METAMORPHOSIS

Кто такой Сон Минги?

Да никто, наверное.

Просто живёт и учится, есть полная семья, свои проблемы, друзья. В общем, всë как у всех. И только одна деталь в этой мозаике выбивается, а имя ей — Чон Юнхо. Минги приезжий студент. Он с семьёй перебрался в Ратонну прямиком из Лу́лы-Ютáн, когда ему только исполнилось одиннадцать. Детской мечтой Сона было учиться среди сиреней и белых голубок. Престиж, гарантированный после выпуска из агентства, потому в учёбе он преуспел. Они не жили бедно, но обучение в Сибитти отец с матерью не потянули бы, поэтому выход оставался один. Сон Минги блестяще написал вступительные экзамены, также родители помогли написать ему мотивационное письмо, которое запомнилось комиссии и повлияло на вердикт. Каков итог — Минги зачислен на первый год фазы сообразительности. Там он и попал в группу Ти, где нашëл ребят, с которыми общается и по сей день. И ярче всех в его сознании отпечатался Юнхо. Странного характера мальчишка, однако невероятно притягательный. В отличие от других, он никогда не пугался сущности Минги и его проблем с агрессией, наоборот, проявлял терпение и по-своему утешал. Сон окончательно и бесповоротно в него влюбился. Невинные и трепетные чувства со взрослением постепенно перетекли во что-то более пылкое и осознанное. А самое главное, что Чон прекрасно понимал, что к нему испытывают, однако дожидался прямого признания, для которого Минги был слишком стеснителен. Момент истины всë же настал. Случился первый поцелуй, начались отношения, в течение которых последовали значительные изменения. Внезапно Юнхо будто подменили. И пары месяцев не прошло, как он начал показывать себя с совершенно другой стороны. Изменились улыбки, взгляд, жесты, поведение. Сон спрашивал у друзей и наставников, изменился ли Чон хоть на сколько нибудь, но для них он оставался всем тем же странным парнишкой со своими тараканами в голове. Он начал чувствовать себя сумасшедшим. Минги такие резкие перемены пугали и настораживали, однако на вопрос «Нравится ли он мне таким?» Сон сам себе отвечал утвердительно. В вечер после тренировки с Сонхва и занятия на стрельбище, Юнхо внезапно стал невероятно тактильным. Ластился подобно кошке, выпрашивал объятия, поцелуи и смотрел слишком особенно, внимательно. Началась тягучая прелюдия, медленная, сладкая. С одной стороны Сона окружило остервенелым желанием продолжить, а с другой ощущением странным и неприятным настолько, что он наконец-то решился спросить. — Юнхо… Подожди, — отрываясь от Чона прохрипел Минги. — Что такое, радость моя? — нарочито обеспокоенно отвечает тот, из-за чего Минги неловко отводит взгляд и сглатывает. — В последнее время ты… Изменился. Я совсем тебя не узнаю, ты будто даже улыбаешься по другому, — взгляд возвращается к лицу Юнхо, абсолютно спокойному и безучастному. Даже румянца на щеках не видно, а в глазах ни капли нежности, один только голод, — я переживаю. — Не думаю, что ты хочешь знать, что происходит со мной. Потерпи, скоро все образуется. Я стану прежним. — Чон мягко целует Ги в уголок губ и отстраняется. Но такой жест совершенно не успокаивает Сона. Наоборот, заставляет бояться, ведь на него начинают смотреть два хищных глаза, белок и радужка которых полностью заливается болотно-зеленым цветом, зрачок угрожающе светится красным. По нижнему и верхнему веку ползут алые прожилки, напоминающие синяки. Минги в страхе не может даже пошевелиться, пока Юнхо растягивается в улыбке. — Кажется, я придумал, как ускорить процесс. Чон берётся за выполнение печати, которую Сон никогда раньше не видел. Кусая губы до крови, тот кое-как выдавливает из себя вопрос. — Юю, что ты делаешь? Почему ты используешь такие опасные знаки? — чем дольше Юнхо делал печать, тем больше ухудшалось состояние Минги. Падал пульс, размывалось зрение, душила паника. — Юнхо, прекрати! — успевает выкрикнуть Сон, прежде чем повалиться на кровать без сознания. Чон с довольным видом оглядывает результат своей работы, берясь за вторую часть печати. Неразборчиво что-то прошептав Минги на ухо, тот делает финальный знак. — И проснешься ты новым. Обещаешь быть послушным и молчать, Минги? Сон распахивает глаза и не успевает толком вдохнуть, как говорит: — Обещаю.

***

Еë фигура застыла в паре шагов. Совон сейчас особенно похожа на скульптуру: никак не двигалась, не моргала, а грудь даже мельком не поднималась за вздохом. — Если вы сейчас же не объяснитесь, мне придется отвести вас в администрацию. Появление наставницы Кан настолько застало напарников врасплох и ввело в ступор, что те практически одновременно раскрыли рты, чтобы попробовать оправдаться, но не смогли из себя ничего выдавить. Совон в ответ на это раздражённо хмыкнула и сложила руки на груди, Хонджун и Сонхва же от внезапности еë движений дëрнулись. — Мне подождать, пока вы придëте в себя? — Пожалуйс… — Ким не успевает договорить. — Мы здесь из-за нашего поручения. — перебивает Пак. — Немного подробнее, — та делает шаг и ловит взгляд Сонхва, отчего ему в моменте кажется, что он смотрит в пасмурное небо, — какое такое поручение требует, чтобы вы влазили в архив агентства, к которому доступ имеют только специальные работники и некоторые наставники? — Это необходимость. Мы нашли очень важную информацию. — Хонджун тоже включается в диалог. — И что вы предлагаете мне с вами делать? — Ничего. — Пак неловко улыбается и косит взгляд на Кима, который уже вовсю пользовался техникой щенячьих глазок. — Мне нужно рассказать об этом Чхве Ханыль. — Не надо! — восклицают они настолько громко, что Совон морщится. — Вам нужно делать то, что она говорит. Иначе будет хуже. Всем. Сонхва улавливает первое чувство, отобразившееся на лице наставницы Кан — печаль. Ханыль отреагировала так же. — Вы тоже что-то знаете? — аккуратно начинает Пак, ожидая того, что Совон начнет увиливать от ответа. — Самую суть. — однако она отвечает прямо. — Я не могу просто быть у вас на поводу. Наставница Кан, эти загадки только мешают сосредоточиться на главном. — Ещё как можешь. В твоëм случае неведение — высшее счастье. Просто сделай так, как тебя просят, и, возможно, тогда от тебя отстанут. Сонхва глубоко вздыхает, стараясь подобрать нужные слова, ведь это может в корне поменять ситуацию. Хонджун неловко переминается с ноги на ногу, предпочитая молчать. — Наставница Кан, вы ведь знаете, что я и Рани Ширин были похищены. Вы знаете, что Карим был убит. Всë крутится вокруг Цветочного Монстра, нашего, — Пак делает особый акцент, — задания. Того, что поручила Чхве Ханыль, или кто-то свыше, понятия не имею! Она отказывается говорить мне полный объем информации, как и вы. Соответственно, я тоже буду утаивать. Лазить по архивам вне наблюдения и контроля. Не знаю ваших целей, но моя единственная — это выполнить поручение во что бы то ни стало. Поэтому искренне прошу вас — не мешайте. — в конце его интонация тускнеет и приобретает жалобный оттенок. Она молча смотрела себе под ноги, потому напарники уже собрались уходить вместе с личным делом Алисы, сделали несколько шагов, но ответ наставницы прервал их. — Сонхва, Ханыль тебе не наврала. Убедись в этом сам и проникни в сознание Сон Минги, тогда я расскажу тебе то, что знаю. Пак оборачивается, однако вместо фигуры Совон его встречает ледяной ветерок, едва коснувшийся шеи и щëк. После вмешательства наставницы Кан и еë исчезновения им ничего не оставалось, кроме как покинуть библиотеку. Ким, несмотря на то, что подобные обстоятельства не подразумевали разговор, старался забалтывать Сонхва, особенно тогда, когда они шли мимо сада Времени. Но от болезненных воспоминаний Пака подобное не уберегло — перед его глазами застыла картинка бездыханного тела, чьё горло обмотали бантом из рыжих волос. Уже на выходе Сонхва нечаянно озвучил свои мысли Хонджуну. — Хочу позвонить маме и собраться с ребятами. — Ты уверен? Если Юнхо и замешан, то ему будет только на руку около нас уши греть. — Не хочу обвинять его раньше времени. Сами мы еще ничего не выяснили. — Ну да, мы… Пак не позволяет Киму договорить, прерывая на полуслове и обнимая так крепко, как только может. — Мне кажется, если бы я один влез во все это, я бы уже с ума сошёл. — Сонхва, прежде чем отстраниться, похлопывает тому по спине. — Спасибо, Хонджун. — Ой… Да чего ты, я всего ничего сделал. Основной вклад в это задание вносишь ты. — Просто твоë нахождение рядом со мной в архиве убеждало меня в том, что разговор с наставницей Кан — реальность, а не очень правдоподобная выдумка. Да и ты недооцениваешь себя, напарник, кто наладил связь с Алисой? — Не за что, Сонхва, не за что, — Хонджун благодарно улыбается, а его глаза в ту же секунду начинают светиться искренней радостью.

***

— Алло, мам, привет! — Доброе утро, сынок. Как ты? Пак решил начать следующее утро с разминки и готовки нормального завтрака, а не как обычно — вода, кусок булки и вперёд. Вероятнее всего, его форма держалась только на недоедании и бесконечном стрессе, от которого всю ночь не спалось, потому сейчас в его сонный глаз отстреливает масло. — Ай, — шипит он, когда капля идеально приземляется на синячок, — готовлю сырники. — Очень вкусно получается, да? Аха-ха, — матушка по-доброму смеётся, наверняка слыша по громкой связи то, как еë сын защищается от масляных нападков. — Я вот жду завтрак тоже, отец твой у плиты старается. — Как ты его туда подпустила? Когда я в последний раз ел то, что он сам приготовил, я, кажется, почти отравился. — Сонхва, прикрываясь крышкой от сковородки, переворачивает сырники. Подгоревшие. — Помню-помню… Криков тогда стояло, конечно. Но сейчас он нашел какой-то рецепт. Еще до того как я проснулась что-то кашеварил, по крайней мере, пахнет вкусно. Ладно, рассказывай мне, что там у тебя происходит. — Слушай, мам, я кое-что спросить хотел. — Сонхва водит лопаткой по сырникам, гоняя их по сковородке. — Меня очень попросили найти одно воспоминание, но я как-то побаиваюсь лезть в чужую голову. Что мне делать? Не будет ли никаких последствий после того, что было? — Нет, с последствиями мы давным давно разобрались. Если очень-очень просят, то лучше попробуй. Но смотри на самого человека, что тебе насчет него подсказывает интуиция. — женщина с обычного будничного тона переключается на более серьезный, холодный. — Если думаешь, что в его голове найдешь что-то страшное или странное, то не стоит лезть в его сознание. Помни о том, что мир, в который ты вторгся, может издеваться над тобой, путать и шокировать. Такова сущность памяти. — А если я знаю, что наткнусь на что-то странное? — Пак решает не говорить «Страшное», чтобы уж совсем не пугать маму. — Продумай пути отхода. Не оставайся с тем человеком тет-а-тет, возьми кого-нибудь ещё. Заранее сделай «А Сикиль», если внутри сознания произнесешь название печати, то тебя оттуда выкинет. Без вариантов. И желательно не ешь часа так за два, тебя с непривычки может вывернуть. — А если не сработает? Что мне тогда делать? — Сонхва начинает кусать губы и внутреннюю сторону щеки. Кто бы знал, что только разговор о предстоящем заставит его переживать. — Сынок, я же сказала, без вариантов. Я на молодости знаешь сколько голов изнутри повидать успела? Меня, между прочим, ещё в университете звали специалистом для расследования убийства. — Чего-чего? — Пак зависает с лопаткой в руках. — Ты мне этого не рассказывала. — Ну, к слову не приходилось просто. Я еще когда лезла в голову законченному психопату убедилась, что «А Сикиль» лучшее, чем можно воспользоваться, а перепробовала я многое, поверь. А еще помни, что близится Инида Пур, печати и мэ ведут себя более непредска…– какой-то стук прерывает еë на полуслове, затем идет протяжное молчание, в ходе которого Сонхва успевает спросить «Мам?» дважды. — Небо моë! Ну что за прелесть, м-м! — Понятно. Мне сбросить самому? — Да-да-да, — с набитым ртом говорит матушка, — а я и не знала, что твой отец умеет готовить меренговый рулет. Всё, пока-пока! Пак прощается и кладет трубку. О фестивале Инида Пур Сонхва редко вспоминал сам, чаще всего это было раз в год, и тогда, когда ему об этом говорила матушка. Она всегда предостерегала, что близ праздника мэ и способности немного сходят с ума. Первая могла бить ключом, да так, что еë некуда деть, но потом вдруг внезапно перестать накапливаться. Вторые же могли работать не так, как нужно. В памяти Пака всплывает наглядный образ: он двенадцатилетний на занятии с Ханыль демонстрировал световую печать, и вместо того, чтобы воссоздать маленькую вспышку, он создал огромный и яркий луч. Первые секунд десять одногруппники и наставница аплодировали, а потом запахло жареным. Потолочные панели нагрелись, а потом начали плавиться. Сонхва старался прервать действие печати, однако без толку. Спрятать руку не получится — либо Пак прожжëт себе ладонь, либо какой-то предмет. Ханыль не сразу поняла ситуацию, потому потолок пострадал гораздо больше, чем мог бы. После этого случая Сонхва научился пользоваться календарëм, где отмечал период фестиваля и в какие дни со своими способностями стоит быть крайне осторожным. Насадив на вилку подгоревший сырник, Пак поднес его к губам и начал обдувать, чтобы попробовать, но в последний момент услышал поворот ключа во входной двери. Сонхва помедлил, пытаясь прикинуть, кто мог вернуться в общежитие. Есан на занятиях, даже если бы и вернулся, то он никогда не открывал дверь так неуверенно: очень много лишних звуков и поворотов не в ту сторону. Кан всегда открывал быстро, даже учитывая то, что перевёрнутый замок им установили не так давно. Возможно, соседка приехала от родителей? Решив проверить, Пак отложил еду. Выйдя в коридор, Сонхва замечает распахнутую входную дверь и ключи, валяющиеся на коврике. — Есан, Мира? Кто тут? — подобрав ключи зовет Пак, однако никто не откликается. Примерно такие же сцены Сонхва наблюдал в страшных фильмах, поэтому он поскорее запихал связку в карман штанов и вышел из секции, воровато оглядываясь. Пульс участился. Снова переспросив и не услышав ответа, Пак отступил и приготовился к тому, чтобы бежать. — Чхве Ханыль совершенно не умеет хранить секреты. Кто же в этом виноват? Сонхва не успевает осознать то, что услышал, как его толкают в спину и в следующую секунду его голова сталкивается с полом. Сознание меркнет. Ненадолго. — Ну чего ты расклеился? Разок тебя ударить и ты уже раскис. Знакомый голос звучал совсем близко с ухом. Привычное звучание окрасилось болезненной хрипотой. — Минги? — сквозь замыленную пелену Пак разглядывает особенно бледный цвет кожи Сона. Как только зрение фокусируется, Сонхва в испуге дëргается и старается отползти, однако когтистые руки хватают его лицо в охапку. — Не совсем. Только тело его. — «Минги» расплывается в широкой улыбке. — Кто ты? Зачем тебе его тело? Почему ты пришёл ко мне? — дрожащим голосом затараторил Сонхва. Дыхание сбилось. Страх током прошиб позвоночник. — Глупые вопросы. Я понимаю, что прошло ещё слишком мало времени, чтобы ты что-то понял, но толика понимания должна присутствовать. Так ведь? Так. — Что я должен понять?! Руки и ноги Пака охватила крупная дрожь, Сонхва постепенно начинал задыхаться. Ощущения становились совсем как в кошмаре, от страха некуда деться, не сбежать ни на секунду. Он повсюду. Играясь, «Минги» проводит когтем по его губе и плотоядно облизывается. — Что Ханыль затеяла двойную игру, и мне это очень не нравится. Из-за еë ошибок будешь страдать не ты, как дóлжно, а твои друзья. Вся семья: мама, папа, брат и так далее по списку. И поверь, то, что они могут умереть не так страшно, есть вещи и похуже. Я пришёл дать небольшое наставление для тебя и неë — не пытайтесь юлить. Первое последствие перед тобой, — «Минги» показывает пальцем на себя. Угрозы. Сонхва впервые сталкивается с ними напрямую. Себя в расход ему пустить не жалко, но только не близких. Пустой взгляд Пак вперивает в свои колени. — Совëнок, я дам тебе большую подсказку. Та печать, что сейчас на Минги, разъедает его голову изнутри. Все структуры сознания. Когнитивную, эмоциональную и волевую. Так и передай наставнице, что все те подсказки, что она хотела найти, скоро будут стëрты. А тебе я поручаю совсем новое задание, — чужие слова иголками впивались в голову, Сонхва хочет раствориться. Не слышать, не чувствовать. Исчезнуть. Страх въелся в кожу и мышцы, потëк по венам, парализовал, — найди сестëр Виардо. На телефон приходит уведомление. Вместе с этим пространство над коленями Пака, куда он смотрел, словно начало течь. Время стало эфемерным. Цвета смешались, а затем разом потемнели, образовав что-то наподобие чёрного четырёхугольника. На нём очень медленно стали проявляться слова.

«Сонхва»

Сонхва не обращает внимание.

«Тебе нужно действовать»

Не хочется.

«Не дай себя сломить»

Спрятаться и зажаться в углу, ожидая, что всë само разрешится.

«Вонзи свои когти»

Сперва похищение, столкновение со смертью. Потом печать, что медленно, но верно забирала его силы, встреча с болезненными воспоминаниями. Слежка. Отравление Хонджуна, состояние Минги, состояние Ширин, ложь Ханыль. Может, все не так уж и плохо? Он пытается, но закапывает себя и других всë глубже в пучину проблем. Возможно, просто стоит принять такое положение дел. Пак смеется над собой — ненадолго же хватило его рвения. Любой другой на его месте справился бы лучше. Уëн, Есан, Хонджун… А ведь у Кима сравнительно жизнь тяжелее чем у него. Тот своими силами пробился в Сибитти, а отец в то же время за человека его не считал. Гнобил, пытался подавить творческий потенциал, применял физическое насилие. Сонхва как сейчас помнит монолог Хонджуна во время их дружбы, от которого он заплакал. Безэмоциональное повествование о пережитом ужасе, который Пак не мог себе даже представить. И он смог пройти через него, будучи ребенком, едва осознавшим себя. Мимолетно вспомнив те события, он ощущает всеобъемлющее чувство вины за то, как он позволил себе поступить со своим первым другом. Вина мешается с удушающим стыдом за то, что он позволил себе такую очевидную слабость. Он обязан бороться и давать отпор. Если же нет, то в чëм тогда смысл? Слова пропадают, пространство перед ним возвращается в норму. Тот словно вынырнул из-под плотной толщи воды и сделал долгожданный вдох. Дрожь немного отступила. Сонхва вскидывает голову и позволяет себе зрительный контакт с тем, кто занял тело Минги. — Совушка взяла себя в руки? Как мило, — «Минги» подмигивает и встает на ноги, в очередной раз смотря на Пака словно на кусок мяса, — Я думаю ты предельно меня понял. А, кстати, я там такой переполох в больнице устроил… — «Я» это кто? Чон Юнхо, или тот, кто постоянно за мной следит? — Пфф, ха-ха-ха! Начал верные вопросы задавать. Быстро учишься. А ты сам как думаешь? Возможно, мы один и тот же человек, или нас больше. — Я прям нарасхват, — Сонхва усмехается и находит в себе силы подняться. — Мне аж завидно. — «Минги» скалится. — Какова роль Ханыль во всëм этом? — Ещё не понял? Глупый вопрос. Давай ещё. — В чём роль Цветочного Монстра? — Ну вот, можешь же, когда хочешь. Давай я отвечу очень загадочно, а ты потом будешь искать в моих словах смысл: «…ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьёт же всякого сына, которого принимает. Если вы терпите наказание, то Бог поступает с вами, как с сынами» — Что ты сейчас..? — в шоке Пак Сонхва заливается кашлем. — Боже. Какие вы иркалльские атеисты чувствительные! Не в каждой культуре вера по закону преследуется. На твоей родине, к слову, можно самому выбирать, во что верить. Сглотнув, Пак опирается на стену, а затем повинуется резко прозвучавшему в его голове голосу Алисы, и тот гласил «Нападай!». Сонхва немедля наносит удар когтями по груди «Минги», который затем скалится и почти что животно рычит, ударяет, но промахивается. Пользуясь появившейся форой, Пак посильнее сжимает кулаки и начинает бить оппонента по лицу. Как только «Минги» валится на пол, Сонхва левой рукой хватается за его горло и сжимает настолько сильно, что капилляры в белках противника лопаются, а затем вонзает два когтя в затылок. Перед глазами мелькает голубая вспышка, Пак ослабляет хватку, однако ничего не происходит. Единственное, что он сейчас ощущает явно, так это то, что его когти что-то выталкивает. — Кхе-хе, думал, что все настолько просто? — «Минги» хрипит и криво улыбается. К этому времени часть синяков и ран регенерировала. — Ты сам напросился, Совëнок. Противник во мгновение поднимается на ноги, рукой хватает Сонхва за шею и швыряет в открытый дверной проём. Пак врезается в стену, а плитка на ней идëт трещинами и осыпается. Кряхтя, он собирает в себе оставшиеся силы. Нетвëрдо встаëт на ноги. В ушах звенит, в глазах мутно. Сонхва озирается и не может определить, где же находится оппонент. Его появление не заставляет себя долго ждать. — Что за избиение младенцев? — «Минги» внезапно бьëт Сонхва в челюсть, а затем поддых, заставляя его давиться воздухом. — Ты не можешь ничего противопоставить этому телу. Если на небе когда-нибудь встретишь Минги, то передай, что в этой жизни он был необычайно хорош. «Минги» продолжает драку с ухмылкой. Колено попадает Паку в живот и тот валится на пол, в глазах одни искры. Сонхва с болезненных стонов срывается на крики, поток избиения не прекращается ни на секунду. Разум под натиском физической боли начинает трещать: внятные мысли сменяются заезженной пластинкой — вопросом «Почему?». В ход идут волчьи когти. Противник рвëт кожу на всех участках, что Пак Сонхва не мог закрыть. Домашняя одежда пропитываются багровым оттенком быстро, кровяные капли окропляют лицо «Минги». Чем больше крови было, тем безумнее становились его взгляд и улыбка. — Ненавижу. Ненавижу-ненавижу-ненавижу! — сквозь слëзы ядовито выкрикивает Сонхва. Пытаясь защититься от ударов когтей он делал себе ещё хуже, потому что видя каждую попытку «Минги» резал кожу куда глубже, медленнее и после не гнушался ковыряться в ранах, издеваясь хлëстом бить по ним позже. Только тогда, когда Пак стал похож на одну большую красную лужу оппонент остановился. «Минги» самозабвенно запрокинул голову, раздался облегчённый выдох, граничащий со стоном. — Правильно, Сонхва, ненавидь, — усмехается, — копи это чувство, и однажды ты сможешь выместить его на ком-нибудь из нас в полной мере. Пак перестает двигаться. Никакого сопротивления, дрожи, биения сердца или дыхания. Прикусив окровавленный коготь, «Минги» склоняется над Сонхва. — Перестарался, что ли? — выгнув бровь невинно спрашивает он, разгиная Пака, что лежал в позе эмбриона, закрыв голову. На удивление, тело поддаётся очень легко. На юношеском лице его встречают остекленевшие глаза. — Да не-е, не может быть. Эй, слабак, ты чего разлëгся? — «Минги» трясет Сонхва за нетронутое плечо, — Реально помер? Ха… Ха-а, ну спасибо, Пак Сонхва. Следующим могу сдохнуть я. Ублюдок! Он пинает тело напоследок, затем отшатывается и хватается за голову. — Нет-нет, Триада не будет меня пытать, мне обязательно помогут… — всë ещë пребывая в растерянности «Минги» решает снова подойти к Сонхва. Наклонившись, он тщательно рассматривает каждый мускул на наличие мимолëтного движения, старается нащупать пульс, но остаётся ни с чем. — Ну нет. Ты ведь просто без сознания. Это я себя накрутил, а тебе хочется просто напасть на меня исподтишка и напуга… — Как ты догадался? — выдавливает из себя Пак, а затем за две секунды складывает «А Сикиль», вскакивает и вонзает всю пятерню в район затылка. — Сейчас и глянем, что там за Триада будет тебя пытать. Голубые вспышки ослепляют, вокруг всë тает, подобно воску свечи. Сонхва оказывается в водовороте масляных красок, что плавно погружают его в недры чужой памяти. Ощущение падения наполняет, странный трепет образовывается в районе груди. Затем всё разом рассеивается, остаётся только неимоверная тяжесть и разочарование. Тоска. Пространство вокруг лихорадочно вибрирует, Сонхва оказывается во тьме, бредëт вперёд, где вдали проглядывается опасно мерцающий огонëк. Чем ближе он подходит, тем больше на него нападают отчаяние и ужас. Вместо прямых нитей, ведущих по памяти, его встречает необъятная сеть, простирающаяся дальше, чем он может себе представить. Голубые нити крепко сплетены с кроваво-красными, только если первые выглядят вполне себе нормально, то вторые подобно паразиту заражают их. Цепляются к здоровым и отравляют, из-за чего голубизна тускнеет, меняет цвет на багровый. — Сонхва, не смей подходить к красным нитям! — женский голос раздаётся из ниоткуда и одновременно повсюду. — Алиса? Это ты? — страх быстро сменяется облегчением, был бы Пак в физическом теле — определенно бы выдохнул. — Я, но у меня мало времени. Тебе нужно идти вдоль голубых нитей, и постараться среди воспоминаний Минги найти фальшивое. Это и станет ключом к его спасению. — Что? Как я должен это понять? — ответа не последовало, — Алиса! — Ты почувствуешь. Прости, мне нужно разобраться с гостем в его теле. Еë голос исчезает. Стараясь не отвлекаться на собственные переживания Сонхва бежит вперëд, вперëд и вперëд не отвлекаясь. Ему встречалось множество летящих на бешеной скорости слов и словосочетаний, а от некоторых даже приходилось уворачиваться, однако развилка, которая должна была появиться — никак не появлялась. От продолжительного бега у него не появлялась отдышка, как по обыкновению, вместо этого чем дальше он продвигался — тем сильнее становились тяжесть и чувство разочарования, глубокой тоски. Вскоре к этому печальному коктейлю добавилось ощущение покинутости. Не понимая, откуда эти чувства взялись, Пак наконец-то нашëл то, что искал. Голубые нити разделились на две совсем тоненькие, что вели в два места. «Кабинет памяти» находился за дверью, и он хранил в себе информацию по критерию времени. Там объединялась кратковременная, оперативная и долговременная память. Другая же развилка вела к образам, голосам, запахам, физическим ощущениям и вкусу — там хранилась информация по критерию органов чувств. Сонхва не медлит, скорее направляется к двери и открывая еë, попадает в помещение, что от и до пропиталось запахом дыма. В отличие от «Кабинета памяти» его матери, здесь встречают не высоченные стеллажи и ящики, а расставленные столы, в стопках на которых лежали книжки, похожие на учебники. Другой угол кабинета горел вместе с воспоминаниями там расположенными. Пака пронизывал дым, от запаха гари не хотелось кашлять, но неимоверно болела голова, словно сгорала не память Минги, а его собственная. Разум кипел, хотелось плакать. В истерике ища среди учебников названия более подозрительные, Сонхва натыкается на «Чон Юнхо. Сон Минги. Пак Сонхва. Впервые расколотый». Открыв учебник, Сонхва быстро погружается в воспоминание. — Юнхо, Юнхо! — Минги в рыданиях приникает к коленям Чона, — Мне очень плохо. У меня очень болит голова, всë горит, пожалуйста, я больше так не могу, — Сон обнимает его ногу и сотрясается в плаче. — Тебе нужно терпеть и слушаться. Ты же мне пообещал, помнишь? — Юнхо кладëт руку ему на макушку и успокаивающе поглаживает. — Помню, — всхлип, — я помню. Но это очень больно, я не выдерживаю! Я чувствую, будто бы я могу использовать раскол. — Спасение — есть пик боли, прими его. К тому же, нам сейчас нужно хотя бы немножко заставить Ханыль понервничать, нужны будут твои силы. Она ведёт двойную игру. — Мм… — морщится от головной боли Минги, — а как мы это сделаем? — Мы должны устроить спектакль. Якобы я бедная овечка, а ты мой волк, который обезумел и старается убить меня. — Да я бы нико… — Я знаю. Не перебивай меня. — Юнхо хватает Минги за волосы, отдергивая от своего колена, а затем хлëстко бьëт по губам. На лице Сона появляются новые дорожки слëз. — Наша наставница старается всячески сократить объëм страданий, причиняемых Сонхва. Этого делать ни в коем случае нельзя, он обязан получить сполна, а она должна курировать этот процесс. Поэтому мы заставим их обоих понервничать, потому что в этом будешь участвовать ты. Ханыль наверняка расскажет ему, что я связан с цветочным монстром. Он удивится, не поверит, будет опустошен. Однако такой эффект куда слабее, нежели чем сохрани мы эту тайну дольше, и я успел бы сблизиться с ним. — Сблизиться? — Минги осторожно поднимает заплаканные глаза на Юнхо, а тот в свою очередь улыбается. — Не так, как с тобой. Поверь, что бы ни происходило, как бы тебе ни было больно, ты останешься моим единственным. — глаза Чона меняются на хищные, болотным цветом окрашиваются белки и радужка, а зрачки красного цвета, при взгляде на распухшие губы Сон Минги расширяются. Юнхо наклоняется и глубоко целует Сона, а тот в свою очередь активно отвечает, будто бы в этом поцелуе был глоток воздуха. Закончив, Юнхо проговаривает: — Можешь начинать бить меня прямо здесь, затем нам нужно перейти на улицу и собрать толпу. — Чон целует Ги в лоб, и начинает складывать печать, — Теряй рассудок. Воспоминание идёт рябью. Теперь Сонхва, будучи свидетелем этого воспоминания, мог разглядеть только урывки. Меньшинство ударов, что метаморф нанëс Юнхо в драке, а затем себя, старающегося остановить это безумие. Выйдя из воспоминания, Пак повторно прогоняет то, что увидел. Помимо жалости и омерзения от представшей перед ним сцены никакой фальши не чувствовалось, наоборот, на прошедшие события все очень хорошо накладывалось. Сонхва запоминает важные детали, но откладывает их осмысление на потом. Пока огонь совсем не распространился, Пак бежал прямо в дым и выносил оттуда стопки учебников, складывая их в нетронутое пламенем место. Некоторые воспоминания пострадали, другие же остались в золе и пепле. Он чувствовал себя обязанным уберечь как можно больше. Просмотрев ещё около десяти воспоминаний, Пак постепенно начинал сходить с ума. Ту самую фальшь, о которой говорила Алиса, не получалось обнаружить ни в какую, а горение всё не прекращалось. Ещё немного и пламя достанет и до него самого. Перерывая все книжки в очередной раз, он натыкается на экземпляр без автора, с одним только названием — «Возмездие». Провалившись, Сонхва накрывает чувство дежавю, потому что окружение было из первого воспоминания. Та же одежда на Юнхо и Минги, однако теперь они находились в разных положениях. Сон вызывающе расселся на кресле, ноги широко раздвинуты, поза расслабленная, но в мимике читается напряжение. Чон сидел напротив его коленей и плакал, часто облизывал губы и произносил только одно слово. — Пожалуйста. — Проваливай. С глаз моих долой. — нахмурившись проговорил Ги. — Пожалуйста, Минги. Мне больно тебя отпускать, я… — Мне плевать. Прочь отсюда, забудь где я живу и как выгляжу, — Сон заговорил на повышенной интонации, ещё через две секунды он ногой отпихивал Чона, что не желал уходить и отстраняться. Фальшь. Это воспоминание — не настоящее. Вопреки ожидаемому, Юнхо подорвался с места и подошёл к Сонхва, сияя алыми зрачками. — Не ожидал, что ты сюда заберешься, и всë таки поздравляю, ты немного отсрочил участь своего друга. — Чон широко улыбается, Пак в это время сходит с ума от чувства нависающей опасности, — Но это не всё. Чтобы уберечь Минги от вегетативного состояния, тебе необходимо ответить на вопрос: чего так сильно желает Чон Уëн? Рот Юнхо начал рваться, а кожа слезать с тела. Через пару секунд перед Сонхва стоял не его одногруппник, не друг, а самый настоящий монстр. Покров его своим видом был похож на листья, только цвета слоновой кости, а всë его искажённое превращением тело покрывали огромные красные жилы, по которым циркулировала жидкость. Хищные глаза сильно впали в увеличившийся череп. Превратившись, монстр завопил, обнажив клыки. — А Сикиль! — отшатываясь от существа закричал Сонхва, и чужая память в ту же секунду выплюнула его в реальность.

Боль.

Пак Сонхва распахивает глаза и сразу же заливается лающим кашлем. Выдернув когти из чужого затылка, он так же продолжает выплевывать лёгкие. Вокруг ярко. Чересчур. Кое-как сориентировавшись в пространстве, Сонхва понимает, что находится в постели, правая рука подключена к капельнице, а ещё рядом, на низкой тумбе находилась вода. Еле дотянувшись до заветной жидкости, Пак начинает жадно еë поглощать. Кашель относительно сходит на нет, и теперь его внимание переключается на колюще-режущую боль во всей левой половине тела. Болело всё, от плеча до кончиков пальцев на ноге. Сдëрнув простыню, он обнаруживает себя в больничной сорочке, а от бедра и вплоть до щиколотки тянулся бинт, в некоторых местах кровавый. То же самое на руке и… — Ай! — Сонхва не нарочно задевает бок, от болезненности ощущений выступают слезы, Пак прикусывает щеку, подавляя вскрик. Больничная палата. Минги лежал на койке рядом, которую, судя по всему, нарочно пододвинули ближе, дабы не разрывать созданную связь. Заметив пять постепенно затягивающихся ранок на его шее, Сонхва перевёл взгляд на совиные когти. Осознание. — Я сделал это? — шепчет он, и в голове восстанавливается полноценная картина. Дверь в палату распахивается. Внутрь заходит серьезный мужчина-врач, медсестра и кое-кто очень знакомый в полицейской форме. Сердце пропускает удар. — Сонхва, как твоё самочувствие? — непринужденно узнаёт врач, становясь рядом с койкой. — Сколько я был в отключке? Что произошло? Как я тут оказался? — Помедленнее, не переживай, лейтенант ответит на все твои вопросы. Сперва ты. — Как после мясорубки, — на грани с грубостью выдавливает из себя Пак и сразу же жалеет об этом — стоило минимально напрячься, как на сорочке проступает кровяная роса. Медсестра что-то агрессивно шепчет врачу, смотря на Сонхва, тот ей кивает, после чего она пулей вылетает из помещения. Хмурясь от боли и непонимания, Пак переводит свой взгляд на лейтенанта. — Лейтенант, у вас пять минут. Далее Сонхва отправляется на перевязку. Врач отправляется следом за медсестрой и закрывает дверь. — Давненько мы не виделись, правда? — Кристиан Ю насмешливо приподнимает брови. — Спешу ответить на твои вопросы: ты здесь два дня, произошло то, что твои друзья нашли тебя в луже собственной крови в общежитии. Ты умирал. Вся твоя мэ тратилась не на регенерацию, а на потрошение памяти этого молодого человека. Не буду спрашивать, как пациент в коме вообще сбежал из больницы, чуть не убил тебя и зачем тебе понадобилась его память… Спасибо, что сотрудники скорой вовремя осознали, что нельзя прерывать контакт. Как попал сюда? На каталке скорой помощи и сразу на переливание. В сумме на твое тело нанесено около ста тридцати рваных ран. Швов… Много. Лейтенант делает паузу. Сонхва молча закрывает руками лицо. — Не знаю, почему наша вторая встреча состоялась в ещё более ужасных условиях, но… У меня для тебя плохие новости. Так как твои родители и ты проигнорировали повестку на допрос, в первую очередь после твоего становления на ноги ты отправляешься в полицейский участок. Внутри оглушающая пустота. Пак Сонхва бесшумно плачет.