Плакали, плакали батареи и трубы.

Часть 1. Уныние. Все, что в мире зримо мне или мнится – сон во сне. Эдгар Аллан По. Коля. После 2-х часового сна просыпаться было до отвратительной ломки тяжело, даже неохотливо. Но надо. Это, иногда противное слово надо.. Порой казалось, что оно практически полностью контролировало жизнь людей, простых и не очень. И сердца их, души, если те все же имели свой вес в существовании, крепкими лесками, цепями привязаны к этому слову "надо". Надо жить. Просто надо. Без каких-либо объяснений, смыслов, понятий и замыслов. Тебе нужно это сделать и все. Иногда, порою длительные размышления или же впадения в так называемую кому мыслей, неизбежно приводили его к тому самому вопросу, который, наверное, волнует большинство разумов человеческого вида. Коля, в выражении немой усталости, сведя брови к переносице, смотрел в окно, на едва занимающийся еще рассвет. Рано. "– Мне страшно, братик.. – шепчет маленький мальчик в ночи, почти с головой укрывшись толстым одеялом. В маленьких и тонких, невероятно хрупких на вид пальчиках можно заметить небольшой фонарик, тусклым лучом освещающий сейчас погрузившийся во тьму бок комнаты. Обострившееся в этот момент воображение услужливо и с мерзкой ухмылочкой подсовывает тени темных силуэтов, которые пакостливо, потирая потные ладошки, грозятся то ли съесть тебя, то ли еще, что сотворить. Они казались сейчас такими страшными, большими и пугающими.. Дрожащий луч света пытался выцепить все ловко ускользающие образы монстров. Вон, если повернуть голову, у дальней стены будто бы стоит высокая и рогатая тварь, которая уже, кажется даже тихо начинает порыкивать, будто намереваясь подойти поближе. А он ведь такой маленький, неспособный толком не то, что осознать эфемерность происходящего, так даже и не имеющий возможности защитить себя. Ему все видится какой-то страшный смысл в этих отвратительных узорах тьмы. Боже, как страшно. На острые плечики, все еще накрытые одеялом, мягко укладываются чужие ладошки. Они крепко, но в тоже время аккуратно сжимают выступающие косточки, поглаживая. Коля дрожит, старательно пытаясь спрятать слёзы от старшего брата. Знает же, что тому не понравится. Но не получается. Тогда он просто прячется в чужих лёгких объятиях, с силой вжимаясь, ища поддержку в уже повзрослевшем человеке, который наверняка смог бы защитить и от темноты, и от чего-то пореальнее. Старший прижимает его к себе, начиная успокаивающе поглаживать по двухцветным волосам. – Коля, послушай меня. – начинает Матвей тихим и вкрадчивым голосом, которым говорил практически всегда, даже, когда злился. Он слегка отстраняет все еще всхлипывающего мальчика от себя. К слову, одежда его уже приобрела весьма-таки влажное состояние, особенно в районе грудной клетки, куда секундой раньше еще утыкались лицом, пытаясь скрыться от паники. Сибиряков медленно поднимает голову, вытирая подрагивающими ладошками слёзы. Страх все еще, даже несмотря на объятия, диктовал разуму свои правила, а сердце, бездумно подчиняясь, заходилось в бешеном ритме. – Коля. – мальчик слегка всхлипывает. – Помнишь, о чем мы с тобой говорили? Надеюсь, помнишь. Ты же знаешь, что в темноте нет ничего страшного. Твоё воображение рисует картину, которая пугает твое сознание. Чего ты боишься, Коль? Страх – это гормоны, скачущие в организме. Он вызывает чувства, направлен на самосохранение и поиск убежища. Скажи мне, что ты в темноте видишь страшного? – говорит настолько, даже убийственно спокойно, что уровень беспокойства вновь слегка падает, а нейроны мозга, в тревоги скачущие, становятся чуть тише. – Там кто-то есть.. – тихонько, практически одними губами шепчет он, смотря прямо в глаза брату. Карие, даже скорее янтарные и спокойные, недвижимые. Реакции на слова ноль. Коле становится еще более страшно. – Правда, там кто-то есть, я не лгу! – Дофаминчик, успокойся. Я тебе верю. – заметив удивление на заплаканном личике, юноша привстаёт, поднимая за собой и Сибирякова. После прижимает его к себе поближе, окончательно беря на руки, продолжая тем временем также крепко обнимать. У того же вновь в голове звенит натянутой стрелой страх, который лишь усиливается по мере приближения к сгустку тьмы, столь испугавшему ранее. Дрожащий луч света, все еще находившегося в руках фонарика, направленный твердой рукой Матвея, выхватывает чёткие очертания... Обычного и знакомого уже предмета. Вставший комом в горле всхлип превращается в тихий, тонкий выдох. Это был просто обычный стул с вещами, которые, кстати он сам туда вечером и свесил, решив не убирать в шкаф.. Матвей часто ругался из-за подобных всплесков беспорядка, но сейчас, что странно не сказал ни слова. Луч скользит дальше. Вещи, просто обыкновенные вещи. – Видишь? Коленька, тут никого нет. Тебе не нужно ничего бояться. Тому, кто умеет думать и размышлять, а также благодаря этому находить верные пути, не нужно чего-то бояться. Понимаешь? - шатен вновь усадил брата на кровать, пристально вглядываясь теперь тому в глаза. Лица их сейчас слегка искажал свет фонарика и кожа обоих казалась будто бы неестественно фарфоровой, с причудливо лежащими тенями. Коля шмыгает носом и медленно кивает, вновь вытирая влажные глаза рукой. На губах постепенно проступает едва заметная, еще дрожащая, но невероятно облегчённая улыбка. В маленькой голове закрепляется мысль, что страх, по-сути пустое и слово, и чувство. Матвей искусно привязал эту мыслишку к сознанию, а потом, улыбаясь, отошёл. Сибиряков засыпал, убаюканный чужим тёплом. " Почему он тогда так боялся темноты? Что для бедного детского сознания значила тьма? Что виделось в странно переплетенном узоре всполохов ночных? Зависело ли это от тогдашнего богатого воображения? Да, скорее всего. Если вспоминать детство, которое Коля, к своему сожалению практически не запомнил – в голове лишь иногда всплывали какие-то отрывочные моменты, вроде подобного, про жуткую боязнь темноты, ранее, то можно было заметить его явные проблемки в некоторых, все же въевшихся в память моментах. Низкий эмоциональный интеллект вполне мог быть следствием. Воспоминание вызвало, казалось бы абсолютно безобидная, обычная вещь, являющая себя каждое утро и каждый вечер – сумерки. Он вставал часто до рассвета, а в дни, когда слишком ранний подъём был не обязателен, то с лёгкостью мог лечь и задолго за точку начала восхода солнца. Благодаря столь "чудесному" режиму, сумерки и темноту ныне видел часто, а под приятно синими глазами четко и ясно пролегли тени, которые, к слову были слишком хорошо видны на лице и сказать спасибо за это стоило тонкой коже, практически алебастрового оттенка. По правде из-за этого вид юноши можно было с лёгкостью даже назвать болезненным, немного усталым и заспанным. Но рассеянным нет. Чтобы Сибиряков и несобранность, да рассеянность? Должно быть случился какой-то невероятный ужас. Просто несовместимы вещи. Это, как можно было понять и ранее, стало следствием воспитания Матвея, а также его правил и прочих указаний, разговоров. Но и даже дело не всегда в этом. Юноша давно закрылся от мира сего внутри, ограничив свое и так, как минимум плохо воспринимаемое "я" множеством ограничений, которые не давали, по его мнению натворить бед. Может, это было и так, но другая сторона монеты, а именно темная – заключалась в том, что благодаря этому всему, благодаря едва ли не вселенскому упору на учёбу, он не смог бы по просьбе даже назвать свой любимый цвет, не то, что рассказать о себе. Личность, ее интересы, помимо учебников и прочих знаний, оказались утеряны где-то в глубине темного моря, утонули давно и надолго, уже практически полностью спрятанные в золотистом песке. Коля потряс головой, пытаясь освободить мысли от лишней чепухи. Неуместные размышления, а уж тем более такие – совершенно не нужные, были не лучшим сопровождением для сегодняшнего дня, который нес в себе большую важность. И даже не потому что сегодня наметился, а точнее плотно так засел в планах, непосредственно обязательных, а не желаемых, практически всех детей, первый учебный день, а скорее потому что все вот это означало слишком много нового. Слишком. Прям чересчур. Мало того, что город был совершенно другой, так еще и явное множество незнакомцев, с которыми еще и контактировать придётся. И язык другой. Да, Сибиряков всё-таки знал английский на весьма достойном уровне, то есть мог понимать мало того, что беглую речь, а также не только литературную форму, но и слэнг с жаргоном. Но вот разговор.. Говорил с заметным, не сильно конечно, но всё-таки видимым акцентом. Это напрягало, просто потому что означало и доказывало его несовершенность. Юноша не то, чтобы стеснялся, но часто корил себя за собственную неидеальность, пытаясь выточить американский акцент перед зеркалом. Действительно? Будет ли он что-то значить, ежели не сможет иметь хоть долю совершенства? Границы человеческих возможностей расстраивали. Выше своей головы не прыгнешь, Коля. Время уже близилось к выходу. На тощем, далеко не фактурном теле красуется белая водолазка, вкупе с такими же светлыми брюками, которые, кстати довольно-таки подчеркивали стройную структуру ног. Выглядело вполне себе неплохо, особенно в сочетании с высоким ростом. Шесть футов и два дюйма. Неплохо, не так ли? Не самый обычный рост, особенно для шестнадцатилетнего возраста. Солнце еще надолго вознамерилось припекать эту землю, так что над поиском ветровки в кипе одежды на вешалках, не пришлось даже и заморачиваться. Ветерок был, но теплый, еще по-летнему невинный. Он будто ласкал кожу, не ударяя ее неровными порывами своего колючего настроения. Выйдя на улицу, шатен нервно поправил лямку рюкзака, что, наполненный учебными принадлежностями, болтался за спиной. Не сказать, что тяжёлый, но и не лёгкий. Так, средне. Лёгкий ветерок мягко игрался с двухцветными прядями волос, подобно заботливой руке, аккуратно перебирал их, словно в попытке успокоить, убаюкать. Иногда он срывал с деревьев редкие, в основной, еще зелёной массе одежки, жёлтые листья, кружа их за собой, словно в своеобразном вальсе. Все же, несмотря на привычность к другому образу населённого пункта, этот городок был просто великолепен в своей простоте. Если подумать, то именно это выражение "великолепен в простоте своей" используют частенько и далеко не в нужном контексте, путая простоту навеянную и реальную. По сути, если говорить так о каком-нибудь человеке, то получается полная несуразица, которая, скорее всего подкрепится еще и обидой той самой "простой" персоны. Простота личности – лишь поверхностный анализ. Настоящая простота может быть прекрасна в природе, в поступках. В городе. Что может быть плохого в столь милом, тихом месте? Разве, что только отсутствие каких-либо широких возможностей для поступления, обучения, которые в бо́льшем количестве имелись в местах побольше. Все те, кто стремился к высшему свету, здесь долго не задерживались. Судьба маленького и малоизвестного в общественных кругах места. Коля быстро идет по мощёной, в каких-то местах разбитой дороге, где в неудачно пробитых ямах скопилась дождевая вода, которая точно обещала испарится уже к середине дня. Природа кажется начинала скучать по вчерашней прохладе, воспоминания о которой уже начинало блекнуть на фоне яркого солнца. Дождик вновь отдал штурвал. По обоим сторонам дороги неровно ютились куцего вида деревья, будто своим присутствием пытавшиеся создать иллюзию образцовой аллеи. Эдакого прекрасного парка для прогулок. Выходило весьма жалко. Непричесанная, редкая... С кое-где обломанными ветками, торчавшими среди своих длинных собратьев неприятным образом людской жестокости. Скорее всего постарались шаловливые детские руки. Не сказать, что и прям серьёзный проступок, но мелким хулиганством вполне является. Стук каблуков точёной строчкой отдается в голове, будто тиканье часов в безлунную, темную ночь. Вот, кто-то быстро крутит педали, пытаясь поспеть за уже ускользающим другом, вон там размеренно шагает небольшая стайка девчонок, кажется немного более младших. Ото дня веет атмосферой то ли теплой, то ли панически неправильной. Все не так. Подход к среднему образовательному учреждению, которое скромно уместилось практически на самом краю Канзас-стрит, что линейно пересекала весь городок, был заполнен школьниками до отказа. Пробка из оставленных велосипедов столпилась у левого края входа, там, к слову, даже табличка оповещающая висела. Текст на ней гласил: "Велосипеды ставить только здесь! Убедительная просьба не загораживать вход и выход из школы, во избежание критичных ситуаций!" Кажется, школьники все же слушались. Такие транспортные средства для подростков 13-14 лет значат ровно столько же, сколько для взрослых Кадиллак. Сокровище похлеще каких-нибудь комиксов про супергероев, которые тоже были далеко не последними в рейтинге. Коля, если честно не понимал прелести всех этих книжек, а их популярности особенно. Конечно интересная точка взгляда в них была, но ее ничтожная малость заставляла терять интерес. Старшая школа, находившаяся буквально по другую сторону улицы, куда он и держал курс, выглядела куда скучнее. Расположившееся неподалёку от двух других, здание выделялось своей строгостью. И даже не в здании дело, а скорее в царившей атмосфере. Ни тебе велосипедов, ни шариков, которыми буквально пестрила толпа у младшего корпуса. Единственное, что выделяло именно это место – довольно-таки большой школьный стадион, примостившийся на заднем дворе, будто скромно укрывшись за кирпичной стеной. Кое-где пёстрые дети собирались в группы, оживлённо болтающие и копошившиеся под солнцем. Стояли не по классам, а скорее по старой дружбе. И в этой толпе легко можно было выцепить взглядом новеньких, либо же отчужденных людей, что одиноко ошивались где-то под тенями дубов, неподалёку от окон здания. Сибиряков глубоко, ровно вздыхает и вливается в скопление людей, пытаясь разглядеть хоть кого-то, хоть слегка отдалённо похожего на человека его возраста. Пока не получалось. Множество людей рябили перед глазами, сливаясь в одно многогранное, постоянно двигающееся пятно. Он тушуется. Останавливается посреди пути, застывает, будто бы в полнейшем недоумении. Скользит взором синих глаз с одной макушки на другую. В старой стране, школе, классе было куда как легче. Боязнь маленького ребёнка и взрослого юноши подойти к кому-либо явно разнились меж собой. Как сон и явь. Когда ты едва ли выше 4 футов, а окружающие тебя такие же малыши.. Это не было социофобией. Это было невероятно плохой социальзованностью. В общем, все кардинально по-другому, да? Женский голос жеманно произносит речь. Дикция кажется нестабильной, прыгающей, прямо как кровь, что сейчас стучит в висках. Говорит что-то напутственное, кажется про пожелание удачи и хорошей учёбы. Впрочем, парень едва ли слышит все это из-за пульсации в ушах, что все нарастает и нарастает, приближаясь к гулу. И паника диктует свои правила, вновь. Холодный рассудок, коим можно было похвастаться обычно, куда-то улетучился. И остался один-единственный горячий ком внутри из внутренностей, что противно слиплись между собой. Божечки. Да он как маленький ребёнок, потерявшийся в магазине. – Привет, а ты новенький, что ли? – Коля резко оборачивается, едва ли не вздрогнув от неожиданности этого момента. На лицо, а также в сознание возвращается пустота, но не гробовая, звеняще-тревожная, а скорее лесная, отрешённая. Неужели его выражение оказалось настолько жалким? Ну нет. Только не это.. Объектом внезапного испуга оказался паренёк, среднего роста, но ниже его самого, с миловидными чертами лица. Подобен куколке. Ангельской, с голубыми глазами и милой, почти идеальной улыбкой. Идеальнее улыбался только Матвей. В его наряде странным, но интересным образом сочетались множество цветов, но выглядело это даже гармонично. Черную рубашку с закатанными до локтей рукавами вытеняли разноцветные браслеты. Шатен от всей этой картины аж приподнял брови в немом удивлении. Морщинка, которая, казалось уже надолго поселилась чуть повыше тонкой переносицы – разгладилась. Незнакомец, заметив такую реакцию, улыбнулся еще шире и протянул руку. Ладошка тоже являла из себя что-то невообразимо фарфоровое. Сибиряков мысленно отвесил себе пощёчину, а также учтиво не забыл сделать тоже самое с собственной сравнительностью. Такие мысли банально неприемлемы. Хуже только переход к влажным фантазиям и все, окончательный выход из нормированных обществом рамок. – Я Вова. Приморский. Ты прости, если напугал. – его цепко хватают за плечо, а после для удобства даже за руку и тянут к какой-то группе людей. – Ты в одиннадцатый? Класс мистера Эмерсона? – заметив молчаливый кивок, Приморский хитро улыбается и вновь дотрагивается до юноши, хлопая того по предплечью. – Скажи хоть что-нибудь. Нет? Пошли, я представлю тебя нашему нынешнему "предводителю", да и остальным тоже. А то все уже обыскались потеряшку. – и он прыскает, прикрывая ладошкой изогнувшийся рот. Не сказать, что все это было неприятно, но как минимум такое повышенное внимание стоило на что-то или кого-то переключить. Желательно. А еще лучше перестать привлекать. Или привлекать, но по случаям другим и обязанным своим появлением учёбе. Юноша не особо любил лишние взгляды без повода, походил на некоего социофоба, который вечно один, сам себе на своём уме, сидит за учебниками и все знает. Лучший. А цена этому клейму – синяки под глазами, будто у человека, не спавшего столько ночей, сколько дней в году, да вечное одиночество. Звучит противно, но Коле время от времени нравилось. Тем более таким образом можно уделить больше времени становлению личности. Ну, или пубертат запаздывал. Личность, к слову все равно не хотела устанавливаться. Вова лопочет что-то еще, иногда смеётся и часто-часто блистает улыбкой. Шатен едва успевает представиться, когда его вновь хватают за руку. Остальное все – как сквозь толстую вату. Сибирякова куда-то тянут и он машинально, покорно следует, лавирует в школьных коридорах, едва успевая отметить едкий синий цвет на стенах и пустые разговоры парочек у металлических кабинок. А синий сюда подходил бы, если бы не вырвиглазный оттенок яркости. Будто таким образом кто-то пытался показать, что здесь, чтобы вы не думали – весело и делают все для детей. Их классным руководителем оказался высокий мужчина, лет так сорока, в, кажется кашемирововом пиджачке строгого покроя. Кашемир был определяем по количеству собранных пылинок, отлично видимых на тёмной материи. Говорил он тихо, четко, но, как ни странно – слушал каждый и очень внимательно. Молчал и Вова, кажется весьма любивший разговоры. Присел Приморский рядом с шатеном и сейчас тихонько находился рядом, буквально в 19 дюймах, пассивно разглядывал выступающего пред множеством подростков. Разглядывал его, как что-то максимально невыносимое, противное, но, к сожалению вынужденно-принужденное. – В заключении двадцати минут, которые были отведены для моей беседы с вами, я хочу, помимо всех обсуждаемых тем, сделать объявление. – замолчал, вдохновленно обводя своими белесыми, какими-то совершенно невыразительными глазами класс. В ответ ожидаемо стояла гробовая тишина. Как в тюрьме. – В ваш коллектив пришел новый ученик. Думаю, вы его уже заметили. – взгляд перестал блуждать и остановился на Коле. Смотрел практически в упор. Неприятно, но терпимо. – Встаньте, пожалуйста. Он поднялся, мысленно четвертуя собственного двойника для большей уверенности в контроле над мышлением, мышцами и в общем всем организмом. Белая прядка изящно приземлилась на кончик носа, будто целуя его, а после ловким движением была откинута обратно. Она тут же слилась с остальной массой челки, вновь встав в правильную укладку. Взгляды, уже и так на улице объевшие его со всех сторон, вновь приклеились к высокой фигуре посреди класса. – Представься хоть. – с, что казалось невероятным событием, улыбкой, хоть и весьма скупой, произнёс классный, даже здесь получая преимущественный выигрыш в росте. Так что смотрел он свысока, с невероятным презрением в глазах к новому объекту его будущих придирок. – Николай Сибиряков. Этого хватит? – ровно, стараясь максимально сгладить акцент, отвечает юноша, беззлобно, совершенно безразлично смотря учителю в глаза. Обычно такой взгляд невероятно выводит из себя представителей более старшего поколения. Они считают почему-то, что таким образом детки показывают свое неуважение, хотя в большинстве случаев это далеко не так. Конечно, иногда случается, что подобное как раз-таки именно проявление бунтарства и дерзости, но, к счастью или сожалению, в случае с Колей подобный "выпад" был лишь актом, подобным, аля куда-мне-еще-смотреть-если-не-на-вас. Мужчина сощурился, разглядывая новенького. Скользили ли в его голове какие-то математические расчёты или он думал о возможности потенциальной угрозы, что именно мальчишка мог принести его годами выстраевомой репутации и дисциплине на уроках у этих ребят, а теперь и полным классным руководством, а может и просто рассматривал ученика из любопытства к не очень-то ординарной внешности, доподлинно не известно. Но сказать можно одно, – кажется Николай Сибиряков, с его безразличным взором ему не понравился. Губы искривились, а брови взлетели вверх. Выражение лица в духе, мол, что за умственный инвалид к нам пожаловал. "Я, надеюсь, что ошибся в его акценте, но ведь имя, да и фамилия говорит о другом. Господи. Не хватало еще одного на голову больного ученика, родом из России. Ну или Советского союза, так правильнее." – именно эту фразу он произнесёт, как только окажется в учительской. И все учителя потихоньку прислушаются. Была у них в школе одна русская красноволосая бестия.. Не нарушающая толком ничего, но и знатно, так основательно играющая на нервах. – Садись. Надеюсь, нашу дисциплину ты разлагать не станешь и с пониманием отнесёшься к правилам, что здесь уже установлены. В отведенное время для отдыха познакомишься с классом, а Вова покажет тебе школу. Ну, а мы, тем временем вернемся к технике безопасности. Как известно... – дальше из уст его полилась речь, весьма занудная, что стоит признать, но, к сожалению обязательная, о правильном поведении на уроках химии и физики. Практические, лабораторные, коих в этом году обещали множество. К слову, если говорить о науках, то выданный каждому листочек с составленным расписанием на неделю гласил, что урок, стоящий после небольшого вступления, вроде подобия классного часа, был как раз-таки химией. Плюсом по многострадальному стону Вовы, можно было смело предположить, что их класс что-то ждёт. Причем навряд ли хорошее. Для большинства-то уж точно. Не всякий же сможет нормально, без вреда для только зарождающегося на этот год столбика оценок, пережить практическую работу, к примеру. А то и вовсе могли дать какой-нибудь тест, с целью проверить какие в их головах остались знания, а какие выветрились, за счет долгих летних каникул, зноя и множества прогулок. Большинство детей, в угоду погоде не сидели дома. А еще, не стоит забывать и об уже не маленьком возрасте. Наверняка этим летом, а может, кто-то попытает удачи и следующим, кто-то мог войти во взрослую жизнь даже прошлым, но все же именно в этом году большинство впервые отведали алкоголя, а также вкусили забаву, именуемую близостью. Сказать, что Коля понимал всю эту тягу к запретному нельзя, но и, что осуждал – тоже. Он, скорее просто оставался в стороне. Наблюдал. И вполне довольствовался своей ролью. Или просто не имел другого выхода. Звонок вновь прорывается через толстую пелену мыслей и сразу же вызывает в классе необъятную радость, которая с быстротой молнии выводит всех из весьма душного помещения, а так же их общества точно такого же преподавателя, который, к счастью и не собирался их останавливать. Шатен, медленно, не торопясь последовал за массой. Шумно. В коридоре было действительно шумно. Порою казалось, что крики и громкие голоса начинают перекрикивать даже мысли. Но на то и перемена, которая, кстати длилась довольно-таки продолжительное время. Минут двадцать, кажется. Достаточно, чтобы успеть и сумку занести, и школу бегло осмотреть, дабы не застрять в поисках класса алгебры, да и в целом успеть немного поговорить о делах насущных. Ну или это Коля был чересчур продуктивным. – Ужас, да? Ты представь, не у нас одних сегодня химия в это время! Он слегка качнул головой и перевел успевший расфокусироваться взгляд на собеседника, с немного уставшим взором, даже будто глубоко в душе морально больным. Только начавшийся учебный день, который поведёт за собой и остальные, утомлял неимоверно. – Что? – поначалу было переспросил Сибиряков машинально, пока слегка барахлящий мозг, под действием уже навалившейся усталости, успевал обработать сказанное Приморским. – А. Не у одних? А у кого еще? – закидал теперь куда более понятными вопросами, без банального переспрашивания. – Да вот, даже сам можешь взглянуть. Нам конец, согласись? – проследив направление, которое указывала Вовина рука, юноша, с некоторым, присущем в данной ситуации удивлением наткнулся на просто невероятных размеров толпу школьников, что сгрудилась возле нужного им кабинета 223. Разношёрстная масса перекатывалась, будто своеобразный организм, состоящий из множества ребят, так называемых компонентов, каждый из которых дёргался в свою сторону. Он прищурился. Кажется, только половина была уже, хоть мельком, но обозрима им. Другой класс? Если да, то какой? Если присмотреться, то можно было сделать вывод, который подкладывал в свою очередь брусочки на чашу весов в пользу более старшего возраста. Это было заметно, как минимум, банально по числу, что было отпечатано на обложке учебника, который увлечённо был читаем какой-то девушкой. А как максимум, можно было заметить и некоторое отличие в поведении, да внешности. Небольшое, едва различимое.. Но было. – Да, вижу.. Это двенадцатый? – неторопливо протягивает юноша. – Да.. Ты это, Коль, сходи пока к своему шкафчику.. Разложи все учебники, не будешь же ты их с собой таскать. Дай-ка посмотреть расписание, тебе мистер Эмерсон должен был там номер написать. И код.. А, вот, есть. – брюнет прищурился, будто бы в раздумьях. – Это вон туда, по коридору, они обычного металлического цвета, дальше по номеру найдёшь. Беги, а то все места займут. Аудитория большая, но хорошие места не все. Николай благодарно кивнул и, коротко махнув на прощание рукой, поспешил в указанную сторону. Шёл быстро, но не бежал. Хотя, если бы кто-то невысокого роста попытался повторить его темп ходьбы, то наверняка бы не смог обойтись без бега. Шкафчики выделялись на фоне разноцветных, покрашенных стен собственной серой, металлической массой. На гладких, кое-где, мятых поверхностях лежали изломанные блики, отбрасываемые лампами под потолком. Затёртые дверцы практически не имели возможности отражать окружающую их среду, лишь какие-то, едва различимые пятна, иногда движимые. Так люди, все, что находилось рядом и сливалось в одно разноцветное пятно без чётких очертаний. На каждом выведен свой номер. Черной краской, на самом металле, даже без специальных значков. Звучит как-то даже печально, ровно, собственно как и выглядит. Тут, то ли у администрации школы не хватало денег, то ли им просто не было дела до того, насколько жалко выглядят шкафчики, о дверцы которых частенько, судя по вмятинам на некоторых, хорошенько прикладывали головами нерадивых подростков. Скорее всего, жертвами таких случаев выступали дети младших классов этого учреждения, а так же люди, хрупкие на вид.. И не вписывающиеся в общество. Лузеры, так называемые. Хулиганства особенно процветали в начальной и средней школах, нежели в старшей, где ребята, в основном еще совсем неокрепшие не могли даже дать отпор тем, кто уже подрос, просиживая штаны в младших классах лишь потому что оставался на второй год. Мало кто мог с этим что-то сделать и это действительно печалило. Шатен пробежался взглядом по ряду, выискивая нужный, криво выведенный номер. Вот и он! Расположился с краю, почти на самом конце. Маленький кодовый замок, который, к слову можно было открыть, не только не имея кода, но и в целом ума, легко, с легким скрежетом соскальзывает в подставленную ладонь. Код оказался простым - четырёхзначный. "7816". Он складывает туда учебники, ориентируясь по выданному расписанию. Книги, которые вскоре пригодятся на уроках, кладет ближе, остальное чуть глубже внутрь. Пахнет оттуда чем-то тяжелым, схожим с кровавым, по-настоящему противным запахом. Запахом конца. Можно ли сказать, что подобное не слишком гладко отобразилось на восприятии нового места? Не совсем, но определённо внесло свою лепту в сегодняшнее настроение новичка. Возвращаясь назад, Коля отметил странную атмосферу, царившую все в той же толпе. Аккуратно влившись в нее, он сразу отмечает несколько факторов. Первый: на многих лицах либо улыбка, либо что-то вроде смущения. Как будто какой-то неловкой ситуацией. Подобной той, после которой невольно на губах играет какая-то глупая улыбка, заставляет неотрывно наблюдать за происходящим если ты не участник, а при непосредственном вовлечении в обвиняемую сторону опускает куда-то в самую пучину тьмы собственного сознания. Подобное в исключительных случаях может разбавить атмосферу, но чаще всего невероятно злит, если совсем не нужно. Колю это чаще всего не раздражало, а лишь с большой неохотой заставляло оторваться от работы, вновь чувствуя пришедшую головную боль, алым цветком расцветающую в черепной коробке. Сейчас росток еще по-юношески зеленел, но неумолимо назревал, грозясь вновь перерасти в страшную мигрень. – Ай-ай-ай, что это за игнорирование, милый мой? – внезапно разлетелся по коридору звонкий голос, от звука которого вновь на какое-то время повисла тишина, оборвав все разговоры, которые потом распространились новой, даже более сильной волной. Источником нападков на какого-то, не различимого с этого ракурса бедолагу оказался юноша с яркими, почти что красного оттенка волосами. Одним словом, можно было сказать, что он был действительно красив. И знаете, красоту эту даже нельзя было назвать истинно-мужской, тут скорее даже сами мужчины могли принять парня за девушку с короткой стрижкой, если особенно его одеть немного более подходяще. Длинные, с загнутыми кончиками ресницы, пушистым ореолом обрамляющие ярко-зеленые, почти кислотные, ехидно блестящие глаза, пухлые губы и точёное миловидное лицо. Описание прямо-таки ангельское, а потом, в дверь врывается характер, чья лишь малая доля уже опускает впечатление с небес на землю. Весь этот цирк явно приносил тому удовольствие. К большому удивлению Сибирякова объектом внимания суккуба оказался Вова. Голубые глаза бегали туда-сюда, пытаясь зацепиться уже за что-нибудь, но лишь бы избежать прямого зрительного контакта с нападавшим. Страх? Смятение? Рука нервно теребит край рукава рубашки, ранее закатанного едва ли не до локтя. Сейчас свисал он безвольной чёрной змеёй, потревоженная нервозными движениями. Из-под аккуратной манжетки торчала едва заметная тоненькая ниточка. Красноволосая (или это всё-таки рыжий?) бестия ехидно улыбнулась, да милостиво удалилась, едва ли не махнув рукой на прощание. Не стал доводить до белого каления, лишь так, пощекотал нервишки пёрышком. Едва показался его затылок, шатен еще несколько секунд сверлил уходящего взглядом, а после, также махнув на все рукой у себя в воображении, направился в сторону пострадавшего. Но он так и не заметил ускользнувшую деталь – ответного, запоздалого взора зеленых глаз, упершегося в его сторону, в поисках ответа. – Знакомы? Вова, лишь заслышав вопрос, да и знакомый голос, обернулся. Глаза вновь забегали в поисках поддержки где-то за спиной Николая. Возможно, это было даже подсознательно. Поддержка находиться, к сожалению не хотела, поэтому вскоре голубые омуты вновь встретились с пронзительно синими. Последние пытливо, почти не моргая изучали те, что напротив. – Руслан Енисейский. – негромко сообщает юноша, вновь неловко помяв многострадальный рукав. – характер у него не сахар. Я бы даже назвал его придурком, да простят мне эту вольность свыше. – он выдохнул, взъерошив волосы быстрым движением. – Сердца по щелчку пальцев разбивает, тут столько ситуаций было.. Коля задумался. Если не считать по-настоящему дерзкого поведения, да подобной ухмылки, то того парня, Руслана, можно было бы посчитать разве что кем-то вроде ангела во плоти. Мраморная кожа, портили которую лишь синяки под глазами. Интересно, а если он просто улыбнётся, озарит ли эта улыбка лицо чем-то солнечным? Обычно такие дети, подростки, в общем люди с подобным характером несчастны по природе своей. Они пытаются достать рукой, хоть коснуться мимолётно, заполучить кусочек этого призрачного счастья, но жизнь вновь и вновь бросает их головой об острые камни. После этого чистая детская душа обрастает колючими шипами, закрывается от других и выдаёт защиту – нападение. Зачем ждать пока кто-то нападёт, если можно сразу обозначить границу, расстояние на которое дозволено приближаться. Иногда человеку такому можно только посочувствовать. На реплику Приморского Сибиряков не спешил отвечать. Не хотел разбираться в том или ком, что странным образом привлекло не только всеобщее мимолётное внимание, а, что более важно – его внимание. Того человека, который-то и на людей его нечасто обращал.. Считая, естественно, это абсолютно нормальным явлением. Матвей иногда беспокоился об этом, еще там, дома спрашивал, не появились ли у брата друзья и каждый раз разочарованно сводил брови к переносице, возможно даже задумываясь тот момент о неизбежном будущем, которое, к слову, в одиночестве и без понимая внутреннего "я" явно не было радужным. Перспектива весьма серая. С ней остаётся либо смириться и плыть по течению, либо брать ситуацию в руки и что-то решать. Пока юноша совсем ничего не предпринимал, но, кажется жизнь решила вознаградить его терпение и преподнесли подарок в виде, пока что еще знакомого, что сейчас стоял рядом, напевая что-то себе под нос и, кажется уже забыв обо всем произошедшем. Это несколько будоражило кровь, плюсом еще проишествие с Русланом все-таки выбивало из колеи. Нестандартное состояние. Дверь в кабинет деревянная, покрашенная в тёмный цвет оставалась приоткрытой на несколько секунд – кто-то дёрнул ее, открыв кабинет на всеобщее обозрение, правда после так же быстро захлопнул обратно. Правда, этих нескольких секунд хватило, чтобы успеть немного разглядеть интерьер. Учительский стол на некоемом постаменте, подиуме, а на нем сосредочие счета – единственного луча, льющегося из лампы. Бликуют какие-то склянки, к счастью все пустые, уж слишком беспорядочно лежат, прикрытые едва листочками. Листы чистые, кажется в клетку, будто специально подготовленные для урока. Может, будет какая-то самостоятельная работа? Вообще, было очень даже интересно как именно учитель будет совмещать на уроке материал для столь разных классов, с различающимся уровнем знаний. Запустили их в помещение только после того как подошёл какой-то невысокий парнишка в халате, на вороте которого висела небольшая карточка, где значилось имя практиканта. Ну, по крайней мере Коля так предположил, оценив возраст юноши. Лаборантский халат выглядел свежим, идеально отглаженным, невероятно опрятным. Прямо-таки шов к шовчику, не единой изломанной складки на белой ткани. Дав разрешение детям зайти в кабинет, дабы не галдели в коридоре, он практически сразу же скрылся в специально отведенной комнате для лаборатории, оставив тем самым все остальных наедине с теми же "остальными". Мест оказалось предостаточно, что было удивительно. Даже для стольких болванчиков, которые уже быстро позанимали последние парты в рядах. Кажется, желание учиться в классе было абсолютно нулевое. Сибиряков присел за стол со встроенной раковиной, скорее всего никогда не используемой, но сделанной ради проведения опытов. Расположена парта была где-то в середине всего помещения, одна из наиболее выгодных мест для обозревания всего происходящего. Вова же уселся рядом, все так же без слов – видимо все-таки ожидал ответа. Наибольшее количество подростков оставалось на местах, занимаясь чем-нибудь своим – читали книги, обсуждали какие-либо темы, кто-то даже рисовал, чиркая ручкой на бумаге. Единицы наоборот носились по помещению, активно тем самым изображая из себя крайне неадекватных персон. Распахнули шторы, тут же заставив вскружить тысячи пылинок, которые сию минуту воспарили в воздухе, выписывая невидимые пируэты в танце. Все же хорошо, что химические реагенты хранились в лаборантской и сейчас класс не имел к ним доступа. В противном случае школа давно взлетела бы на воздух. Дети всегда приносят массу проблем, как бы кто их не любил. Шатен вновь бросает короткий взгляд в сторону Приморского. Тот сидит, да смотрит в стол, практически, кажется не различая его. Перестукивает изредка тонкими пальцами, будто беспокойно чего-то ожидая. Ответа? Возможно. Начала урока? Тоже не исключено. – Ты сказал – разбивает сердца по щелчку пальцев. Метафора? Или нет? – негромко произносит Коля, вновь загибнотизированно глядя перед собой. Он уже успел заметить Руслана, расположившегося через одно место. Парень устало склонил голову на твёрдую столешницу. Красные пряди упокоились на руках, подложенных для бо́льшего удобства. Спит? Кажется. По крайней мере не двигается, лишь плечи едва-едва поднимаются в такт равномерному дыханию. Выглядел умиротворённо и устало одновременно. Вова реагирует не сразу. Поначалу молчит, примерно так с минуту, будто обдумывая отвечать вообще или нет. Потом все-таки поворачивается к вопрошающему лицом, сидя теперь полубоком к плоскости парты. Глаза блестели, будто бы от предвкушения. Образ еще больше поддерживали лучи назойливого солнца, что полуосвещали лицо, придавая облику некую заговорщескую нотку. Искринку. – Он из тех, кто держит на поводке. Позволяет привязаться, а потом потихоньку вытягивает из жертвы все, что захочет. Время, чувства, возможно деньги. Суккуб. Будто бы питается восхищением других, несмотря на нелюдимость и замкнутость. Спроси любого – никто и половины секретов его не знает. – пространственно начал брюнет. – Я не сказал бы, что когда-то действительно его знал. Так.. Наблюдал, понимая, что ничего не смогу сделать. Видел лишь то, что Руслан показывал, то, что позволял узнать. Прямо-таки ангел из преисподни. Натура только чёрная, гнилая.. Он усмехнулся. – В таких как Енисейский все время влюбляются девчонки. Бегают, выслеживают.. Ты же знаешь все эти ситуации. Был один случай, ничего серьёзного, скорее досадно, нежели опасно. В отличии от второго происшествия.. Заигрался. Девушка не выжила. Руслана тогда не видели несколько недель. Прятался? Как появился ходил так, будто мертвая тень самого себя. Двигался еле-еле. До сих пор не до конца вернул прежний запал. В большинстве случаев тихий. Стыдно? Может быть и нет, кто знает. Тебя он заинтересовал, я же вижу. Не водись с ним, не интересуйся. Разобьёшься. Неприятно, да, Коль? – юноша замолчал, пытливо глядя на Сибирякова. Тот молчал. – Единственное, что еще могу сказать – не все у него дома. Но не получается у меня понять мотивы его поступков, поведения. Это как лотерея – попадёшь, иль нет. Всегда как пересекаемся теперь, цирк какой-то. Довольствуется этим. Вот только кажется, Руслану серьезно не влетало даже ни разу. От учителей. Они, конечно после того случая, ходили к нему домой, разбирались, привлекали даже полицию. Вышел сухим из воды. Уж не знаю, что там с родителями, но здесь ему ничего не было. Опять ничего не известно, тишь. Доведение до самоубийства? Отнюдь, это несчастный случай. Вот только все знают, что это не так. Коля молчал, хмуро сверля тяжелым взглядом покрытое лаком дерево, изредка разгоняя назойливый рой мыслей. Ладони холодные – он чувствует это, касаясь ее другой, дрожащей рукой. Рассказ действительно оказывал влияние. Что тут думать? Казалось, что все ясно – вот он, ответ на поверхности. Но что-то всё-таки не так. Переменная найдена неправильно? Или в условии ошибка.. Именно поэтому шатен молчал, не зная, что и сказать. Молчал и думал, сжимая и без того тонкие губы в плотную линию. – Не веришь мне? Уже было приоткрыв рот, дабы заверить собеседника в том, что он ему конечно же верит, но все же что-то тут не так, парень замирает, внезапно, едва ли не вздрогнув от гробовой тишины. Класс замер, взгляд практически каждого направлен на дверь, что только что скрипнула, предвещая появление учителя. В кабинет вошёл мужчина, невысокий, где-то лет сорока, кругленький с, вроде вполне обычной внешностью. Гладко выбритый, не только, как положено – подбородок, но и полностью череп, да так, что на складчатой, обросшей жиром голове можно было сосчитать несколько складок. В выражении лица прямо-таки и сквозило - "как вы меня все достали", перемешанное с усталостью. Отвращение, что ли. Он застывает в дверном проёме, а после, будто бы сделал превеликое одолжение этому миру, переступает черту порога, но вновь останавливается, оглядывая цепким взглядом класс. Взгляд его остановился на единственном ученике, чье внимание сейчас не было приковано к происходящему. Енисейский так и спал, замерев на парте. Мужчина максимально тихо, даже приложив один палец к губам для более выразительного жеста, обращенного ко всем остальным с целью быть потише, подошёл ближе с спящему парню. Тот даже не шевельнулся, продолжая спокойно дремать. Оба класса сохраняли тишину. И тому и другому было интересно. Тишина сохранялась практически гробовая, различимо было лишь только тяжёлое дыхание учителя, которое могло быть сопуствием не только напряжённого момента, но и крайне грузной комплектации тела. Коля неотрывно наблюдал за красной макушкой. Кажется, Вова тоже. Преподаватель наклонился к Руслану, поначалу просто тронув его голову, слегка покачал ее из стороны в сторону. Та послушно следовала за движениями руки, а жертва даже не шехолнулась. Сон крепкий. Он лишь глубоко вздохнул, сильнее только зажмурив глаза. Длинные ресницы затрепетали, словно крылья раненой бабочки. – Енисейский, просыпайся, подъём! – почти вскрикивает мужчина, отчего красноволосый тотчас подскакивает, разбуженный еще и сильными потряхиваниями за плечи. Жмурится от яркого света, шипит, будто кот с едва приоткрытыми глазами. Хотя, скорее всё-таки рысь. Его толкают обратно, игнорируя громкие возмущения, сквозящие безумной долей раздражения. – Закончим это маленькое вступление. – произносит мужчина, наконец оказываясь на своем законном месте, возле учительского стола. Он выдвинул ящик и, достав оттуда чёрный плоский на вид чехол, с пафосом и пониманием собственного превосходства, надел находившиеся там тёмные очки в круглой оправе. – Не думал, что оказывающий столь хорошее впечатление человек способен так злобно шипеть. – произносит Коля тихо, обращаясь лишь конкретно к Вове. Тот в ответ приподнимает брови, а в выражение прямо-таки читается – "Хорошее впечатление? Коль, не лезь в эту ловушку." Разочарован? Возможно. Сам же Сибиряков оценивал свои слова так: "я не могу судить этого парня, не знаю даже почему. Просто не могу. Это все ненастоящее, он – ненастоящий."Будто интуиция шептала на ухо, что все это неправильно, словно показушно, картонно. Ему никогда не приходилось слушать голос в голове, твердящий поперёк фактам. А когда пришлось.. Сознание отказывалось принимать реальность, слепо доверяя шёпоту. – Поверь, находясь здесь, ты во многих разочаруешься. Особенно в таких, полностью состоящих из негатива. – с странной интонацией и таким же выражением лица констатирует Приморский. Это ощущается так до боли неприятно, что хочется взвыть. Что за неконтролируемые всплески эмоций? Они налезают друг на друга и все блестят, блестят.. Будто приманки для рыб. Это кажется сейчас настолько неправильным, что становится аж противно от самого себя. Не только от внезапно прорезавшейся ни к месту интуиции, но и от наплыва этих самых чувств. Слишком непривычно. Выбивающе. – Не может же быть все так критично... – сохранив внешне полностью безразличное выражение, произнёс шатен, устремив взгляд в парту, свел брови к переносице. Хотелось, чтобы все вокруг исчезло, отошло на второй план. И учитель, уже начинавший урок, и Вова, и собственные мысли. А столешница интересная. Немного блестящая на свету лампы, она четко показывала тень почти склонившегося над ней парня, так как источник света находился прямиком над его головой. В тени дерево казалось средней цветовой расцветки, но на стороне, куда попадал луч солнца или тускло светящая сверху лампа – оно превращалось в яркое древесное покрытие, гаммовой расцветки ближе к насыщенно-дубовому. В голове постепенно остаётся только эта мысль. Своеобразное расслабление наступает, растворяется в древе, но тут же исчезает, лишь только как сознание начинает вопить. Кричит, натянутой стрелой всаживаясь в мозг. Тревога теребит все ощущения. Коля поднимает голову, постепенно осознавая причину такого необычного взрыва. Взгляд зелёных глаз. Сверлит, с раздраженной каплей разглядывает, будто готов вывести на эшафот в ту же секунду. Изучает именно его. По телу пробегает целый табун мурашек и он с трудом удерживает себя от приступа дрожи. Не страшно, нет. Или да? Уныние, поглотившее целиком, отбрасывает все на задний план, заставляя цепляться за этот взор, словно за якорь. Это.. Занятно. До такой степени, что хочется остановить время и обдумать каждую миллисекунду. Продолжение следует.