда-то существовали навижеи: ведьмы долгожительницы, повелевающие стихиями. Самые одарённые из всех существ, ибо стихия — это весь мир. Это воздух, которым ты дышишь, это тепло, поддерживающее жизнь, это земля, по которой ты ходишь, это артерии Пеларгонии, холодные океаны, моря, реки и озёра. С приходом Шелл Миналии хианы и метаморфы, скрывающее своё навижейское происхождение, смогли жить наравне с остальными. Но люди, веками следовавшие одному укладу — боялись. Перемены — это неизвестность, а неизвестность — всегда страшно. История утверждает, что навижеи были посланницами Богов. Женщины самостоятельно возводили храмы тем, за кем следовали и к чьему гласу прислушивались. Они были проводниками Божественного наставления до хианов и метаморфов. И ведь Боги не были эфемерными созданиями за гранями воображения, они были такими же. Из плоти и крови. В один день Божественный пантеон решил наказать своих детей за их деяния, за невежество. Тогда и родились монстры. Существа, что знают только жажду. Боги создавали их с умыслом показать уродливость душ их детей. Внешне те были похожи на людей, есть ноги, руки, лица, правда не всегда на своих местах. И ведь они есть и по сей день существуют.

Наши души уродливы, потому что мы совершаем ошибки?

Оплотом монстров стали церкви, храмы и монастыри, а навижеям был дан выбор: помочь в истреблении невеж и превращать виновных и невиновных в монстров, с надеждой на второй шанс, либо же сразу погибать в страшных муках, без надежды на перерождение. Цитата из книги: «Каждая мать хотела, чтобы жила еë дочь». Выбор без выбора. С того момента на острове Тильмун, ныне Иркалле, было запрещено слово «вера». Тильмунцы пошли против навижей, против Богов. С помощью армий и сквозь бесчисленные потери ведьм истребляли, а те боролись до последней капли крови и вдоха. Именно во время Войны против веры навижеи проклинали воинов своими криками, и они с того момента и навсегда слышали голос смерти. Они больше не могли говорить, только душераздирающе кричать, из-за чего быстро убивали своих же. Их прозвали Бáнши, кричащими вестниками потустороннего холода и боли. В ходе войны, ведьмы начали проклинать шëпотом, с того момента появились Áнку, шепчущие. На их лицах умершие ведьмы вырезали письмена на мëртвых языках. Мне… Странно осознавать, что я лично знаю Банши. Чхве Ханыль. Только в течение многих веков, потомки однажды проклятых воинов смогли заговорить. Весь этот поток мыслей — настоящая бушующая река. Не могу вспомнить и ночи, когда мне не было не по себе от осознания, что мои предки убивали. Очень много убивали, и по сей день убийства не кончаются. Мне только семнадцать, это даже не треть той жизни, которую мне суждено прожить как хиану, но я уже устал. Очень устал, мне не хочется топить эту жизнь в насилии и жестокости. — Я так тебя понимаю. — внезапно Хонджун осознаёт, что сидит на берегу реки, а его мысленный поток всё это время кто-то подслушивал. Ким оборачивается на голос, и его взору является девушка, сидящая рядом с ним. Рыжие кудри, лёгкое белое платьице и босые ноги, едва касающиеся воды. — Кто ты? — воспоминания Кима постепенно возвращались. Ночь, поручение, рододендрон, звонок Сонхва. Похоже, что сейчас он спит. — Я рада с тобой познакомиться, Хонджун. Меня зовут Алиса. — Ты ведь сейчас у меня в сознании, это всё — не реально? — Ты почти угадал. Я у тебя в сознании, но место, где мы сейчас находимся — вполне реальное. Просто ты здесь в качестве гостя, — Хонджун снова посмотрел на водную гладь, совсем близко раздался всплеск. Поверхности коснулась объемная звезда с большим количеством граней, светло-желтого оттенка, как весеннее солнце. Только вот эта звезда начала стремительно тонуть, — Ну вот… Ещё один. — Давай без загадок, — Алиса посмотрела на Кима с улыбкой. — Встань и узнай сам. Вздохнув, Хонджун поднимается и замечает, что на нëм светлые рубашка и шорты, слишком приятно ощущающиеся на коже. Он вглядывается в реку, вода в ней не текла буйным потоком, а словно замерла. С одной стороны он видит рыбу, которая подпрыгнула и сейчас висела в воздухе абсолютно неподвижно, в другой небольшие волночки застыли в одном положении. Где-то на глади проглядывались мелкие камешки, змеи, а где-то белокурые птицы. Вода в этой реке чистая и настолько прозрачная, что виднелось… Дно? На котором лежали те самые звëзды, и одна из них сейчас собиралась присоединиться к другим. — Это река Иш, шукалту́ реки Ин. Все эти звëзды — это погибшие монстры. Они не могут переродиться, как ты. Не могут вернуться на небо, подобно… — Навижеям. Ты ведь слышала все мои мысли. — Да, верно. Их путь заканчивается тут, где и закончился путь навижей. — Алиса присаживается и набирает в ладони воду, после чего подкидывает над собой. Ким уже приготовился защищаться от капель, но они все застыли в воздухе. — Иш давно не чувствовала на себе влияния элиссóв. — он хочет задать вопрос, но решает оставить его на потом. — Алиса, зачем ты проникла ко мне в сознание? Если есть что сказать, то говори. — Конечно… Я хотела поблагодарить вас. Тебя и Сонхва за то, что вы меня заметили. — Хонджун наконец-то вспоминает значение цветка мальвы и имя, которое цветочный монстр изобразил на карте. Лицо вытягивается в изумлении и понимании. Откуда ни возьмись, в руках у Алисы появляется эустома. — Карим игнорировал чёрные розы, что я ему посылала и был… Убит. Мне не хотелось, чтобы такая же судьба постигла и вас. А ещё… Пожалуйста, передай мои извинения Сонхва. Я пыталась поговорить с ним также, как сейчас с тобой. Но не учла, что его сознание было под влиянием «Путаницы». Я не хотела делать ему больно. Мне жаль. Ким немного напрягся. Сонхва ещё не рассказывал ему о каком-либо вмешательство в сознание. Но помимо этого он заметил, что пространство немного дальше от них начало бледнеть, рассеиваться. — Наша беседа подходит к концу. Касаемо рододендрона скажу одно — берегитесь. Отравлять тебя в мои планы не входило, тут уж ты сам виноват, а я просто подгадала момент. — Хонджун вопросительно выгибает бровь, поскольку услышать обвинения в своей же голове — малость унизительно, Алиса лишь смеётся. — Напоследок скажу. Ты далеко не бездарен, и в следующую нашу встречу ты осознаешь это в полной мере. И… — пространство уже почти рассыпалось, но девушка успела сказать, — Перестань любить как гардения, люби как алая роза. А ждать остаётся совсем недолго. Алиса поднимает уголки губ вверх и помахивает рукой на прощание. Всë растворяется. Темнота, красные точки. Боль в руке, запах лекарств.

***

Под глазами ирисовыми лепестками пролегли синяки. Взгляд его понурый, напряжённый. Во всём теле растекалась усталость и надоедливая ломота, волочить ноги едва получалось. Сонхва в тусклых мыслях шëл от Сибитти и до больницы, в которую положили его напарника, пешком. Погода соответствовала настроению: похолодело, ветер буйными потоками разгуливал по Ратонне, небо заволокло галиотисовыми тучами, пахло грозой. Пак желал, чтобы сейчас пошёл дождь, даже самый маленький, грибной, чтобы капли в нервном прикосновении дотрагивались до волос, кожи лица, только бы отвлекли. Голова гудела об одном. Чувство вины шёлковой лентой обвивало горло, медленно и поступательно затягивало. Сонхва не должен себя так чувствовать. Чисто логически, почему он виноват в том, что Хонджун отравился, если это просто случайность, которую даже нельзя было предугадать? Спорить с самим собой утомляло, из раза в раз ответ находился. Сонхва мог не искать закономерности на карте, мог выбрать другой день, мог хотя бы быть рядом, мог… Уже не мог. Спор с внутренним я закончился, как только холодные капли коснулись бархата щëк. На тротуаре Сонхва остановился, поднял голову к небу и позволил каплям омыть лицо. Раздумья смазались влажным прикосновением дождя. Всë-таки не зря Пак брал с собой зонтик, корзинку с фруктами для Хонджуна и термос лучше оставить сухими. Несмотря на усталость и приличное расстояние до больницы, Сонхва добирается до неë достаточно скоро, прямо к часам посещения. Наставница сообщила, что Ким уже несколько раз просыпался, но с недовольным лицом засыпал обратно. Раз Ханыль упомянула недовольное выражение лица, то он в относительном порядке. Чем ближе находился Хонджун, тем больше Сонхва нервничал. Волнение ползло от кончиков пальцев и до самой шеи, любое его движение становилось резче, чем обычно. В груди ритмично отбивалось, брови невольно хмурились, глаза бегали по полу. Тот разговор по телефону… Пак не может понять, почему только вспоминая о нём у него сердце обливалось кровью. Ким по ту сторону трубки звучал так, будто бы старался не заплакать. Сонхва было его жалко до крепких объятий и нежных поглаживаний по спине. Вход в больницу, регистратура. Пак узнаёт о возможности посещения. Молодой парень за стойкой любезно ему сообщает, что пациент сейчас спит, и лучше не тревожить его покой. Но Сонхва упрямый, умрëт прямо на месте, если сейчас не увидит Хонджуна, потому применяет технику щенячьих глазок. Парень вздыхает и говорит, что скоро подойдёт дежурный врач для окончательного решения, и что очаровывать нужно именно его. Пак в досаде прикусывает внутреннюю сторону щеки и принимается ждать. Спустя немного времени встреча с дежурным врачом все-таки происходит. Пожилой мужчина, оглядев Сонхва, у которого лицо жалостливее плачущего котëнка, цокнув, разрешает тому посетить Кима, но очень тихонько. Паку дают бахилы и лёгкий халатик, после чего проводят к палате и впускают. Он чувствует, что запах лекарств въестся в его одежду надолго. Хонджун спит, тихонько посапывая. Сонхва бесшумно подбирается к Киму, ставит на ближайший столик корзинку с фруктами и термос лавандового чая. Пак поджимает губы, рассматривая чужое умиротворëнное выражение. Обкусанные и бледноватые губы, растрепанный перламутровый волос, трепещущие ресницы и рука, одна из которых крепко сжимает одеяло. Сонхва присаживается с краю койки и не удерживается от того, чтобы нежно, одними кончиками пальцев, огладить напряжённую руку. Вывести мягкую линию от тыльной стороны ладони и почти до локтя, едва уловить тепло и бархатистость, а потом убрать, когда кулак разжимается. Хонджун похож на плюшевую игрушку. Пак сдерживается, чтобы не лечь на него как-нибудь незаметно, чтобы приобнять и провалиться в сладкую дрëму, о которой он грезил всю ночь и весь день. В каком-то неясном благоговении он тянется к его лицу пальцами, ими касается щеки, линии челюсти и подбородка, Ким посапывает немного громче, чем обычно, и на этот раз Сонхва точно убеждается в том, что он живой, невредимый. — Мне хотелось быть рядом с тобой. — шепчет Пак Сонхва. Пак плюет на то, что в любой момент мог кто-то зайти, а Хонджун проснуться, ничего страшного, всё можно спихнуть на усталость. Ну, по крайней мере так ему казалось. Сонхва аккуратнейшим образом укладывается, приобнимая Кима и не замечает, как проваливается в дрëму, полную спокойствия и уюта. А выкидывает его из неë заботливое прикосновение ко лбу, которым убирали чëлку. — Самое лучшее пробуждение в жизни, — лучезарно улыбаясь говорит Хонджун, а Сонхва, не сразу понимая, что происходит, закрывает глаза обратно, из-за чего получает щелчок по носу и следом осознание. Пак резко вскакивает, чем пугает Хонджуна. — Ты потише, а то капельницу мне снесешь… Улыбка с его губ не сходила. А Сонхва почему то так от всего расчувствовался, что даже не заметил, как у него по щеке потекла слеза. Глаза Кима в ужасе распахиваются. — Я переживал, — единственное, что он говорит, после чего Хонджун снова затягивает его в тëплые объятия, Пак начинает шмыгать, — Блять, дурак, каким образом можно случайно отравиться рододендроном, если ты знаешь, что он ядовитый… — Ким наигранно хнычет, а Сонхва не на шутку начинает плакать. — Ну-ну, чего ты, я же живой, почти невредимый. Пару дней отлежусь и нормально. — Долбоеб тупой, выйдешь отсюда и ходи оборачивайся. — А то что? — Ещё не придумал, — Пак носом утыкается тому в грудь, за которой в размеренном ритме бьется сердце. Ушами тот начинает краснеть, потому что Хонджун только проснулся, а тут он со своими слезами… Когда они вообще успели перейти на такой уровень близости? — Ханыль как услышала от меня, что ты случайно отравился, сказала, что уши тебе открутит. — Я уже по ней соскучился, — посмеивается Хонджун, даже не зная, как подступиться к серьёзному разговору. Киму не хотелось портить эту очаровательную идиллию, — У меня есть хорошие новости. — Какие? — не отнимаясь от его груди бубнит Сонхва, и Хонджун уже не хочет ничего говорить, потому что чувствовать тёплое дыхание Пака через больничную сорочку было гораздо приятнее. — Пока я спал… Ко мне в сознание вторглась девушка, помогающая нам цветами. — Что?! — Сонхва снова вскакивает и Ким болезненно ойкает, — Прости-прости! Продолжай, пожалуйста. — Да. Нам всё это время помогали, и как я понял, она продолжит. Еë имя Алиса. Она показала мне последнее… Пристанище, что-ли, монстров. Они ведь не перерождаются. — Хонджун вздыхает, — Она благодарила нас за то, что мы еë заметили. И она передавала тебе извинения за то, что вмешалась в твоë сознание, сделав больно. — Точно. Я ведь не рассказал, — Пака до сих пор бросало в дрожь от того голоса и слов о том, что на черновласую и одноглазую брюнетку начнётся охота, — И, честно, всё ещё не хочу. Ты и так достаточно натерпелся сегодня, давай не будем об этой жути, всегда успеем. Сонхва очень верно понял настроение Хонджуна, по лицу Кима расползлась довольная ухмылка. — Как скажешь, напарник, — с шутливой интонацией говорит он, а Пак постепенно начинает густо краснеть, прекрасно понимая, что их текущее положение не соответствует статусу просто «Напарников». Ну хотя бы друзей, это звучало бы не так неловко. Наверное. Какое-то время они лежат молча, наслаждаясь теплом объятий и редким миганием светильников. Хорошо, что Хонджун не успел сказать, что Алиса посоветовала ему любить не тайно, а открыто. Именно так он сейчас и собирался поступить. Сонхва, ничего не подозревая, лежит прикрыв глаза, как вдруг Ким наглым образом берёт его руку и прислоняет к своей щеке, начиная к ней ластиться, подобно тактильной кошке. У Пака перехватывает дыхание, он не смеет двинуться, поэтому просто удивлённо таращится на происходящее. Хонджун щекочет ладонь носом, немного губами и оставляет на коже горячий выдох, от которого волосы на загривке встают дыбом, а кожа идёт крупными мурашками. Сонхва внутри себя пищит, когда Ким оставляет на ладони нежный чмок, после чего моментально проваливается в сон.