Forever young

      Джисон стоит напротив стерильно белой двери в Больничное крыло, тщетно вглядываясь в каждую трещинку в надежде найти там ответы на все свои вопросы. Минхо привели сюда около часа назад, из которых сорок минут тут топчется Хан, не в силах решиться и толкнуть ладонью дверь, которая, по ощущениям, зафиксирована заклинанием вечного приклеивания.       Ему стыдно, и это чувство настолько отравляет внутренности, что ещё секунда и он вырвет их голыми руками, лишь бы больше не ощущать невыносимое жжение во всём теле. Даже наказание от Макгонагалл не помогло с этим справиться. Она всего лишь заставила их убрать птичий корм, а сама ушла, пообещав, что проверит их через несколько часов. Феликс попытался приободрить его шутками, но Джисон чувствовал себя настолько подавлено, что Ли сам отправил его сюда, даже не догадываясь, что у друга совершенно нет сил, чтобы переступить порог их лазарета.       Магия не должна причинять боль. Это противоречит её сути, отравляет того, кто колдует и обрекает на страдания, которые в будущем могут расщепить душу, и тогда Джисон точно потеряет самого себя в бесконечной тьме. Слизеринцы заслужили издёвки, подтрунивания и даже обидные обзывательства за всё своё высокомерие. Но никто не заслуживает публичной физической травли.       В глазах до сих пор стоит бесцветный взгляд Минхо. Он не осуждал, как Хёнджин, не боялся, как эти глупые пищащие девчонки, и не злился, как профессор Макгонагалл. Он просто стоял и смотрел прямо в глаза, как смотрят в собственное отражение, зная, что ничего нового там не видно. В Джисоне он видит вечно озлобленного подростка с высоким самомнением, о чём не раз высказывался Хван, а сам Ли кивал, молча соглашаясь.       Хану не нравится эта безнадёга, замершая в глазах блондина. Он не хочет, чтобы в нём видели болвана, возомнившего себя лучше других, потому что он не такой. Его душа состоит из светлого сострадания, преданности и чувства справедливости. У Хана, как и у всякого гриффиндорца, храброе сердце. Он никогда не нападает на тех, кто слабее, а Минхо показал себя именно так. Ли терпел, пока над ним издевались, ждал конца и молчал даже тогда, когда одна из птиц угодила ему прямо в глаз. И это, пожалуй, самая отвратительная черта слизеринцев, по мнению Джисона. В нём бьётся ключ отвращения вперемешку с чувством вины, потому что Минхо, как и все представители змеиного факультета, не видят в нём того, кем он является. И Хан не был бы собой, если бы не попытался доказать обратное. Эти извинения нужны, в первую очередь, ему самому, но извиняться не хочется до скрипа зубов. Только не перед высокомерным аристократом. Только не перед Ли Минхо, который выводит из себя самим фактом своего существования.       Парень не знает, выиграл он или проиграл борьбу с самим собой, но решает не думать об этом, иначе так и не переступит порог, который вдруг стал высотой с самую высокую гору. Он делает шаг вперёд и уже собирается толкнуть дверь, как кто-то с той стороны опережает его, и Джисону приходиться отскочить в сторону, чтобы не получить по лицу. Девушка с белой косынкой на русых кудрявых волосах испуганно хватается за сердце и чуть не роняет склянку с зельем, которую вовремя подхватывает Хан.       — Прости, что напугал, — нервно улыбается Джисон, протягивая прохладную склянку медсестре.       Перед ней извиняться легко. Слова слетают с губ так естественно, и парню кажется, что сорокаминутный застой — ерунда, чтобы просто потянуть время. Становится не так тошно, и он чувствует внезапный прилив сил.       — Ничего страшного, — мягко улыбается Помфри. — Ты чего тут стоишь?       — Пришёл навестить пациента.       — Но здесь всего один студент, — сводит брови к переносице та.       — Ну, вот я и к нему, — подтверждает Джисон и тормозит, когда проход ему перекрывает тонкая женская рука.       Хан делает шаг назад сразу же, хотя на то, чтобы шагнуть вперёд, он решался почти целый час. Недоумённый взгляд встречается с решительным, чуть виноватым, но говорящим о том, что она его не пропустит, пусть и не хочет препятствовать.       — Что-то не так? — спрашивает Джисон.       — Я понимаю, что вы с друзьями недолюбливаете ребят со Слизерина, — осторожно начинает Помфри. — И я правда знаю, каково это, но ему и так неплохо досталось, и я не пущу тебя туда, чтобы ты продолжил начатое.       Слова бьют прямо в цель, пусть у девушки нет намерения ранить. Джисону было плевать, пока его ненавидели слизеринцы. Но ему не плевать на то, что даже такой светлый человек, как Помфри, думает о нём в плохом ключе. Она опускает руку, когда видит выражение лица подростка, но с места не двигается.       — Я пришёл просто извиниться, — признаётся Хан. — Честное слово.       — А если Минхо не примет твои извинения?       — Уйду, — слетает с губ прежде, чем он успевает подумать.       Ему даже в голову не приходит то, что Минхо может проигнорировать его извинения. И это странно, потому что, скорее всего, именно так он и поступит, но воспалённый чувством стыда и собственной важности мозг отказывался думать в этом ключе. Вся неуверенность в своей затее, что была с ним весь прошлый час, снова появляется, словно феникс, возрождающийся из пепла всю свою жизнь. Мозг думает, что Минхо заслужил то, что с ним произошло, потому что сам выбрал бездействие. А сердце, переполненное добротой и состраданием, твердит, что это низкий поступок, на который бы решился только слизеринец, которых Хан презирает. Джисон хочет уйти, провалиться сквозь землю под внимательным взглядом Помфри или хотя бы снова что-то натворить, чтобы забить голову чем-то другим, но стоит на месте, ожидая вердикта, потому что не трус. И потому что держит своё слово, пусть и дал его самому себе.       — Хорошо, — спустя долгую минуту отвечает девушка. — Можешь идти.       — Спасибо.       — И учти, что я тебе доверяю, — бросает ему в спину Помфри. — Не подорви моё доверие.       Доверие хрупкое, словно хрусталь. Одно неосторожное движение — и всё то, что выстраивалось годами, разобьётся на миллион осколков. Джисон серьёзно кивает и проходит внутрь, где, несмотря на холодную осень, окно открыто настежь.       Койки стоят в два ряда аккуратно заправленные белыми, пахнущими лавандой, простынями. Хан проходит дальше мимо стола с медицинскими инструментами и нарочно шоркает ногами, когда видит, что на койке в самом углу комнаты расположился Минхо спиной к двери. На резкий противный звук Ли никак не реагирует, что не удивляет Джисона.       Слова испаряются в ту самую секунду, как парень замирает у кровати, наблюдая за тем, как однокурсник скрещивает руки на груди, переворачиваясь на спину. Его волосы, обычно идеально уложенные, сейчас находятся в лёгком беспорядке, но даже эта небрежность не портит его, а придаёт своеобразное очарование. Сейчас он похож не на надменного аристократа, а на обычного подростка с синяками под глазами, которые чётко видны на бледной коже, и с царапинами по всему лицу и рукам. Даже во взгляде впервые проскальзывает эмоция, сильно похожая на отголосок удивления, что Хан принимает за хороший знак.       — Из аристократов в пираты? — хмыкает Джисон, замечая марлевую повязку на глазе.       Ли ожидаемо игнорирует его, даже не удостоив мимолётным взглядом.       — Птички язык откусили? — предпринимает ещё одну попытку Хан и запрыгивает на койку с ногами, как обычно делает с друзьями. — Ты так и будешь молчать?       Минхо медленно поворачивает голову, выразительно глядя на то, как Джисон закинул ноги в кроссовках на чистую простынь, а после смотрит прямо в глаза, едва дёргая бровью. И чёрт знает, что это значит. Хан никогда не владел способностью читать мысли. Да он и свои не может удержать в себе, что уж говорить о чужих. Не желая сдаваться, парень принимает молчаливое предложение поиграть в гляделки и придвигается чуть ближе для удобства, чтобы ненароком не свалиться с кровати. Ли остро реагирует на это движение. Он, стоит гриффиндорцу шевельнуться, отодвигается дальше, сползая на самый край, будто лишняя секунда рядом способна отравить его.       — Обижаешься? — спрашивает Хан голосом, в котором если не сожаление, то вина точно.       Взгляд Минхо меняется. Он перестаёт предпринимать попытки создать между ними расстояние и тоже садится, случайно задевая коленкой чужую. Но всё так же молчит. Говорит одними глазами, не заботясь о том, что Джисон этого языка не знает. Хранит секреты на самой поверхности, пока в сердце бушует шторм, напрочь сносящий все предубеждения и стирая в порошок пресловутую слизеринскую гордость.       Потому что гордость — это не только забота о своём достоинстве и о своём имидже. Это также умение переступать через себя, прислушиваться и учиться делать правильные выборы, чтобы по-настоящему гордиться собой, а не делать вид, прячась за множеством масок.       — Нет, — произносит на выдохе Минхо, чем пугает Джисона.       — Это ты на какой из моих вопросов ответил? — мигом оживляется Хан, хватаясь за шанс разговорить Ли.       Минхо дёргает уголком рта, и в карих глазах мелькает лукавство, которого там отродясь не было.       — Тебе можно только одно слово в день говорить?       — Нет.       — Ты ничего, кроме «нет», не знаешь?       — Нет.       Теперь Джисону не кажется. У него действительно дёргается глаз. От Минхо невозможно добиться ответа, а время идёт, и если Макгонагалл придёт, а его в Большом зале нет, то он точно отправится в совятню с лопатой наперевес.       — Понятно, — делает вывод Хан. — Издеваешься.       Ли жмёт плечами в ответ и замирает, словно ждёт чего-то ещё. Джисон встаёт с койки под жалобный скрип пружин, когда снаружи доносятся чьи-то голоса, и только сейчас вспоминает, зачем пришёл.       — Извини, — улыбается натянуто, потому что знает, что это ничего не изменит. — Это должна была быть безобидная шутка, а вышло всё просто ужасно. Я не хотел делать из тебя пирата.       Минхо кивает, показывая, что услышал.       — Простишь?       Блондин в ответ пожимает плечами.       — Учти, что я не отстану, пока ты не скажешь, что прощаешь меня, — грозится Хан, понятия не имея, что этим Минхо он шантажировать не сможет.       В Больничное крыло заходит Помфри, сканируя двух подростков подозрительным взглядом, будто ожидала увидеть здесь погром и разбитые лица. Хан широко улыбается ей и салютует двумя пальцами, шустро огибая девушку, когда стрелка часов убегает далеко вперёд.       — Выздоравливай, пират! — уже на выходе кричит он и шумно захлопывает за собой дверь.       Минхо моргает несколько раз и отмирает только тогда, когда слышит оглушительный хлопок, возвращающий его в реальность. Кажется, что он даже не дышал, пока рядом находился тот, от кого сердцебиение учащается, а на лицо лезет глупая улыбка, которую он сдерживает изо всех сил. Атмосфера, царившая между ними эти жалкие несколько минут, растворяется, словно её и не было, и Ли, как самому заядлому наркоману, этого катастрофически мало.       Джисон бежит прочь от лазарета, перепрыгивая через одну ступеньку. Подумать только, туда он шёл целых сорок минут, останавливаясь всякий раз, когда до цели оставалось всё меньше и меньше, а обратно бежит так, как если бы за ним летела стая летучих мышей с их острыми, как бритва, клыками. Минхо странный, как самая непонятная в мире головоломка, с которыми у Хана с детства были большие проблемы. Он одновременно и далеко, и близко, как луна к солнцу, как звёзды друг к другу и как торнадо к человеку. Молчит, словно хранит всевозможные секреты. Говорит односложно, делая одолжение, но в глазах совсем не усталость от шумного гриффиндорца. Там то, что Хану совершенно незнакомо. Парень думал, что извинения помогут загладить вину и утихомирить внезапно проснувшийся голос совести, но вместо ожидаемого спокойствия получил очередную тысячу вопросов.       — Ну и хрен с ним, — говорит самому себе, пытаясь отдышаться после забега до Большого Зала, где дверь плотно закрыта.       Надеясь на то, что Макгонагалл ещё не приходила проверять их, Джисон распахивает двери и, не позволяя себе передумать, забегает внутрь, пугая всех присутствующих. Феликс, ползающий под столом в поисках оставшегося птичьего корма, больно бьётся головой о деревянную поверхность, когда слышит внезапный грохот. Чанбин с Чонином тоже испуганно шарахаются в стороны, но, стоит им увидеть, кто пришёл, как тут же расслабляются.       — Ты дебил? — мычит от боли Феликс, хватаясь за голову.       — Я уже подумал, что это Макгонагалл пришла, — говорит Чонин.       — Почему вы всё ещё ползаете по полу? — упирает руки в бока Хан. — За этот час могли бы уже попросить кого-нибудь убрать здесь всё заклинанием.       — Тебе оставили, — хмыкает Феликс, отряхивая брюки от пыли. — Ну что, покаялся в грехах перед молчуном?       — Он жив хоть? — спрашивает Чанбин, устало вздыхая.       Джисон нехотя опускается на корточки, чтобы собрать часть пшена, пока друзья пытливо смотрят на него, нагло отлынивая от отработки, на которую и без того потратили уже целый час, а к концу так и не приблизились.       — Одноглазый ходит, — усмехается Хан. — Скорее всего, напросился остаться в Больничном крыле, чтобы не идти на уроки завтра.       — Да забей, — говорит ему Феликс, когда Джисон слишком увлекается сбором семян.       Словно хочет занять руки и разум хоть чем-то, чтобы не вспоминать отголоски тяжёлого взгляда Минхо, который не сводил с него глаз всё то короткое время, что Джисон провёл в палате.       — Скоро мелкая придёт с палочкой, — поясняет он, видя вопросительное выражение, застывшее на лице Хана. — Надеюсь, наш крысёныш не ложится спать в восемь, как все пай-мальчики.       Обращаться к Сынмину за помощью всё ещё не хочется. Как минимум потому, что Феликс презирает людей, подобных ему. К тому же Ким — тёмная лошадка, которая каким-то образом знает всё, что происходит даже за пределами Хогвартса. И если слухи можно услышать краем уха, то откуда он знает о тайных ходах, о которых никто, кроме четверых гриффиндорцев, не знает, Ли никак не может понять. Следил за ними? Это невозможно, потому что они всегда предельно осторожны и тщательно осматривают коридоры, прежде чем воспользоваться проходом. Голова начинает болеть с каждым разом всё сильнее, когда Феликс пытается разгадать Сынмина, как загадку, в которой нужно использовать мозги на все сто процентов. А думать Ли хоть и умеет, но прибегает к этому крайне редко, иначе это приведёт к масштабной катастрофе. Проще действовать сразу, чем продумывать каждый свой шаг и накручивать себя до такой степени, что становится поздно что-либо делать. Таков девиз каждого уважающего себя гриффиндорца.       — С чего ты вообще взял, что он знает о студентах в Запретном лесу?       — С того, что он знает о тайных ходах, — напоминает Феликс.       Люди, подобные Сынмину, не живут своей жизнью, создавая впечатления и воспоминания, к которым потом возвращаешься, как к чему-то приятному. Они предпочитают проживать чужие моменты, потому что только так могут получить хотя бы каплю счастья, в котором так отчаянно нуждаются. Ким ведёт себя высокомерно, но если присмотреться, то можно разглядеть напуганного неизвестностью мальчишку, который боится застрять в пучине вечного одиночества.       Двери в который раз открываются, и парни, как по команде, спешат вернуться к работе, думая, что теперь это точно Минерва, но вместо привычной остроконечной шляпы и строгого взгляда они видят хамоватую ухмылку Хёнджина и вечно холодные колючие глаза, в которых, кроме злости и отвращения, ничего нет.       Хван медленно проходит в центр зала, засунув руки в карманы свободных брюк. Он молчит, но внутри Феликса всё закипает, когда он ловит на себе раздражающий взгляд свысока. Ли быстро поднимается с пола и впервые ждёт декана с нетерпением, чтобы та наказала Хёнджина за то, что в который раз ослушался её приказа не приближаться к Феликсу.       — Чё забыл тут? — спрашивает Ли, обращая на себя внимание Принца.       — Жалкое зрелище, — протягивает Хван, игнорируя вопрос брюнета. — Ползаете по полу, подобно маглам.       — А у самого давно руки перестали чистящим средством вонять?       Щека Хёнджина дёргается и его взгляд фокусируется на неугомонном гриффиндорце. Так смотрят на надоедливую букашку, которая жужжит над ухом, мешая спокойно заниматься своими делами. Пожалуй, это одна из самых ярких эмоций, которые Хван когда-либо показывал.       — Зачем ты пришёл? — спокойным, слегка усталым голосом спрашивает Чонин.       — Поговорить с братишкой, — уже менее язвительно отвечает Хёнджин, теряя всякий интерес к друзьям Яна.       — Я занят.       Слизеринец задумчиво опускает взгляд, взвешивая уже давно принятое решение. Он с сомнением вперемешку с нежеланием здесь находится, смотрит на троих парней, а после снова на Чонина, копирующего его безразличный взгляд, чтобы не показать надежду. Хван думает ещё долгую минуту, а после быстро, чтобы не передумать, вынимает палочку из внутреннего кармана мантии и одним взмахом убирает остатки пшена в подготовленное для этого ведро.       — Теперь нет, — констатирует он. — Поговорим?       — Ладно, — всё так же безэмоционально соглашается Чонин.       — Наедине, — с нажимом произносит Хёнджин.       А у Феликса грёбаное чувство дежавю от развернувшейся сцены. Снова он чувствует холод, исходящий от Хёнджина, но почему-то избегающий замершего напротив Чонина. Снова ловит запутавшийся и перепуганный взгляд рыжеволосого, у которого в памяти до сих пор сцена пыток, а мышцы жалобно ноют от малейшего воспоминания о Круциатусе. Но только теперь они не в вагоне поезда, рядом нет Минхо, а от Яна исходит флёр скупой надежды на то, что ему удастся склеить осколки своей семьи, а не сбежать и оставить всё в тёмном, наполненном страданиями и страхом, прошлом.       — Чонин? — зовёт Джисон, обеспокоенно переглядываясь с Чанбином.       Хёнджин выжидающе смотрит на брата. Не пытается заставить остаться, но и не позволяет уйти, пригвождая того к месту одним взглядом.       — Всё нормально, — сдаётся Ян.       Потому что не может по-другому. Потому что, какой бы ужасной ни была семья, без неё ещё сложнее, чем с ней.       — Выйдите, — не просит, приказывает Хван.       В любой другой момент Феликс обязательно бы осадил его за тон, оскорбил бы всеми известными ему ругательствами, но ради Чонина прикусывает язык. Чувствует, что ему нужен этот разговор, чтобы перестать слоняться в вечных догадках.       Хёнджин только сейчас понимает, как сильно напряжён. Стоит компании выйти и оставить их наедине, как дышать становится в стократ легче. Перед ним теперь не три раздражающих объекта, на которые даже смотреть не хочется, а всего лишь Чонин, сохраняющий между ними толстую стену из льда, которую Хёнджин хочет растопить. Только проблема в том, что для этого нужен огонь, когда в самом Хване сплошной лёд и нет даже намёка на тепло.       — О чём ты хотел поговорить? — голос Чонина доносится, как через толщу воды.       — О том же, о чём и в поезде.       — Мне казалось, что я всё тебе сказал.       Хёнджин поднимает взгляд и смотрит в лицо брата, являющееся копией отца. Тот же нос, линия подбородка, цвет волос. Чонин — отражение Хвана старшего во всём, за исключением глаз. У отца они наполненные злобой ко всему на свете, в то время как у его сына там плещется доброта со вселенской нежностью, которую хозяин семейства ошибочно принимает за слабость. После побега младшего отпрыска Хёнджин каждый вечер слушал причитания отца о том, что Ян предатель. Он предал свою кровь, свой род, опозорил своей выходкой всю семью. Весь месяц летних каникул Хвану тщательно вбивали в голову, что теперь вся надежда осталась только на него. И он злился. Очень злился на Чонина за то, что поступил так опрометчиво лишь из-за факта помолвки, когда его старшие брат с сестрой приняли свою участь, как должное. Взращивал в себе ненависть к мальчишке, с которым когда-то жили в одной комнате и разрисовывали скучные учебники по французскому втайне от взрослых.       А потом Йеджи рассказала ему про непростительное заклятье, о котором отец намеренно умолчал. Хёнджин никогда ему не перечил, был тем сыном, которым его хотели видеть все, и готовился стать наследником рода Хван, когда придёт время. Но что-то в тот день в нём надломилось. Словно от айсберга, в центре которого размеренно бьётся сердце, откололась внушительная часть. Та часть, что беспрекословно доверяла родителю.       Почему Чонина так сурово наказали, когда самого Хёнджина лелеяли и сдували с него пылинки? Почему брат выбрал семью друга, а не собственную, где, как он думал, ко всем относятся одинаково? Почему отказался от роскоши и заклеймил себя? Хван полагал, что виной тому Феликс и его отец-предатель, но теперь все догадки и противоречия смешались между собой во что-то непонятное. А Хёнджин не любит, когда чего-то не понимает.       — Ты отдалился, — констатирует Хёнджин.       — Мы никогда и не общались в школе, — напоминает Чонин.       — Общались, но я сейчас не про то, что из-за твоих дружков-идиотов ты отказался от семьи.       — Они тоже моя семья, — возражает Чонин, и Хёнджин удивляется, почему он не слышит, как он покрывается толстой коркой льда.       — С Йеджи ты ведёшь себя как обычно, — ускользает змеёй от неприятных слов Хван. — А меня ты избегаешь. Почему?       Чонин моргает один раз, затем второй. На третий он шумно сглатывает и уводит взгляд в сторону, чтобы спрятать удивление. Хёнджин не отличается тактичностью и эмпатией. Свою любовь, чёрствую, как засохшая корка хлеба, он неумело проявляет только по отношению к своей двойняшке, чувствуя с ней неосязаемую связь, нитью которой связаны их души. Ян с детства пытался заслужить каплю заботы от старшего брата, но Хван всё время отталкивал его своим льдом. Тогда он решил для самого себя, что Хёнджин не способен на эмоции, как все нормальные люди. Но сейчас обычный вопрос выбивает из привычной колеи, заставляя чувствовать нотки… стыда?       — Думаешь, что я поступлю так же, как отец? — предполагает Хван, когда не получает ответа. — Ошибаешься.       — Разве?       Хочешь быть сильным — не чувствуй.       Эти слова, написанные каллиграфическим почерком одного из основателей рода Хван, отпечатаны в сознании Хёнджина, как мантра. Быть сильным — значит прятать все свои чувства так далеко, чтобы никто не мог разглядеть их. Любовь, сострадание, доброта и привязанность делают человека слабым. Заставляют идти на необдуманные поступки, отходить от плана и подставлять себя под удар. Эмоции мешают думать, а это умение слишком важно, чтобы так просто отказываться.       Но остаться в одиночестве, знать, что тебя ненавидят и безоговорочно выберут план, а не тебя, ранит. Не как заклинание, удар или ожог. Осознание своей ничтожности убивает, как пропитанная ядом бумага, о которую можно случайно порезаться.       Глупая, бессмысленная смерть, но такая мучительная.       Хёнджин кусает губы до красных отметин, борется с комом в горле, чтобы сказать то, что должен. Не чувствует сердцем, потому что оно давно перестало биться ради кого-то, а размышляет головой, где нет места сентиментальности.       — Ты всё ещё часть моей семьи, а ей я никогда не наврежу, — говорит через силу после затяжного молчания.       — Я не хочу быть семьёй с ним.       — Моя семья — не он.       Семья — люди, которые тебя ждут. Отец с его женой растили Хёнджина только для того, чтобы воспитать достойного наследника. Им было не важно, каким человеком он вырастет, чем будет увлекаться, чего бояться и кого любить. Их главной целью было убить все чувства в Хване, чтобы те не мешали стать тем, кем является его отец. Йеджи и Чонин словно лучи солнца, пробивающиеся сквозь серые тучи. Слабые, полные надежды и нежелания мириться с традициями. Хёнджин ещё много лет назад знал, что такие, как они, не живут, а выживают. Их он не просто хочет, а обязан защищать, даже если это проявление слабости. Они те, кто ждут его. Они его настоящая семья.       — А кто тогда? — спокойно спрашивает Чонин, когда в груди сердце сбивается с привычного ритма.       — Йеджи, — без запинки отвечает Хёнджин. — И ты.       Братья смотрят друг на друга так, словно это сказал не Хван, а кто-то третий. Хёнджину мерзко, потому что никогда прежде он не произносил что-то подобное. Чонину непонятно, потому что непривычно слышать такое от старшего искренне, без подводных камней.       — Ты что-то хочешь от меня? — недоверчиво спрашивает он.       — Только чтобы ты понял, что я тебе не враг.       — И всё?       — И чтобы моя семья не раскололась.       Хван позволяет искренности на секунду сместить рациональность, чтобы показать Яну, что он не врёт. Чонин смотрит и анализирует всё, что бросается в глаза. Впервые братья поменялись ролями, и теперь Хёнджин позволяет вести сердцу, а Чонин прислушивается к голосу разума, чтобы найти для себя выгоду в редкой сговорчивости старшего брата.       — Хорошо, — кивает он.       Одно-единственное слово выступает в роли спасительного кинжала, который перерезает толстую верёвку, к которой привязан тяжёлый камень, тянущий ко дну.       — Но если действительно хочешь стать семьёй, то оставь моих друзей в покое.       Верёвка оборачивается прочной цепью, о которое ломается тонкое лезвие. В семье не ставят условий. В семье выбирают друг друга, а не кого-то ещё. А Хёнджина не выбрали. И теперь, вместо приятного тягучего чувства привязанности, на него снова надвигается ледяная лавина из ненависти. Она накрывает с головой, перекрывает дыхание и заполняет собой всю душу. Но почему-то продолжает обходить рыжеволосого парня стороной.       — И тогда ты перестанешь делать вид, что меня не существует? — спрашивает ледяным тоном, в котором больше нет эмоций.       — Да, — поспешно соглашается Чонин, когда до него доходит, как именно это звучит.       — Не люблю, когда мне врут.       — Я не вру.       — Но больше вранья я терпеть не могу, когда мной пытаются так безвкусно манипулировать, — продолжает Хёнджин так, будто слова Чонина — пустышка.       От злости ему самому становится холодно, и он медленно оборачивается, чтобы уйти как можно дальше, пока не потерял контроль и не начал трястись от чистейшего гнева. Кончики пальцев почти покрываются инеем, а в голове нет даже намёка на мысль, что он сам виноват в том, что к нему так относятся.       — Хёнджин…       — Ты моя семья, поэтому тебя я предупрежу, — небрежно произносит он, занося ладонь над дверной ручкой. — Манипуляторов и лжецов я уничтожаю.       За дверью поджидают трое гриффиндорцев, которые посмели встать между ним и Чонином. Хёнджин ловит взгляд выразительных карих глаз, от вида которых тошнит. Как Ян мог выбрать Феликса, а не свою родную кровь? У Хвана руки чешутся от желания размозжить голову Ли о пол, потому что он уничтожает не только лжецов, но и тех, кто встаёт на его пути к желаемому.       — С дороги, — требует он, останавливаясь прямо напротив.       — А ещё что? — вскидывает брови Феликс. — Обойдёшь, не обломишься.       «Мерзкое отродье», — хочется сказать, но он не успевает, замечая Макгонагалл на лестнице.       Получить очередное наказание он не планирует, поэтому просто вкладывает всю свою ненависть и злость во взгляд и проходит мимо, пока его не увидели.       Зачем проявлять слабость, когда от неё нет толка? Хёнджин будет сильным, пусть это и значит окончательно заледенеть.       — Что он тебе сказал? — спрашивает Феликс, когда к ним выходит подавленный Чонин.       — Не он, — вздыхает Ян. — Я сказал.

* * *

      Естественно, Минерва не поверила, что за полтора часа им удалось убрать все зёрнышки до единого. Она пыталась выведать у гриффиндорцев, кто им помог, но те молчали, словно набрали в рот воды. Феликс хотел рассказать, что это Хёнджин сделал за них всю работу, но Чанбин вовремя заткнул его, потому что сам Ли не думает о последствиях сказанного. Он делает то, что пришло в голову, пусть это действие может навредить ему самому. Узнай Макгонагалл, что они в очередной раз ослушались её, то наказала бы жёстче, чем когда-либо из-за шалящих нервов. А если бы Феликс вдруг ляпнул о том, что это Хван помог, то одной совместной чисткой кубков они бы точно не отделались.       Время давно уже перевалило за десять вечера и Хогвартс погрузился в сонную тишину. Изредка можно услышать шелест голосов школьных приведений или неразборчивые перешёптывания бродящих по ночному замку влюблённых студентов, которые пытаются слиться с тенями, лишь бы остаться незамеченными. Феликс идёт следом за медлительной Лекси по крутой винтовой лестнице. Из-за того что их задержала декан, девочке пришлось самостоятельно пробираться через Филча, его кошку и спешащих в свои комнаты преподавателей, пока нужный им человек не покинул свою гостиную.       — Что это было? — громким шёпотом спрашивает младшая Ли и резко тормозит, останавливая четверых, идущих за ней.       Сначала, когда Феликс попросил её помочь, сестра воодушевилась, потому что давно мечтала поучаствовать в авантюре брата. Он множество раз рассказывал ей о своих шалостях, когда приезжал домой на Рождество, и Лекси всякий раз твердила ему, что станет пятой в их команде. Но она не учла того, что за каждую шалость парни платят не самой приятной отработкой и потерей баллов. Ответственная и по природе трусливая девочка оказалась не готова к ночной ходьбе по пустым коридорам Хогвартса, где на каждом углу может поджидать облезлая кошка с ярко-жёлтыми глазами.       — Ничего, — закатывает глаза Ли.       — Но я точно что-то слышала.       — Своё дыхание? Шаги? — предполагает Джисон и картинно загибает пальцы.       — Если мы продолжим стоять здесь, то нас точно поймают, — мягким тоном говорит ей Чанбин, замыкающий процессию.       — Сердцебиение, кровообращение, — продолжает перечислять Хан. — Что там ещё можно услышать?..       — Завались, — требует Феликс и подталкивает Лекси в спину. — А ты шевелись давай.       Девочка послушно поднимается ещё на пару ступенек и, когда они почти доходят до лестничной площадки, где слева от круглого окна спрятана дверь в гостиную Рейвенкло, снова замирает прямо перед полоской лунного света на последней ступени. Сзади тяжело вздыхает Чанбин и где-то совсем рядом, дыша в затылок, ругается себе под нос Джисон, случайно наступая Феликсу на пятки. Ли уже собирается снова поторопить сестру, но Лекс, не дожидаясь нравоучений, сама делает несколько неуверенных шагов и шмыгает в тень прямо возле двери, чтобы её никто не смог увидеть.       — Без ног бежит, без крыльев парит, без зубов грызёт, — монотонно перечисляет условия загадки томный мужской голос, когда первокурсница стучит молоточком в дверь без ручки. — Кто я?       — В прошлый раз была сложнее, — замечает Феликс.       — Да ты и эту разгадать не сможешь, — подтрунивает над ним Джисон.       — Ветер, — шепчет Лекси и спешно дёргает на себя появившуюся ручку. — Ждите здесь.       Она проворно захлопывает перед ними дверь, оставляя друзей в полной тишине. Феликс засовывает руки в карманы, нащупывая тем несколько серебряных сиклей и пару золотых галлеонов на случай, если Сынмин окажется несговорчивым.       — Как думаете, Филч часто забредает сюда? — впервые подаёт голос Чонин, с сомнением поглядывая на лестницу позади.       Отсюда до гостиной Гриффиндора рукой подать, но если они наткнутся на завхоза, пока тот будет подниматься, а они спускаться, то жди беды. Поймает — накажет сразу же. Если убегут — то придёт за ними утром.       — Да эта рухлядь рассыплется, если будет каждые пять минут бегать сюда, — отмахивается Хан.       — Но вот ободранка попроворнее будет, — морщится Чанбин. — А по её зову он за секунду по лестнице взлетит, как на метле.       Парни обеспокоенно переглядываются, представляя, что сделает с ними профессор Макгонагалл, если Филч притащит их в её кабинет посреди ночи сразу же после того, как они с щенячьими глазами клялись ей впредь вести себя хорошо.       — Вы же в курсе, что я староста и могу прямо сейчас снять с вашего факультета десять баллов? — доносится сзади.       Джисон, стоящий к двери ближе всех, испуганно отскакивает в сторону и резко оборачивается, налетая спиной на Чонина. Феликс тоже вздрагивает, но вместо страха начинает закипать, глядя на явно довольного собой за выходку Сынмина.       — И тогда потеряешь денежки, — складывает руки на груди Чанбин.       — А ты знаешь, как заинтересовывать, — ухмыляется Ким, и его выражение лица меняется с раздражённого на деловое. — Зачем пришли?       Феликс выходит вперёд, брезгливо глядя на серебряный значок старосты на идеально выглаженной форме, но запихивает всё отвращение глубоко в себя, чтобы не провоцировать Сынмина на выполнение угрозы.       — Знаешь, кто из студентов ночью ходит в Запретный лес? — спрашивает Ли, чувствуя, как учащается сердцебиение.       — Не знаю, — даже не подумав, отвечает ему Ким.       — А так? — сквозь зубы цедит он и показывает рейвенкловцу горсть монет.       — Всё равно не знаю.       — Про тайные ходы знаешь, а про это нет? — дёргает бровью Джисон.       Сынмин гаденько ухмыляется, словно не замечает враждебности однокурсников.       — И про ваших студентов скоро узнаю, если захочу, — протягивает он и замолкает.       Он теряет всю свою уверенность и высокомерие, бегло вглядываясь в лица гриффиндорцев. Феликс буквально ощущает, как усердно работает его мозг, потому что сам выглядит точно так же, стоит ему начать думать. Сначала ему кажется, что Сынмин специально тянет время и сюда уже спешит кто-то из преподавателей. Сейчас он похож не на наглого парня, вымогающего деньги у каждого, кто попросил о помощи, а на совершенно незнакомого человека, который никак не может решиться на что-то, о чём давно думает.       — Цена? — подталкивает его Феликс.       — Деньги не нужны.       — А что тогда?       Сынмин уводит взгляд в сторону и специально медлит с ответом.       — Ну? — поторапливает брюнет.       — Хочу, чтобы вы приняли меня в свою компанию.