Настоящий.

      Минеральная вода в салоне VIP-класса должна состоять как минимум из Вологодских рос — на это Арсений надеется, наблюдая, как Антон хлещет её из бутылки без этикетки. Но так или иначе, она действительно работает: пару остановок на обочине, несколько продолжительных и очень жестоких нападений икоты — и Антону значительно лучше.       По крайней мере до лифта он уже доходит практически самостоятельно, периодически не вписываясь в плиточный узор пола и стараясь восполнить эту величайшую трагедию повторной попыткой наступить ногой чётко в квадратик — но Арсений изверг, тянет его побыстрее в квартиру, стойчески преодолевая пьяноё нытьё и обвинения в необоснованной спешке.       Конечно необоснованной, куда им, собственно, спешить? Арсений на этот вопрос сам себе не ответит. Он просто хочет домой, уложить Антона спать и наконец-то промотать этот день здоровым сном, — дай Бог, здоровым.       Щёлчок дверного замка — музыка для его ушей. Арсений не может поверить в своё счастье. Они добрались и даже не поломали по дороге Антона, а ведь очень даже могли с его везением. С везением их двоих.       — Давай, заходи, аккуратно, порог, да, вот так, держись за стенку…       — Арс, я пьяный, а не больной, — Антон смеётся тихо, лучисто так, как только он может — что-то в сердце каждый раз разжигая. — Всё нормально. Я не собираюсь… — и задницей плюхается на тумбочку для обуви. — Падать. Блять, извини.       — Арс? — Арсений аж на месте подпрыгивает, когда из комнаты голос раздаётся, следом за которым Руслан собственной персоной в коридоре появляется.       В более нелепую ситуацию Арсений не попадал никогда. Разве что в детском саду, когда родители, не сговариваясь, дружно одели всех мальчиков в костюмы медведей: такой вот получился пушистый бор.       — Почему ты не уехал? — удаётся выдохнуть только это, надтреснуто так, слишком неуверенно, как для человека, который вообще-то является владельцем этой долбанной квартиры.       Потому что находиться под прицелом двух пар глаз, — зелёных и карих, — просто невыносимо. Особенно, когда от зелёных хочется выть, а карие с недавних пор — не видеть вовсе.       — Я решил, что нам нужно поговорить, — Руслан Антона, кажется, не замечает или просто игнорирует старательно. — Мне нельзя остаться? Я думал, ты всегда только этого и ждал, детка.       Ждал. Действительно ждал. Арсений в этой жизни ждал многое: неоднократно, через разочарование, отсутствие веры и вымотанность, — но обычно это приходило уже тогда, когда ожидания успевали себя исчерпать.       Как говорится: «Спасибо, уже не надо».       Но отчего-то слова Руслана бьют наотмашь. Прицельно так, болезненно, без права увернуться, — ты не Нео из «Матрицы», Арсений, твоя участь: ловить все пули до единой, — и Арсений даже не замечает, как делает шаг назад, только выдыхает судорожно, вышибая воздух из лёгких соприкосновением спины с дверью.       — О чём нам с тобой говорить? — Арсений головой качает с тенью улыбки на лице. Ему давно не пятнадцать, не двадцать и даже не двадцать пять, — разве что с большим хвостиком. Арсений на такое не поведётся, как бы отчаянно в груди не ныло сердце, желающее, чтобы его просто любили.       Руслан ведь остался, потому что не получил желаемое. Не добился того, за чем приехал. Это ясно, как белый день.       — Прости меня, я переборщил, — Руслан будто и не видит его попыток уйти подальше, делает шаг вперёд и бесцеремонно за запястье берёт — снова ощутимо так, снова без толики нежности. Мерзко.       — И давно у тебя кинк на публичность? — не сдерживает рвущиеся откуда-то из души желания укусить, да побольнее, хоть и понимая прекрасно разумом — Руслану плевать. Главное своего добиться.       Всегда так было.       Арсению это в своё время даже нравилось, когда хотелось забыться абсолютно и ничего за себя не решать.       Руслан коротким взглядом в Антона, всё ещё сидящего на тумбе, замершего в одной позе, стреляет.       — Ты про этого? Да мне плевать, — небрежно совершенно кидает, снова в Арсения упираясь своими карими омутами. — Мы должны поговорить.       — Арсений, — Антон на ноги встаёт так резко, будто и не качался всего минуту назад, и ближе к ним оказывается в один шаг, — Всё хорошо? Что ему нужно?       — Всё хорошо, — отвечает за него Руслан, руку только сильнее в хватке сжимая, заставляя морщиться болезненно. — Тебя это не касается. Мы просто хотим поговорить. Может пойдёшь… куда-нибудь?       Антон взгляд невидящий вниз опускает, на их руки сцепленные.       — По-моему, он не очень хочет с тобой говорить. Отпусти его.       — Шаст, подожди… — Арсений не справляется. Ему нужен тайм-аут. Мгновение передышки.       Воздух вокруг собравшихся буквально искрит, и у него голова кругом, хоть он и не пил сегодня ни капли, а ещё дурно становится от нервного напряжения и всё того же хвата, — Руслан по сей день запомнить не может, насколько чувствительные у Арсения запястья, ни разу бережно к ним не отнёсся, ни разу даже не попытался хотя бы поиграть в любовников, от слова «любовь», а не просто ебать его, зажимая рот ладонью.       — Руслан, — голосом на удивление зычным и требовательным, внимания к себе привлекающим. Вновь обеих пар глаз. — Тебе пора. Я ведь просил тебя уйти, так какого чёрта?       — Ты его слышал, — Антон снова голос подаёт, удивительно трезвый для того, кого Арсений полчаса назад из бара в дрова забирал.       — А я сказал, — игнорируя его, Руслан отвечает Арсению, — что нам нужно поговорить. И я не уйду, пока…       — Ты оглох что ли? — не нужно быть экспертом, чтобы понять: Антон закипает. Не на шутку так, даже глаза темнее становятся и голос ломается совсем. Он руку Руслана перехватывает, заставляя отпустить, наконец, запястье Арсения. — Вали отсюда. Если он захочет с тобой что-то обсудить — обязательно даст знать.       — Слышишь ты, — Руслан рычит сквозь стиснутые зубы, вплотную к оппоненту подходя.       В Арсении роста — две крупные особи императорского пингвина, — он себя отродясь маленьким в общении с людьми не чувствовал.       Но были исключения — естественное и вынужденное. И два этих исключения сейчас напирали друг на друга в его коридоре.       — Оба прекратите! — ладони вжимаются в напряжённо ходящие ходуном грудные клетки, отодвинуть схлеснувшихся, пока благо только словесно, пытаясь. — Антон, ты проходи! Руслан, ты уходи! Господи, что вы тут вообще начинаете?       — Я. Не. Уйду. Пока. Мы. Не. Поговорим, — Руслан выдыхает по слогам, всё продолжая Антона сверлить взглядом свирепым.       — Хорошо, Арс, как скажешь, — Антон руки в капитулирующем жесте поднимает, обходит противника и улыбается Арсению так спокойно, будто и не было ничего минуту назад. А после на пятках разворачивается, руки в кулаки сжимая, и один из них прямо в челюсть Руслана летит с такой силой, что тот к двери входной отлетает спиной и, не устояв на ногах, падает. — Тебе, блять, по-хорошему сказали уйти!       Арсений своих охов за всей этой вознёй просто не слышит, рот ладонями накрывает от банальной, но слишком яркой неожиданности — Антон ведь редко себе подобное позволял. В памяти Арсения всего пара случаев, как говорится, раз-два и обчёлся. Да и вызваны они были… ситуациями с Ирой. Той самой Ирой, с которой у них должна была быть помолвка в конце весны, Арсений помнил, Антон воодушевлённо делился неоднократно.       Они ведь лучшие друзья.       А сейчас? Что происходит сейчас?       Антон, тот самый Антон, с десневой улыбкой и обворожительными полукружиями морщинок на щеках от её ширины, с добрыми и невероятно сияющими глазами, с открытой душой и компанейским характером. Тот самый Антон, который, казалось бы, только вчера был неуклюжим и тонким мальчишкой.       Когда ты успел раздаться в плечах? Всегда ли они были у тебя такими широкими и крепкими? А рост? Почему эта разница в семь сантиметров ощущается, как пропасть? Зачем, Антон? Сколько можно в тебя влюбляться? Арсений больше не выдержит эти распирающие сердце чувства — ещё капля и оно лопнет. Взорвётся.       Прямо как в небе тот самый фейерверк.       — Я повторюсь ещё раз, — Арсений глаза закрывает только лишь для того, чтобы успокоить своё сердцебиение. А ещё трёт переносицу, говорят, это помогает от невралгии, — Руслан, тебе нужно уйти. Антон… это было лишним, — «не вынуждай меня ещё сильнее в тебе пропасть», — держи себя в руках. Успокоились оба!       — Я спокоен, Арс, не нервничай, — Антон улыбается, кулаком встряхивая и за спину Арсения себе задвигает так, будто в нём ни грамма веса нет. — Руслан уже уходит, правда?       Руслан с пола поднимается с трудом, кровь из разбитого носа утирая, смотрит на Антона волком, но ответных действий не предпринимает, медленно ноги в обувь засовывая и куртку свою забирая.       — Ещё увидимся, — кидает, перед тем как выйти из квартиры, хлопнув дверью.       Антон разворачивается к Арсению, смотрит на него пару секунд, а после глаза в пол опускает виновато:       — Прости…       И в этом весь он. Непредсказуемый и невероятно честный во всех своих эмоциональных проявлениях, непостижимый и хаотичный, как произвольные узоры в калейдоскопе. Антона невозможно разгадать, простой с виду — задача с двумя звёздочками, если вникать в детали.       — Всё в порядке, — пошутить хочется как-то незамысловато, и Арсений выдыхает прежде, чем полностью обдумает порыв: — Зато ты протрезвел — во всём надо искать плюсы. Пойдём.       — Арс, я правда не хотел, просто этот след у тебя на шее… это ведь он сделал, да? — Антон покорно за ним на кухню плетётся, останавливаясь в проходе и опираясь плечом о дверной косяк. — Не хочешь объясниться?       Антон, вот такой обеспокоенно задумчивый и стоящий в проходе, — буквально величиной в этот самый дверной проём, — смотрится в квартире Арсения слишком естественно и буднично. И от этого «слишком» смотреть на него сродни наблюдению кота за помахивающим перед мордой пёрышком.       Только кот давно разуверился в человечность и к рукам не пойдёт, сколько не маши, ведь прекрасно знает — чревато ободранным хвостом и надорванным ухом.       — Объясниться? — смешок срывается с губ следом как-то сам по себе, Арсений к холодильнику отворачивается, достаёт оттуда прохладный яблочный сок, опрокидывая в первую попавшуюся чашку небрежно. Хочется пить — просто жуть как сильно. Слишком много стресса за сегодня. — Не хочешь уточнить в чём конкретно мне объясняться, Шаст?       — Всё это, — Антон руками разводит. — Объясни мне всё: Руслан… слухи эти про тебя. Это ведь не слухи, да? Ты… — и замолкает, будто слова этого боится.       Арсению отчего-то ещё смешнее становится. Вокруг него буквально мир рушится, он ранится об эти острые грани осколков, но вместе с тем тело охватывает какая-то неведомая доселе свобода.       Нечего бояться, когда нечего терять. Все страхи Арсения уже материализовались.       Что там за традиция про Новый год? Помнится, Арсений встретил его в полном одиночестве.       — Что я, Антох? — яблочный сок приятным холодком щекочет горло. Арсений на кухонную столешницу поясницей приваливается, голову набок склоняя, испытующе так, по-птичьи вопросительно. — Что за слухи, ммм? Договоришь?       — Договорю, — Антон кивает, трёт переносицу и взгляд ловит, внимательно ещё так смотрит, будто прочитать ответы может. — Ты гей? Я… всегда думал, что это просто сплетни. Не верил в них никогда.       — Я би, — признание настолько просто даётся, что в этот момент из них двоих себя более пьяным чувствует как раз Арсений, он чем угодно поклясться готов. — Но больше по мужчинам, да. Так что… считай — гей. А Руслан… а что Руслан? Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказал? — улыбка на губы лезет сама собой. Невыносимо просто сдерживать ожившую мимику.       Арсений над Антоном издевается откровенно в этот момент, но лучше так, чем чувствовать себя уязвимо в этой губительной ситуации.       — Что я хочу? — у Антона брови вверх взлетают так комично, что неприкрытую уже совершенно зубастую улыбку сдержать не выходит. — Всё? — это звучит скорее как вопрос, чем утверждение. — Он общался с тобой как скотина. А ты просто стоял. Расскажи об этом.       Яблочный сок чуть было не заходит не в то горло, но Арсений вовремя тормозит свой невольный вздох. Откашливается мельком, над словами Антона думая.       Антону минут пятнадцать понадобилось, чтобы осознать весь масштаб неправильности происходящего в жизни Арсения, — в его отношениях с Русланом в частности. Арсению понадобилось… чуть больше года. Хотя быстро схлынувшая от расставания эйфория уступила место здравой мысли.       Что теперь, Арсений? Опять будешь один? Руслан конечно ещё тот мудак, но старый друг лучше новых двух? Или это тут вообще не причём? Что-то и здравый рассудок Арсения сейчас чепуху городит. Арсений просто устал.       — Ну, можно считать, что я сегодня тоже расстался. Прости, что втянул тебя в это, Шаст, он должен был уехать ещё вечером.       — Арс, за что… за что ты извиняешься? — Антон глазами хлопает своими невозможными, шаг было ближе делает, но замирает снова. — Ты… Господи, ответь мне сейчас честно: Как давно эта хуйня продолжается? Как давно этот урод, — он на свою шею рукой указывает, зеркаля рану Арсения, — вот такое с тобой делает?       Минутка веселья испаряется как-то непредвиденно — Арсений от этого не в восторге, но имеет то, что имеет. Ютится на своей собственной кухне так, будто гостем в этой квартире является, взгляд вниз опускает, к ногам босым, — о тапках в разгар коридорных боёв как-то не вспомнилось, — и думает без единой мысли в голове. Просто зависает в пространстве. А потом и говорит, сам не зная зачем:       — Годик, чуть-чуть больше, но прямо такого не было, — не знает, зачем добавляет, то ли Руслана обелить пытается, то ли признавать насколько он, Арсений, жалок тяжело. А он себя именно таким и чувствует, обдумывая весь это постфактум: — Так, по мелочи…       — Ты себя слышишь сейчас? — в чужом голосе столько негодования, что в нём захлебнуться можно. И Арсений захлёбывается — давно уже тонет безнадёжно. — «Годик»? Ты совсем с ума сошёл? Как ты можешь стоять тут и выгораживать его? Арс, ты хоть понимаешь, что это пиздец?       — Антон, — Арсений и сам не знает, зачем это делает. Наверное всё дело в том, что признание проблемы равно признанию в собственной беспомощности и глупости. — Я видел какой он человек и вступил в отношения с ним добровольно. Как вступил, так и вышел, — самому себе не верится, не будь рядом Антона, Арсений бы вряд ли Руслана за дверь смог выставить. Всё бы закрутилось по новой. — Давай закроем эту тему.       — Нет! Нет, мы её не закроем! — Антон голос слегка повышает, всё-таки делая шаг вперёд, чтобы напротив остановиться, на расстоянии вытянутой руки. — Не закроем, потому что я понять хочу, как мой друг вот до такого к себе отношения опустился. Арс, кто угодно, но не ты… — на вздох тяжелый прерываясь. — Ты почему мне не рассказал ничего? Почему молчал? Я… блять. Ты мне после этого будешь говорить, что мы друзья лучшие?       — Лучшие, — смолчать и не съязвить Арсений просто не может. Это выше его сил. Внутри буквально горит и искрит — словно салютом в небе. — Ты никогда не интересовался моей личной жизнью, Антон. Ты буквально в сегодня лет узнал, что я гей. О каком «почему молчал» может идти речь? Ты ничего обо мне не знаешь.       — Ошибаешься, я о тебе очень много знаю, — Антон снова взгляд его ловит, магнитит буквально, каким-то неведомым образом не позволяя отстраниться. — Я знаю, что ты любишь чёрный кофе без молока, знаю твой любимый фильм и что ты до сих пор обожаешь Эминема, смотришь ужасный артхаус и говоришь всем, что это очень интеллектуальное кино. Я знаю, и я бы знал больше, если бы ты позволял. Я бы понял…       — Ничего бы ты не понял, — перебивает, срывается резче и стремительнее, чем Арсений вообще может себе позволить. Не после таких душещипательных слов. Но по закону подлости они воспламеняют только сильнее. — Знай ты больше, мне было бы тяжелее, Антон.       — А сейчас легко? — усмешка колючая, прямо по сердцу режет без ножа. — Всё это время тебе легко было? Легко позволять этому уроду обращаться с собой, как с куском мяса? Легко всем вокруг врать? Легко, блять, мне в глаза врать столько лет?       — Хочешь, чтобы я не врал, значит? Правды от меня хочешь? Знаешь, Антон, а будет тебе правда! — Арсений вперёд поддаётся в порыве гнева, дышит рвано Антону куда-то в подбородок, голову вверх вскидывая, чтобы зрительный контакт этот проклятый не терять. — Я тебя люблю. Давно. С первого знакомства в офисе. Ты зашёл, нескладный такой и тонкий, зараза, как палка! И сразу о ковёр загнувшийся споткнулся! И всё, Антон! Пиши — пропало. И знаешь что ещё? Я твою Иру терпеть не могу. Вот здесь она у меня уже, — ребром ладони по шее собственной стукнув, укус с рассерженным шипением цепляя, — сыт ею по горло за все эти годы. Ты кроме неё вообще ничего вокруг не замечал, по сторонам не смотрел нихера! А теперь говоришь мне, что я должен был быть с тобой честным с самого начала? Иди ты нахер, Шастун! Вот честное слово! Иди мириться со своей Ирой!       Антон стоит как статуя ещё с самого начала этого монолога, будто пошевелиться не может, в землю врастая. Смотрит так, что страшно становится за свою безопасность. У него желваки на скулах ходуном ходят из-за плотно сжатой челюсти, и руки в кулаки сложены так, что костяшки белеют.       — Заткнись! — рычит задушенно. — Просто замолчи, пожалуйста!       — А ты мне рот не закрывай! — у Арсения напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. Его тянет, знаете ли, на двери, столбы, заборы, а ещё тянет к Антону! Тяга к высокому и опасному в нём издревле! — Я же теперь честный с тобой, правильно? А значит надо исповедоваться до конца! А то что это я на тяп-ляп, правда? — Арсений всё думает, когда к нему начнут стучаться одуревшие соседи. Но пока те престранно помалкивают. — Про Руслана что-то спрашивал? Как я был с ним всё это время? А неплохо, Антон! Он меня ебал, а я закрывал глаза и представлял тебя! Я такое и раньше проворачивал, знаешь? Но как-то с одним и тем же человеком сподручнее! Особенно сейчас, на пике популярности, не думаешь? Забочусь о своём здоровье и безопасности! Может хочешь услышать поподробнее как меня ебали? Мы же друзья, у нас нет друг от друга секретов!       — Я же попросил тебя заткнуться, — Антон головой мотает, глаза прикрывая, точно ему даже смотреть на Арсения противно. — Какой же ты придурок, Арсений. Ты просто…       — Да, Антон, я — просто. Ты — сложно. Не справляюсь я уже! Ты хотел правду? Ты её получил! Неприятно? Ну уж извини, что тебя полюбил пидорас! Ты знаешь, где выход!       Антон кивает, по-прежнему не глядя на него:       — Да, знаю, — и разворачивается к двери, замирая снова, дышит тяжело, — по плечам вздымающимся видно — руки снова в кулаки сжимает и назад поворачивается. И в этот раз глаза уже Арсений прикрывает, готовясь к удару, готовясь принять не один — сколько угодно, всё его. — Козёл, какой ты козёл… — но вместо этого он в руках чужих зажат оказывается. Антон прижимает крепко, не давая возможности пошевелиться и вздохнуть полной грудью, и голову на плечо отпускает.       И теперь каменным изваянием себя ощущает уже Арсений, неподвижным совершенно, тихим, — не положено так-то памятникам шум разводить и дёргаться, — и только сердце предательски живёт своей жизнью, колотится так сильно и остервенело, будто выпрыгнуть хочет, молотом по наковальне впечататься в грудную клетку Антона, — к груди Арсения, сейчас жмущейся незаконно плотно, — проникнуть под рёбра, слиться с чужим воедино.       Но это физически невозможно. А ещё невозможна вся эта ситуация.       Антон всё сильнее руки свои напрягает, обнимает так, будто отпускать никуда не собирается в ближайшую вечность, а Арсений стоит просто безвольно и шокированно, руки по швам собственные держа, не зная куда себя деть и что сделать, чтобы эта идиллия, нечаянно образовавшаяся, зыбкая, продлилась хоть немного дольше.       — Прости меня, — Антон говорит совсем тихо, в шею куда-то. — Слышишь? Прости. Я ужасный друг и человек. Ты прав, я слепой. Не прогоняй меня, я не хочу уходить.       У Арсения носоглотка покалывает и предательски пекут глаза — он принимает невероятно стратегическое решение в этом вопросе, жмурится, выдыхая судорожно воздух. Пытается совладать с собой хоть немного. Не обманываться. Даже на секунду.       Не познав истинное счастье, жить в вечной тьме с перерывами на позитивные вспышки гораздо легче, привычнее и удобнее.       После мимолётного пребывания на седьмом небе, Арсений просто не сможет спуститься вниз. Не сделает это плавно. Скорее разобьётся с концами, не желая больше выносить действительность. И когда он произносит предательски сиплым голосом:       — Ты пожалеешь, Антон, ты пьян, — по щеке всё-таки скатывается крамольная слезинка.       Как же Арсений порой ненавидит неконтролируемую способность людей чувствовать.       — Арс, — Антон из тисков его своих освобождает, наконец, лицо руками перехватывает и пальцем большим эту самую слезинку ловит ловко так, — посмотри на меня. Да, я пьян всё ещё. Но я знаю, что пожалею, если уйду сейчас. Позволь мне просто остаться рядом. Не нужно ничего больше. Можешь даже не говорить со мной. Я… хочу остаться с тобой.       У Арсения слёзы из глаз текут просто неконтролируемо, ему бы обратиться в эту подлую небесную канцелярию, предъявить им за свёрнутый кран, но мирских сил хватает только на беспомощное шмыгание и на попытки не прерывать с Антоном зрительный контакт. И несмотря на то, что Арсению больно, нестерпимо больно сейчас в апогее этой тихой истерики, губы искренне тянутся уголками вверх. Искренне и с отчаянным доверием.       Арсений так хочет любить и быть любимым. Он поверит только раз, ладно? Один единственный раз. Пожалуйста.       — Я закажу нам пиццу? — сплошной сюр, а не вопрос, но отчего-то именно он рвётся вместе с плаксивым выдохом. Именно этот вопрос таит в себе многое и не скрывает одновременно ничего.       Оставайся. Будь рядом. Не уходи. Давай попробуем.       — Тшш, — Антон улыбается, тянется вперёд и губами к его лбу прижимается, горячими такими, пухлыми — желанными столько лет. — Не плачь, слышишь? Только не плачь, Арс. Господи, ну почему же ты молчал столько лет? Я ведь думал, что с ума сошёл, что мне кажется всё… каждый твой взгляд, улыбка, прикосновение. Арсений, я думал, что всё это сам себе придумал на почве дебильных фанатских фантазий.       Апогей позора — смех. Хриплый такой, влажный из-за всхлипов и не останавливающихся слёз. Но Арсению впервые в жизни так хорошо, настолько, что даже эмоции контролировать нет никаких сил. И он и плачет, и смеется, и даже успевает зло и удивлённо вытаращить свою голубую лазурь глаз в ответ на такие новости. А ещё к губам этим ластится, плевать вообще, что они в лоб целуют, в виски, Арсению уже этого с лихвой хватает, уже от этого умереть можно от нереальности происходящего. Ну или жить, долго, — вечно, если уж совсем по-хорошему, — потому что одной жизни Арсению точно не хватит, чтобы поверить в полной мере в этот кувырок судьбы.       На поздний, — ну очень поздний, — ужин у них гавайская пицца. Та самая, с ананасами и курицей.       И долгие разговоры по душам.