METAMORPHOSIS

— Кем бы ты хотела стать? — Я много об этом думала… Возможно, ювелиром. В детстве я делала много украшений для сестрëнки и мамы. — Как поэтично. Я бы хотел быть ближе к небу, космосу… В этом плане мне повезло с тобой, Тания. Будь их диалог реален, то девушка определенно бы покраснела. Улыбнулась, блеснув синевой глаз и убрала бы рыжую прядь за ухо. Но они не могли друг друга видеть, чувствовать, только отдалённо слышать, словно из-под толщи воды. Созданное из остатков мэ пространство на время притупляло внешнюю боль, позволяло сбежать в густую серую дымку, услышать спасительный голос, разбавляющий гул истеричных мыслей. — Кай, напомни мне, как ты выглядишь. — Снова? — Мне нравится представлять твою внешность. Каждый раз новая, красивая. — Я не так уж и хорош, как ты себе фантазируешь, — по голосу Кая словно прошлась рябь, Тания для себя додумывала, что так звучал его смешок, — У меня прямые русые волосы, длиной почти достающие до плеч. Мягкие черты лица, тонкие губы, карие глаза. Мама всегда говорила, что я поцелован луной, потому что у меня с детства были большие синяки под глазами. — Как жаль, что я никогда не смогу увидеть тебя… Тания прозвучала так печально, что заставила сердце Кая сжаться. Будь она рядом, ему бы хотелось еë утешить. Обнять, погладить… Но он не мог. Только в мечтах было место фантазиям об этой девушке, чей голос вернул ему надежду. И решимость. — Сможешь. — Что? Как? — Если мы станем монстрами, то сможем встретиться. И отомстить. Всем. — Но ты говорил, что не хочешь им становиться! Это очень больно. Чрезмерно. Больнее того, что мы уже испытывали. Нас будут контролировать, заставлять отнимать чьи-то жизни… — Я не уверен… — И у нас не будет шанса переродиться. — Мы ведь не помним свои прошлые жизни. — Ты..! — Тания запнулась, реальные ощущения начали проступать. Та захрипела, ощутив острые шипы, впивающиеся в еë горло. — Тания! Прости-прости-прости. Случай твоей сестры ведь исключителен: она одна из миллионов, кто помнит свою прошлую жизнь. — Кай виновато замычал. Их филигранно держали на грани жизни и смерти, выкачивали мэ, оставляя ровно столько, чтобы хватало на поддержание существования. Нередко люди умирали раньше положенного, не успевали дойти до фазы превращения в монстра, потому что их пытали. Ежесекундно. Обесчеловечивали, называли средним родом и прилагательными вместо имëн, заставляли гнить в узких камерах, морили голодом и избивали. Тания и Кай оказались среди крепких. Были теми, кого не брали просто голодание и муки. Их накачивали неизвестным веществом, что усиливало их агонию и боль от каждой царапины. Терпеть было невыносимо, и в один момент Кай решился попробовать потратить остатки своей мэ на печать, позволяющую своеобразно «Подключиться» к мыслям другого человека, вне зависимости от его местоположения. Попробовать умереть, потратить все оставшуюся мэ разом. Так ему и явилась Тания. Они беседовали с друг другом долго, достаточно, чтобы в душах обоих поселилась небольшая надежда на спасение. На побег из плена пыток, голода и сладкого аромата гнили, что плотно укоренился в лëгких. В моменты, когда Кай оставался наедине с собой и своей болью, начинали рушиться его принципы. Мучения заглушали все здравое. Теперь становление монстром не казалось ему чем-то плохим: он сможет больше не испытывать все мучения, он сможет их причинять. Ему хотелось отомстить каждому нечеловеку, что по расписанию приходил за тем, чтобы в очередной раз сказать заученное «Спасение — есть пик боли, прими его». В нëм зарождалась ярость, и это пугало. Только Кай не учел, что в девушке эта злость плескалась уже очень долго. — Кай. — Да? — Какие цветы ты любишь? — Тания постепенно отключалась от Кая, теперь и он мог чувствовать приглушенную, горячую боль в каждой точке, где его пронзали тупые прутья. — Пионы, а что? — …как и моя сестра, — девушка стала звучать ещё отдаленнее, еë голос стал более хриплым, надрывным, — Пообещай мне, что когда мы оба станем монстрами, мы обязательно встретимся. — Клянусь. Волна боли, хрипы. Она решила ему довериться и принять. Серая дымка рассеялась. Девушка была примотана ржавой проволокой к железному столбу посреди камеры. Не пощадили ни единого участка еë кожи и когда-то прекрасного лица. Острые шипы впивались всюду: веки, щëки, шея, руки, ноги. Раны гноились, лужа бурой крови на полу постоянно расширялась и никогда не засыхала. Любое движение причиняло нестерпимые муки. В еë голову словно запустили рой разгневанных ос, та дергалась от наступающей волны агонии безумия. Мозг подкидывал ей самые страшные воспоминания, коих было очень много. Ужас заставлял кричать, она насильно раскрыла свой рот, и плевать, что плоть цеплялась за шипы и рвалась. Вой, что наконец вырвался из горла, был истошным. Высоким, в моменты прерывающимся и начинающимся снова. Из раза в раз она кричала всë громче. Невыносимое ощущение распирало и раздирало изнутри огромным потоком, наполняло силой. Эхо коридоров несло еë голос обратно, сводя с ума. Внутренности перекручивались, кости трескались, выворачивались, до того момента, пока она наконец не обмякла.

Мягкие всплески. Тепло.

Сердце наполняется долгожданным спокойствием, умиротворением. Каждая конечность расслаблена, невесома, ничего не болит. Голова молчит, в ней нет роящихся мыслей, лишь целебная тишина. Вода касается всей поверхности кожи, не задевая лица. На нём впервые за долгое время появился здоровый румянец, губы не искусаны, а веки не подрагивали в ощущении приближающегося кошмара. Это и есть оно? Превращение? Девичье лицо начала заливать вода, прозрачная и невероятно чистая, на языке до безумия вкусная, но уходящая в горечь. В распахнутые розовые губы проникала жидкость. Она медленно погружалась вглубь. Еë рыжие кудри тяжелели, тянули ко дну. Под ней будто плавали объемные звëзды, светлые, каким было небо перед еë испуганными глазами. Наверное, эти звëзды еë и выталкивали. Девушка снова оказалась на поверхности бездонья, но еë брови нахмурились: она сознательно выбрала тонуть. В этот момент вся боль вернулась. Неведомое утянуло еë на глубину, окутало немыслимым вязким потоком. Вдох, легкие невероятно жгло, не закричать и не вывернуться. Что-то тëмное раздирало еë снаружи с невероятной скоростью, пытаясь пробраться вовнутрь, но девушка сопротивлялась, причиняя себе ещё больше боли. Воображение подвергалось нападкам искаженных воспоминаний, ещё более тёмных, чем они были на деле. Вот она с матерью и сестрой. Мать рыдает на кухонной плитке, вся избитая и трясущаяся, словно осиновый лист. Приговаривает дрожащими губами что-то о том, как ей жаль. Невероятно жаль. Настолько, что хотелось… Убиться. Женщина вскочила с колен и ринулась к ножу, лежащему на столешнице. Картина перед глазами застыла на моменте, как она махнула ножом в сторону младшей, порезав той руку. Сестра отшатнулась, зарыдала и запричитала «Мама! Мама!», но матушка их не слышала. Она решила, что лучшим решением будет избавить своих детей от единственного надежного взрослого в большом городе. Бросить их. Тогда она и всадила нож себе в шею. Слёзы терялись в щупальцах тьмы, что неустанно еë терзали, заставляли вспоминать крик сестры. Брыкаясь, девушка выплюнула последнюю каплю воздуха, вязкое месиво запузырилось. У неë не осталось сил, чтобы терпеть муки. Их оставалось лишь принять. С этой секунды Тании больше не было. Она погибла ещё там, в той пропахшей гнилью и кровью камере. Родилось что-то новое, бесконечно злое, мстительное и голодное. Тьма пережевала и выплюнула еë на песок, что сразу прилип к оболочке. В погоне за кислородом, она разорвала плотную пленку и попыталась вдохнуть, но не смогла. Еë вырвало густой и вязкой кровью. С первым вдохом пробудился и первый голод. Ей невыносимо хотелось цветов.

***

Сонхва пулей вылетает из больницы. Щеки красные, глаза как у наркомана, а руки трясутся как у алкоголика. Пак сжимает губы в тонкую линию и обняв себя несется на автобусную остановку, лишь бы не думать о том, что только что произошло. Его чмокнули в тыльную сторону ладони, предварительно очень горячо на неë подышав и поелозив всеми частями лица по ней. Просто пиздец. Сонхва от нахлынувших за раз ощущений и чувств останавливается посреди улицы, затем осматривает поцелованную руку так, как будто она теперь стала чем-то инородным. Что ему нужно испытывать? Ужас, восторг? Ничего? Ответ находится сам, когда слово «Злость» на ум приходит самым последним. Пак закрывает лицо нецелованной рукой и тянет уставшее: — Бля-я-я-я… Отлично, теперь Сонхва полностью может быть уверен в том, что близость со стороны Хонджуна теперь не кажется ему навязчивой или раздражающей. Более того, ему хочется… Больше. Касаний, долгих взглядов, внимания. И вот такие мысли действительно его пугают. Потому что это слишком похоже на подобие симпатии, даже влюбленности! Это никуда не годится, потому что Пак привык к одному укладу, в котором он и Ким постоянно грызутся, перекидываются едкими фразочками и вообще относятся к другу плохо тире очень плохо. Всë меняется, причем достаточно стремительно, чтобы он успевал адаптироваться, а с адаптацией у Сонхва всегда было плохо. Чтобы не расслабляться, Пак дает себе хлесткую пощечину и шипит. Замечательно, теперь у него в голове каждую секунду не крутится лицо Хонджуна со всеми эмоциями и со всех ракурсов. Зато приходит осознание, что Ким и вправду достаточно красив, чтобы стать его объектом обожания, а чувство прекрасного у Сонхва всегда было очень тонким. Мягкий перламутровый блонд мог скользить меж пальцев. Глаза сияли словно два антрацита, а нос… Его кончик всегда хотелось прикусить. Нежный изгиб улыбки Пак считал волшебным, потому что тот всегда одинаков. Несмотря на ситуацию, одна и та же манера, менялась только подача. Когда улыбались и его глаза, то Ким обезоруживал, нечего сказать, только восхищенно пялиться, как дурак. А если антрациты злобно блестели, то прежде добрая улыбка приобретала устрашающий окрас. Вторая пощечина опускается на щеку. Сонхва крепко стискивает челюсти, закрывает глаза, глубоко вдыхает и выдыхает. Пока воспаленный мозг не начал подкидывать еще образов, нужно идти. В Ратонне наступил вечер. Запах озона после прошедшего дождя заполонил воздух. В автобусных окнах пейзаж быстро сменялся: водитель пропускал некоторые остановки и плевать, стояли ли на них люди. Темно-синим догорал горизонт, тишина салона, где сидело всего три человека, умиротворяла. Резкий поворот, Пак хватается за сиденье и одновременно поворачивает голову в сторону парка, располагающегося близ одноименного озера «Аммеки́н», в честь женщины, что во время основания города сажала там груши. С этого места, можно сказать, начался его путь в новом месте. Как только они с семьёй впервые приехали в Ратонну, мама повела Сонхва в этот парк. То место показалось ребенку невероятно красивым, ведь вокруг все цвело, пахло, журчали фонтаны и грело летнее солнце. Даже сейчас Пак улыбается, словно чувствуя материнские объятия в тени дерева, с видом на блестящие озëрные волночки. Безусловно, тот день создал ему самое яркое и приятное воспоминание, а так же положил начало учебе в Сибитти. В этот год шестилетний Сонхва поступил в одно из лучших агентств в стране. Нужная остановка. Пак про себя отмечает, что стоило бы в скором времени снова сходить в «Аммекин» и выходит. Достав связку ключей и через ворота попав в кампус, Сонхва поначалу не замечает ничего необычного, но на подходе ко второму общежитию замечает… Толпу? Он пробует посчитать, сколько голов видно и отмечает, что у него точно не галлюцинации, а человек эдак пятьдесят теснятся в одном месте на что-то пялясь. Предчувствуя неладное, Пак ускоряет шаг. — Ебаный, сука, предатель! — Прошу, послушай меня.

Далее в сцене содержатся подробные описания драки, насилия и повреждений. Читайте с осторожностью.

Наконец-то окунувшись в гущу событий, Сонхва различает голоса Минги и Юнхо, дерущихся у всех на виду. Те находятся с толпой в опасной близости, Сон трясется, на его лице и шее даже издалека виднеются красные пятна, рот обезображен оскалом, а Чон мелкими шагами подбирается к нему, выставив руки вперед. На лице нежно-сочувственное выражение, губы шепчут что-то, что наверняка должно было успокоить Минги, но происходит обратное. Сон заходится громким и хриплым дыханием, прежде чем кинуться на Юнхо, пытаясь разорвать его в клочья. Вокруг рук Минги искрятся красно-розовые всполохи, что материализуются в настоящее орудие убийства. Когти, что Пак не так давно видел на тренировке, перестали казаться страшными, ведь теперь он увидел их. Острый и неаккуратный контур легко разорвал грудь Юнхо, окропив кровью футболку. Чон даже не пискнул. Тот, на удивление толпы, даже не пытался избежать ударов Минги, а будто бы их… Искал? Сонхва широко раскрывает глаза, следом и рот, пытаясь осознать увиденное и срочно найти решение. — Где наставники?! Это вообще собираются останавливать? — Пак обратился к незнакомцам поблизости, которые лишь обернулись на него, посмотрели как на дерьмо, и отвернулись. — Не зна-аю ваще, это началось минут пять назад. Я как будто фильм смотрю. — ответила в очень развязной манере девушка и вернулась к видеосъемке. Заметив в толпе около пяти поднятых телефонов, он понял, что его друзьям пиздец. В особенности Сон Минги, которого за нападение могут и в какую-нибудь колонию отправить. А вот Юнхо… Что же он такого сделал, что довёл своего передруга до бешенства? Минги за время заминки Сонхва успел нанести Юнхо ещё около трёх ударов и один по лицу, из-за которого ему пришлось отвернуться. Когти вошли глубоко в кожу и порвали щеку, сквозь раны обнажив зубы, но даже в такой ситуации Чон мягко ему улыбался. Раны затянулись в ту же секунду, после себя оставив лишь свежие полоски крови. Чон Юнхо совершил неожиданное: грубо отпихнул Сона, схватил за затылок и притянул к себе для… Поцелуя. Глубокого, жадного, одностороннего. Сонхва сжался и замер: глаза шире открывать было некуда. Неловкое ощущение, смешанное со страхом, накатило волной. Ему словно показали что-то запрещенное. Пак вытаскивает телефон и пишет Ханыль всего лишь три слова: «Второе общежитие, срочно», а затем повинуясь мимолетному порыву выбегает вперед и громко свистит. — Эй-Эй! Голубки! Вы не обнаглели? Слово «Голубки» всегда триггерило их обоих, поэтому для Минги, только оторвавшегося от Юнхо, оно сработало как красная тряпка для быка. Терять уже нечего, Сон не в себе, того гляди и прикончил бы кого-нибудь из окружающих, или всë-таки Чона. Он оказывается рядом с Сонхва в одно мгновение и с рыком замахивается, Паку же везёт увернуться. Не придумав ничего умнее, Сонхва начинает убегать в противоположную от людей сторону, раздражая Минги сильнее прежнего. На ходу делая световую печать, тот резко останавливается, рискуя подóхнуть, но вовремя разворачивается, ослепляя Сона. — Очнись! Ты кого-нибудь убьешь! — почти на ухо орет Пак, сразу же получая в голову локтем и падая. Звон в ушах мешает сосредоточиться, тупая боль распаляет. — Тебе так хочется, чтобы тебя отпиздили?! — Сонхва откатывается, не забывая о том, что даже без зрения он очень опасен. Метаморфы-волки, в целом, опасны из-за свойственных им проблем с агрессией. Однако Минги всегда умел себя контролировать. До этого момента. Пока его в очередной раз не огрели, Пак бьет Сона в лодыжку, да посильнее, чтобы тот повалился. Оценив остаток своей мэ, Сонхва осознаёт, что все еще бодр и полон сил, поэтому решается на использование печатей… Посильнее, кусая губы от нервозности и предвкушения. «Зов». Пак складывает руки и постукивает указательными пальцами друг о друга ровно десять раз, выжидает, вставая и отходя назад. С Минги уже спал эффект световой печати, тот поднялся с земли и пошел на Сонхва так, слово он его жертва, опустив голову и обнажив вытянувшиеся в пылу драки клыки. Взгляд замыленный, тёмный. Пак сглатывает ком в горле, наконец приступив к остальной части печати. Ловкие жесты сплелись воедино, в завершение, когда Сон уже ускорил шаг, Сонхва выкрикнул: — Минги! Сон закряхтел, его согнуло пополам. Когтистые руки зажали уши. — Замолчи… Замолчи, замолчи..! Чем ближе объект, для которого используется эта печать, тем громче «Зов» будет. Постукивания пальцев — количество раз, которое Минги услышал у себя в голове своё же имя. Громко. Неистово. Казалось бы, что это всё, потому что свечение вокруг его рук угасло, а вместо рыков начали слышаться всхлипы, но… Сон резко отнимает голову от земли и набрасывается на Пака, в очередной раз роняя его на землю. Его пальцы замерли в миллиметрах от чужих глаз, наровя выдавить, а в его собственных мелькает молния. Сонхва задерживает дыхание. — Стоп. Крик, что ощущается как множество игл, впивающихся в голову. Искажённый, давящий на глазницы, выворачивающий. В ушах гудит кровь. Минги обмякает на нём, звон усиливается и резко прекращается. Краем глаза Сонхва замечает двух бегущих к ним человек. На нём используют печать, действие крика бáнши ослабевает. — Сонхва, эй, ты живой? — Сан усаживается на землю и кладёт голову Пака себе на колени. В то же время Ханыль убирает бессознательную тушу Сона, дышать становится легче. — Я сейчас сблюю… — Давай только не на меня, переворачивайся, вон кусты. Сан помогает Сонхва сесть и доползти до кустов, где его тошнит. Вывернув свой желудок наизнанку, Пак кое-как встаëт и принимает бутылку воды от наставницы, по лицу которой сразу все было понятно, эмоции она скрывать не умела: губы уголками вниз, одна бровь слегка изогнута, а в недоумевающем взгляде так и читается «Ну и что с ними делать?». Она несет ответственность за свою группу, своих ребят, каждого из которых она знала с шести лет. Это не первая подобная ситуация, бывало и хуже, но когда-нибудь еë терпение иссякнет. На горизонте показался Юнхо, целый и невредимый, только футболка в красном заляпанная, да на щеке запеклась кровь. Он подбежал к Ханыль и с жалобным выражением лица начал выдавать всë как на лету: — Минги стало плохо! В общежитии его начало мутить, я вывел его подышать, а потом… — Не сейчас. — наставница предупредительно выставляет руку. — Позже объяснишься. Плечи Ханыль тяжело поднимаются и опускаются, к этому времени Сонхва уже опустошил бутылку. Ну вот, снова он куда-то вляпался. — План такой: я остаюсь здесь дожидаться медиков и полицию вместе с Юнхо. Сан идет разгонять толпу, а Сонхва… — она поворачивается к нему, тот стыдливо опускает глаза вниз. — Нормально себя чувствуешь? — Более или менее. — Отлично, значит идешь помогать Сану и обратно. — Ханыль кладет руку на лоб и вздыхает. — Э-эх, сучьи сыны, в кого вы так? Я всегда учила быть вас если не добропорядочными студентами, то хотя бы хитрыми и тихими. Я ради вас сорвалась с совета наставников, неблагодарные. — Извини. — сказали трое в унисон, в том числе и Сан, что никак в произошедшем не участвовал. Минги где-то на фоне сдавленно застонал. — Займитесь делом.

***

Пресная каша. На вкус и вид как сопли. Хонджун предпочтет умереть голодной смертью, чем есть эти слюни. Ни соли, ни сахара, ни посидеть в телефоне, чтобы скоротать время завтрака в набитой столовой. Из развлечений у него переданная от наставницы Чхве книжка по психологии, отданная с расчетом на то, что он будет «Рефлексировать» свой гнев, ну и корзинка фруктов от Сонхва, которую Ким как может растягивает. Существование в больнице обретает новые краски только тогда, когда Хонджун задумывается о том, что Пак своими ногами пошел в магазин и купил ему свежих апельсинов, яблок, бананов и единственную ягоду — огромный и очень сладкий виноград. Его посещали и странные мысли, помимо приятных. Сонхва ведь трогал эти фрукты, Хонджун тоже. Это можно назвать непрямым держанием за руки? Краснея кончиками ушей, Ким старается отвлечься. Отодвигает от себя поднос с мерзкой кашей, подпирает щеку и принимается рассматривать небольшую вазочку с белыми цикламенами, позже решая взять один к себе в палату. Время тянулось как жвачка. После завтрака его сразу же отправили на прогулку. Хонджун не так представлял себе масштабы этой больницы: она соединяла в себе два корпуса, детский, — где он и лежал, — и взрослый. Здание было новым, недавно построенным. Территория вокруг была огорожена высоким забором, взрослые неспешно прогуливались, дети играли. Воздух ощущался особенно свежим, со сладковатыми нотами цветущих деревьев. Ким вдыхает полной грудью и усаживается на свободную скамейку, затем кладя на колени ту самую книжку. «Жизнь в обыденной агрессии». Цикламен кладет рядом с собой на скамейку. — Многообещающе. — слышит над своим ухом Хонджун и испуганно вскидывает голову, встречаясь глазами с человеком, с которым меньше всего хотелось видеться. Зрачки нервно бегают, Ким сглатывает. — Че, язык в жопу засунул? Такому вас в Сибитти сейчас учат? Мужчина усаживается рядом, широко раздвинув ноги. Внутренности сжимаются. — И тебе привет, пап. Какими судьбами здесь? — пытается прикинуться непринужденным. В отце это вызывает лишь хриплый смех, у Хонджуна мурашки бегут, а в голове крутится только одно слово — мерзость. — О, так тебе есть дело до старика? Ну, слушай, раз интересно, меня почти убили. — М-м, понятно. — Почти всю мэ выкачали, ублюдки, костей переломали… Но вот я живой, последний день здесь, завтра выписываюсь. Повезло встретить сынишку. — он, как всегда не рассчитывая силы, похлопывает сына по плечу, отчего второй морщится от боли. — А ты что здесь забыл? — Отравился. — Чем? У тебя же регенерация всегда была абсолютной… — До одиннадцати лет, пока ты не избил меня до полусмерти и мой организм не потратил все силы на то, чтобы я тогда коней не двинул. — Ты бредишь. Я никогда не поднимал на тебя руку. — Да? А шрамы я сам себе придумал? — Хонджун закатывает рукав, буквально тыкая в лицо отца руку, испещреную множеством светлых шрамов самых разнообразных форм. — Да я пересчитать не могу, сколько раз ты меня истощал, лишь бы поиздеваться. — Неблагодарный мудак. Тебе только дай меня оклеветать, нет бы спросить у отца, как дела, столько не виделись всë-таки, но ты как обычно ноешь. Бедный, блять, несчастный. Как тебя с таким характером вообще взяли в это агентство? — мужчина поднимается и становится напротив Кима, давя ухмылку, что была ненавистнее всего, — Да у тебя ж умóчка нихуëчка. Твоя мать, вон, была инженером, а ты в кого пошел со своими рисуночками? Мало того, что ты делать ниче не умеешь, так ты еще и бездарный. Хиан без способностей, ну надо же таким родиться! Хонджун закипал. Лучше бы он и дальше не виделся с отцом, ведь один его вид заставлял дрожать от ненависти. Голову полнили сумасшедшие мысли: накинуться, вгрызться в горло, ударить, убежать. Или разрыдаться прямо здесь. Ким Хонджун привык считать, что он сирота, хотя оба родителя живы. Каждый раз он возвращался к этой точке, когда следовало попрощаться с ними, никогда не вспоминать и не надеяться, что спустя столько лет его обнимут, поддержат и приласкают. Но он не мог. Ким склоняет голову, не в силах ответить. В глазах застывают слезы, которые пролить нельзя. Взгляд падает на лежащий рядом цикламен. — Ещё и нюни пускаешь, может, Бом тебя нагуляла? Мой сын не должен плакать. Отец замахивается, чтобы дать пощечину, но его кисть перехватывают. — Знаешь, что цикламен значит на языке цветов? — Хонджун задирает голову, чтобы посмотреть ему в глаза, а после берёт цветок со скамейки, — Прощание. Может, это такой знак, что нам пора попрощаться, пап? Забудь про меня, забудь про маму. Не ищи общения с нами, сотри из своей жизни непутëвого сына! — он заметно повышает тон, — Мне плевать, кто я в твоих глазах. Да хоть грязь под ногтями. Я всегда любил рисование, а оно меня в ответ, потому что рядом с ним я забывал то, что ты со мной делал каждый ебучий день. Говоришь, я неспособный? Тогда каким же образом я выгрыз себе право учиться в одном из лучших агентств в стране? А знаешь что? Это неважно! Ведь тебе не то что насрать, тебе похуй на меня. Лицо отца не изменилось. Ни мускула не дрогнуло. — Ожидаемо. — губы Кима искажает презрительная ухмылка, взгляд грубеет, в то же время ему хотелось расплакаться. Ведь ему хочется быть для него самым лучшим, но, к сожалению, это невозможно. — Удачи, пап. Я знаю, что мы встретимся ещё когда-нибудь, но всеми фибрами души желаю, чтобы этого никогда не случилось. И он снова промолчал.

***

Проблемы и на этот раз не обошли Сонхва стороной. Ему лично пришлось объясняться дядям полицейским, что он забыл около второго общежития поздно вечером. Что конкретно делал, какие печати использовал и куда бил, ведь Минги на момент утра все еще пребывал в полуовощном состоянии. Спал, бормоча что-то вроде «Забыть» и «Не могу». Медики, по словам наставницы, бились об заклад: на Соне смогли обнаружить остаточное действие мощной печати, но какой именно — даже небо не знает. Состояние его оставалось стабильным, это настораживало. В конечном итоге Минги все равно госпитализировали. Ханыль выглядела свежо, а на деле была невероятно уставшей. Пак не может вспомнить, когда эта женщина в последний раз ночевала не на территории Сибитти, а у себя дома. И сегодня ей пришлось остаться на территории агентства, ведь разбирательства длились до поздней ночи. Сонхва искренне ей сочувствовал, пусть та и была крайне выносливой, в качественном отдыхе нуждались все. В ранний час наставница пригласила Пака на разговор вне кабинета. Тревожность тугим узлом скручивала пустой желудок. Ему было чего бояться. У Сибитти есть глаза, нос, уши и руки везде, назови первое попавшееся — не прогадаешь. Нахождение вне стен агентства лишь подтверждало догадки о том, что тема разговора будет серьёзной. Сонхва не знает, чего ожидать. — Хорошая погода, не так ли? — У тебя не получается разрядить обстановку, — такое начало лишь подстегивало тревогу разрастись. — Я и не пытаюсь. Еë хорошей считаю только я. Наставница неспешно вела его мимо журчащего фонтана, на котором не сидело ни единой белокурой голубки. Пак задирает голову, и действительно: сквозь тучи не пробивается ни единого луча, а ветер резко разогнался так сильно, что едва ли их не сбил. В носу застыл знакомый запах, накренились тонкие стволы и зашипели обдуваемые листья сиреней. — Сегодня будет сильная гроза. Много звёзд переродится, многое простится. — К чему ты ведешь? — Эта ситуация с Минги мне совершенно не нравится. С ним всякое случалось, конечно, но не таких масштабов. Он опасается своей природы, боится злиться, а тут он внезапно нападает на свой объект воздыхания, а потом и на друга, почти используя раскол. Я переживаю, как бы он не проснулся и не пошел убиваться. — Ханыль резко останавливается и поднимает голову к небу, шумно вдыхая, — Что-то здесь не так. Версия Юнхо слишком складная, вылизанная, не докопаться. Такое ощущение, словно и ты в неë вписан. Чон всегда был мальчишкой не от мира сего, но настолько портить жизнь Ги ему зачем? Сонхва некогда было думать о том, что что-то не так. Нужно было делать, разнимать, помогать, потом отвечать на вопросы полиции… Хотя все более чем очевидно. Минги при всем своём желании не устроил бы прилюдное нападение на двух близких. — Голова и без этого болит… — Пак трëт веки, стараясь все осмыслить. Получалось с трудом. — Понимаю, но оставить это так просто нельзя. По прогнозам врачей Минги может провести в таком состоянии ещё около недели, а то и больше. Я не привыкла полагаться на интуицию, но она никогда мне не врала, и сейчас… Сонхва, тебе знакомо ощущение жути? Ханыль становится к нему лицом. Между еë бровей залегла складка, а губы сомкнулись в тонкую линию. Сонхва даже не пришлось отвечать, он отвел взгляд и глубоко вздохнул. — Я особо четко испытала его, узнав, что тебя похитили. Затем, когда увидела труп Карима, а потом услышала от Совон, что Рани Ширин тоже была похищена и оказалась под действием «Путаницы». Детали встают на места. Ещё тогда, когда Хонджун вез их с Уëном к плотоядным вишням, Пак пытался дописаться до Ширин. Была ночь, само собой разумеющееся, что девушка не ответила, но она не отписалась в последствии, и теперь понятно, почему. — Как она сейчас? — Ширин похитили раньше тебя, поэтому «Путаница» пожрала гораздо больше еë воспоминаний и мэ. Но Совон сказала, что она более менее в порядке, отлëживается в общежитии. Но мы не об этом. — наставница складывает руки на груди. — Я испытала это ощущение жути вчера, рядом с Юнхо. Размышления о том, почему именно рядом с ним, превратились в мысленную жвачку. С какого это перепугу я, его наставница, что старше него на двести три года, боюсь семнадцатилетнего? У меня появилось только одно предположение. — Ты считаешь, что… — Он как-то связан с цветочным монстром. Беспокойные мысли начали вырываться наружу. — Как? Ханыль, я же его полжизни знаю… Он всегда был странноватым, двойственным. Я не понимал, что у него на уме, но никогда не чувствовал опасности. Вчерашняя ситуация не показатель… Могло произойти все, что угодно! — Сам подумай, Юнхо невероятно силен. Его мэ хватит на всë Сибитти, он исключительный ученик. Сделать особо мощную печать для него раз плюнуть. Во всяком случае, я не прошу тебя соглашаться с моим предположением, а помочь. — Помочь? Как? — Ты должен проникнуть в память Минги. После этой фразы наставницы Сонхва обдаëт холодом. Его взгляд четко падает за спину Ханыль, где ветер тащил по каменной плитке несколько цветков. Сорвавшись с места, Пак подходит к ним и подбирает. На его ладони расположилась белая хризантема, что на языке цветов значила «Правда».