Настоящий.

      Премьера фильма «Домовой» утомляет скоплением журналистов. Конечно ни для кого не секрет, что залезая в высокую траву, совершенно неудивительно нарваться на полевую трохозу, — это паук, а не венерическое заболевание, — да и папарацци вряд ли бы понравилось подобное сравнение, но Арсений всё равно чувствует себя выжатым и высушенным.       Хотелось бы пошутить, что он теперь сублимированная клубника. Но он скорее лимон, всем недовольный и унылый лимон с отсутствием половой жизни.       Наверное стоит всё-таки уточнить, что в отношениях он пребывал просто прекрасных, личный аспект жизни был удовлетворён, потребность в любви и внимании закрыта, — Арсений до сих пор иногда поверить не может, что всё сложилось как нельзя лучше.       Первое время было страшно, — страшно до дрожи и резких пробуждений прямо посреди ночи, чтобы удостоверится, что Антон рядом, лежит, сопит своим вечно заложенным носом, чуть ли не укладываясь на Арсения полностью своими бесконечными руками и ногами, — но с каждым днём эта беспокойная трясучка на фибрах души истончалась всё сильнее.       Влияние ли это непосредственно самого Антона на его ментальный фон, или Арсений просто слишком долго грезил, — в последние годы неосознанно, — об этих отношениях, но свыкнуться удалось в кратчайшие сроки, привыкнуть и постараться отпустить ситуацию. Не нервничать уж слишком сильно. Не трепать себе несчастные остатки нервишек.       Последней точкой в некрологе озабоченности Арсения стало решение одновременно двух вопросов. И оба были связаны одним, кричащим заголовком: «Бывшие». Антон уладил всё сам, — Арсений даже внутренне робел и удивлялся, с каким хладнокровием он расставляет все точки над «ё» с зашевелившейся было Ирой, которая захотела вернуть всё назад и начать с начала, и как бесстрашно и твёрдо вызывает на пару слов Руслана, с его, ставшим извечным за этот месяц «нам надо поговорить, Арсений».       Ира и Руслан остаются в прошлом.       У Арсения прекрасная личная жизнь. Личная с отсутствием половой. И вот это уже тот самый камушек, муляющий ступню в идеально удобном кроссовке.       Поэтому Арсений лимон, кислый и недовольный, несмотря на то, что жаловаться на что-то вообще-то грех и постыдно в его то чудесной сказке.       Арсений уже привык, что не бывает всё хорошо полноценно. Он помнил, что имея работу мечты, хобби мечты и не нуждаясь в деньгах, нужно было жертвовать хотя бы отношениями. Теперь судьба предоставила ему и их.       Значит, сексом, Арсений, значит сексом.       Арсений старается действовать деликатно. Ходить по дому в одних только оверсайз футболках, забивая на штаны или даже шорты, — если и надевает, то без нижнего белья, — специально забывает важные средства перед походом в душ и просит Антона занести, целуется вдумчиво и глубоко, пытаясь распалить… но встречается только с напряжением и отстранённостью.       Арсений даже фильм с Антоном посмотрел, про асексуалов, в деликатном намёке. Всё ждал, когда Антон, под предлогом «а кстати» признается ему абсолютно во всём. Арсений ведь понимает, что секс в отношениях не главное. Понимает. Но недосказанность гложет настолько, что впору волком выть.       Но сильнее хочется выть после того, как Арсений приходит домой с пробежки раньше обычного из-за хлынувших осадков и застаёт Антона за дрочкой. Они, как пубертатные и стеснительные подростки, это конечно же не обсуждают — делают вид, что ничего не было.       Так вот, премьера фильма «Домовой» самая обычная из всех возможных мероприятий, лимоном Арсений стал из-за собственных негоразд. Возможно в голове.       Да нет, точно в голове. Просто Антон его не хочет, вот и вся причина, чего загоняться? Ему вздрочнуть под порнушку предпочтительнее, чем зажать Арсения в каком-нибудь углу квартиры — а углов в квартире Арсения вообще-то хватает!       Пузырьки шампанского приятно играют в желудке и крови, голова ощущается невесомой, как и всё тело в общем, и Арсению всё-таки на душе становится как-то легче.       Ему даже понятны эти попытки Антона уйти в алкоголизм, — правда, он не любит, когда Арсений шутит об этом. Но про себя то можно?       Квартира встречает две высокие фигуры уютной тишиной и хвойным ароматом — когда-нибудь они обязательно выбросят эти засохшие сосновые ветки из гостиной, но они так хорошо вписываются в интерьер и вкусно пахнут, что руки никак не доходят до подобного кощунства.       — Господи, у Серхана пропеллер в заднице, — выдыхая одновременно блаженно и насмешливо, когда ноги наконец-то высвобождаются от плена лакированных туфель. — Это ж надо — с премьеры сразу на рэйв…       — А чего ему? Он одинокий и полный сил, — Антон улыбается, стягивая с себя обувь и ослабляя, наконец, удавку галстука, вместе с первыми двумя пуговицами на рубашке. — В душ хочу. Кто первый? — действительно, кто первый?       «А может уже вместе сходим, Антон», — вслух Арсений этого, конечно, не говорит, хотя очень хочет выдать что-то в таком духе.       — Беги, я ещё для канала пофотографируюсь, — насмешливый фырк подстёгивается лёгким опьянением. Им же — и ребяческий хлопок по отлично подчёркнутой брюками заднице. — Но давай недолго, сам понимаешь — очередь.       Антон вздрагивает от этого действия, смотрит с лёгким прищуром, а после ближе на шаг подходит, поцелуй на лбу оставляя — бережный такой, невинный, что даже зубы сводит от несправедливости — и идёт в сторону ванной комнаты.       Он такими темпами в Арсении скоро дырку на лбу протрёт этим точечным касанием.       — Я быстро, — обещает по пути, перед тем как за дверью скрыться и изнутри на щеколду закрыть.       На щеколду!       Господи, да даже пенсионеры наверняка друг от друга не закрываются! У них даже не отношения пожилой пары! Кто они, мать вашу?       За время полосканий Антона, Арсений вторгается в их личный мини-бар. Шампанское имеет крамольно свойство — простреливать виски, если долго не восполнять его запасы в организме.       Кстати о виски.       Благородный напиток ложится на язык ненавязчивым грушевым привкусом. Арсений растекается по креслу инфузорией туфелькой.       Туфелек у него нет, зато есть реснички.       Какие странные мысли лезут в голову через полстакана алко-допинга.       — Арс? — Антон появляется в проходе так неожиданно, что вздрогнуть заставляет. Он взъерошенный весь после душа, с волосами мокрыми и в халате банном. — Ты решил банкет продолжить? — кивает на стакан с алкоголем.       Это правда. Банкет продолжается. И хочется чего-то такого этакого вытворить, что Арсений сам не замечает, — поспеть за собой не может, — как с дивана поднимается и шаг к нему навстречу делает, посматривая внимательно на косую сажень в плечах и впадинку яремную между слишком уж соблазнительных острых ключиц.       — Выпьешь со мной? — губу закусывая любовно.       — Я думаю, что нам на сегодня хватит, — Антон улыбается, руку протягивая вперёд и чёлку убирая с его лба. — Пойдём отдыхать?       — Конечно, Антош, всенепременно, сейчас как отдохнём… — внутри закипает и клубится ярое недовольство. Кончики пальцев, холодные и крадущиеся, мажут по выглядывающему из-под халата соску в издевательском заигрывании. Арсений смотрит в глаза Антона испытующе.       И опять видит ту самую упёртую эмоцию на его лице, — нечитаемую, но определённо несправедливую. Арсений понять не может, что с ним не так. Что не нравится Антону?       — Арс, — Антон вздрагивает слегка на прикосновение и руку его перехватывает за запястье, бережно так, осторожно, — отлично от тех, других прикосновений, всегда резких и небрежных, — не надо. Ладно? Пойдём ложиться.       Новообретённое счастье трескается в подсознании с оглушительным грохотом и свистом срывающихся вверх петард.       Ну вот они и подошли к этому разговору.       Счастье длилось месяц.       — Нет… мы не пойдём ложиться, подожди… Антон, ты… со мной из жалости? Ты не хочешь меня, да? Зачем тогда… всё это? — Арсений руку вырывает как-то неосознанно, просто назад отходит, чтобы больше воздуха иметь, чтобы не задохнуться в нахлынувшим махом отчаянии. — Я признался тебе не для того, чтобы ты переступил через себя, я… это просто… Господи…       — Арс… да я… — Антон смотрит так, точно дыру прожечь может, и пальцы на руках своих заламывать нервно начинает, головой мотая из стороны в сторону. — Нет, конечно, нет. Из какой жалости? Как ты можешь так думать?       — Потому что… Блять! Я думал, что может ты асексуален или… импотент, Господи-боже, да я не знаю! Ты никогда не рассказывал мне ничего из своей личной жизни с Ирой! Я много что думал! Но ты дрочил! Ты дрочил в нашей спальне, дождавшись, когда я уйду из дома! Я тебя не привлекаю? Просто скажи мне правду!       — Арсений, — Антон подходит ближе в один шаг, за плечи его хватая и в глаза заглядывая, — Ты что несёшь вообще? Я хочу тебя, слышишь? И ты пиздец какой сексуальный, пиздец как привлекаешь меня.       — Не хочешь ты меня, не ври! Я весь месяц стараюсь! Танцы с бубном устраиваю! А ты дрочишь на какую-то порнуху!       — Боже… — Антон глаза закатывает так, что одни белки видно становится, шаг за спину Арсения делает, и толкает к шкафу с огромным зеркалом во весь рост. — Арсений, посмотри на себя. Что ты видишь?       У Арсения картинка от несусветной печали плывёт, и он хмурится грозно, — по крайней мере старается, — в глаза Антона через отражение всматриваясь, потемневшие отчего-то, напоминающие по цвету лесные чащи — в таких если заблудиться, то с концами.       — Нет, — он его за подбородок берёт, заставляя взгляд отвести от собственных глаз, — смотри. Смотри на себя и скажи мне, что ты там видишь.       Арсений губы приоткрывает в немом удивлении, раскрасневшиеся от алкоголя, блестящие влажно и так гармонично оттеняемые длинными и цепкими пальцами Антона, которые голову на месте удерживают, — ещё бы немного, совсем чуть-чуть, и смогли бы самыми кончиками по нижней мазнуть.       И всё это в зеркале отражается. Невозможно так. Запретно. Заставляя невольно залиться краской стыда и выдохнуть рвано, дрогнув ресницами, но не смея прикрыть глаза — Антон сказал смотреть, а Арсению отчего-то ослушаться не хочется совершенно.       — Ну как что? — отшутиться настолько хрипящим тоном проблематично. Но Арсений ведь импровизатор со стажем, он старается, хоть в голове и полная каша. Абсолютная из-за крепкого и сильного тела, прижимающегося сзади. — Гениального актёра Арсения Попова, а если взгляд чуть поднять, то и владельца баскетбольного клуба Антона Шастуна?       — Арррс, — тихий рык кожу на шее опаляет, Антон совсем близко к ней склоняется, и пальцами свободной руки медленно пуговицы на рубашке расстёгивает. — Я жду твоего ответа и спрашиваю вполне серьёзно, — последние две расстёгнутые пуговицы позволяют увидеть в отражении грудь, усыпанную родинками, и пальцы чужие по ней невесомо пробегают, замирая рядом с сосками.       Арсений буквально увидеть может, как напрягаются ореолы и твердеют сами горошинки, темнеют под дразнящими касаниями, пока вся кожа предательскими цыпками покрывается.       А Арсению даже не холодно, ему жарко. А ещё волнительно, когда Антон по соску его дразняще щёлкает, вырывая вместе с тихим вздохом и бессвязный ах.       — Я не могу… — выходит как-то задушено. Арсению странно так, что между ног тяжелеет и накаляется до подрагивающих бедёр. — Это слишком смущающе… Антооон…       — Мы не сдвинемся с места, пока я не получу ответ, — тон Антона безапелляционный абсолютно. Он руку ниже опускает, берясь за ремень на брюках и высвобождая его из шлёвок, чтобы после пуговицу и молнию расстегнуть ловко очень. — Хочешь знать, что вижу я?       Арсений в дыхании своём теряется абсолютно, оно поверхностное такое, голову кружащее, что хочется «стоп» крикнуть и возмутиться, потому что не бывает такого, нельзя настолько пропасть от каких-то там разговоров и тягучих касаний, — Антон в его жизни всегда был каким-то тотальным исключением из правил, — но вместо этого Арсений только голову назад откидывает, на широкое плечо, вжимается в него затылком, запоздало вспоминая, что смотреть надо, что нельзя прерываться — приходится снова встать ровно, через превозмогание и тягучий, бесстыжий стон.       — Дааа…       — Я вижу, — Антон рукой по кромке боксеров проходит, цепляя пальцами самый край, чтобы под них пробраться, огладить невесомо лобок, царапаясь короткими ногтями, — произведение искусства. Я вижу, самого красивого и сексуального мужчину в этом грёбанном мире. И я вижу, человека, в которого влюблён до беспамятства. Арс, посмотри, — он кивает на зеркало. — Посмотри на себя. Как я могу не хотеть тебя? Как ты можешь не привлекать? — рука глубже в боксеры скользит, накрывая уже твёрдый член, а губы на шею опускаются, покрывая её короткими влажными поцелуями. — Почему ты сам этого не видишь, Арсений? Почему не понимаешь, насколько ты прекрасен?       Арсений не то, что не видит — он слышит сейчас с трудом. Его трясёт всего от концентрированного удовольствия, а от вида этих сноровистых и больших рук, — рук Антона, — напрочь воздух из лёгких выбивает вместе с тонким поскуливанием. Но всё же сознание где-то там всё ещё маячит на подкорке способности мыслить. Пусть с белым флагом, но маячит! И Арсений ноги шире расставляет, больше доступа Антону давая, имя его лихорадочно шепча без конца и края и прогибаясь в пояснице охотно, когда пальцы Антона к мошонке соскальзывают, сжимают напряжённые яйца, разнося по телу настоящий электрический ток.       Арсений настолько отвык от такого к себе обращения, что ему плакать хочется. И стонать. А ещё, чтобы это никогда не заканчивалось.       — Но ты… хааа… тогда почему? Почему ты… — сформировать связный вопрос не удаётся, нет никаких сил, Арсений только сильнее к Антону жмётся, дурея от того, как правильно и развратно ощущается чужой напряженный член, упирающийся куда-то ему в поясницу, горячий такой, твёрдый, даже через халат и рубашку слишком отчётливый. — Почему… целый месяц… мммм, ничего?       — А ты правда не понимаешь? — горячая ладонь снова на член возвращается, двигаясь медленно и тягуче по всему основанию, большой палец каплю естественной смазки по головке размазывает, и Арсений стонет снова несдержанно. — Арс, мне тоже страшно, я тоже боюсь всё испортить, тоже боюсь, что ты исчезнешь, что всё это — моя фантазия. Я до чёртиков боюсь сделать что-то не так. Но я хочу тебя, слышишь? Я очень хочу, — Антон кожу на шее прикусывает губами, оттягивая слегка и рукой двигать по члену продолжает.       У Арсения все внутренности внизу живота скручивает, сладкими такими и жгучими канатами, и он губы приоткрывает в отчаянных вздохах, в зеркало всматриваясь абсолютно поплывшим и потерянным взглядом. Его колотит всего и, казалось бы, здесь он одет и при параде, а не из душа в халате вышел — и всё равно таким уязвимым в этих объятиях себя чувствует, маленьким до невозможного, принадлежащим.       И эти эмоции не разжигают внутри ни зачатка дискомфорта.       С Антоном всё по-другому. Антон совсем другой.       И невольно вопрос вспоминается, авторитарный такой, вынуждающий томно сглотнуть и вновь поймать жадный взгляд в зеркале. Арсений за такой взгляд Антона способен на многое. И это не пугает, а заводит только сильнее.       — Мне… — голос не слушается совершенно, а ещё горят уши от предательски затаившегося, но опять давшего о себе знать стыда. — Нравится смотреть на то, как ты меня трогаешь… как касаешься. Ммммм, мне кажется, что я могу кончить только… от одного вида со стороны… — не зажмурить глаза в это мгновение просто нереально. Не может Арсений выдерживать этот взгляд, у него уже и так лицо по ощущениям в огне — так пылает.       — Сегодня я хочу, чтобы ты кончил иначе, — Антон руку из его штанов достаёт, за плечи берет, к себе лицом разворачивая и губы поцелуем накрывает, глубоким таким, требовательным, но нежности полным. — Пойдём в спальню? — улыбается, отстраняясь.       — Дааа… — Арсений готов утвердительно на каждый вопрос Антона отвечать, на каждое предложение, да просто на любое слово, — вообще несложно, если Антон продолжит на него так смотреть и так касаться…       Арсений шею его невольно руками обвивает, тянется за повторным поцелуем, как жаждущий воды в пустыне тянется к возникшему перед глазами оазису. Арсению мало, хочется больше. Хочется зацеловаться до немеющих губ. И Антон охотно отвечает ему, тянет ближе на себя, пальцами одной руки в волосы отросшие на затылке зарываясь, а второй за талию к себе прижимает.       — Я люблю тебя, — говорит с улыбкой, отстранившись и в глаза глядя. — Очень сильно, Арс.       И так щемит в груди от этого признания, так дурно становится, что Арсений в ответ булькает совершенно не слушающимся его голосом:       — Люблю… а я тебя очень сильно люблю, Шаааст… — руки прохладные о кожу Антона греются, хватаются за махру банного халата, комкая ткань сильнее и увереннее в районе лопаток. Чтобы ближе быть, чтобы откровеннее, на носочках балансировать, чертить хаотичными поцелуями колючую от щетины линию челюсти, — Арсений эту щетину успел нещадно полюбить, его эти покалывания и щекотка даже заводят, но только в случае с Антоном, только с ним, — влажно мазать губами под подбородком, прихватывать её озорными щипками, кусаться сквозь сорванное дыхание — Арсений просто не может остановиться.       Дорвался.       Он уже даже забывает про предложение Антона куда-то там пойти. Арсению и здесь хорошо, прямо на этом месте, его всё устраивает, он не хочет отрываться от желанного — столько времени желанного, что сил уже никаких нет терпеть.       — Родной, — Антон усмехается тихо, — идём, — дыхание сбитое пытаясь восстановить, снова отстраняется первым и за запястье Арсения берёт, уводя за собой в сторону спальни. И тут же, стоит им порог переступить, утягивает в очередной поцелуй, руками помогая от рубашки избавиться. Замирает на пару мгновений, разглядывая пристально, голодно, и губы облизывает. — Ты прекрасен.       Антон в грудь его слегка подталкивает, заставляя ногами в кровать упереться, а после и лечь на неё спиной, нависая сверху, целует в губы и ниже спускается, дорожкой до вздымающейся в тяжёлом дыхании груди. Руками блуждает по телу, и Арсению кажется, что он сразу везде, что каждый сантиметр кожи прикосновениями покрывает. И стон срывается очередной, когда чужие, горячие губы начинают поочерёдно с сосками играть.       Арсения на кровати дугой выгибает, плаксивой такой, глаза удивлённо жмурящей, потому что у Антона рот запретить надо, законодательством, Конституцией, — да чем угодно! — язык так по соскам скользит требовательно с нажимом, что мычание дёрганное сдержать невозможно, и Арсений пальцами своими трясущимися по одеялу скользит, хватает, сжимает, царапает отзывающийся тонким звуком сатин, и сам шепчет что-то не своим голосом совершенно, губы пересыхающие языком облизывая лишь вскользь:       — Антооош… — Арсений охает неконтролируемо, капризно так, когда зубы прикусывают саму горошинку, разряд по всему телу разгоняя нешуточный. Охает и воздух втягивает назад сопяще, потому что успокоить дыхание — миссия невыполнимая.       Антон ещё ниже спускается по груди, каждый сантиметр тела буквально поцелуями влажными покрывая, кожу иногда прикусывая и тут же зализывая широким — блядским совершенно — языком. Замирает у кромки расстёгнутых давно штанов и вверх смотрит взглядом поплывшим с поволокой возбуждения. А после за пояс берётся, стягивая вместе с боксерами, откидывая куда-то в сторону, и тут же языком ведёт по всему основанию члена, заставляя ноги, согнутые в коленях, шире расставить. А затем и поднять вовсе, для лучшего доступа.       Арсений всхлипывает от спазмирующегося во вздохах горла, губу от накатившего осознания закусывает, и ему так стыдно от этой мысли, — он ведь грязный, он так и не попал в ванную, — от реакции своего тела, от вспыхивающих жаром мочек ушей и шеи, не говоря уже о лице, что он только сильнее носки вверх тянет, ноги свои сильные и тонкие напрягая, накрывая лицо предплечьем в порыве спрятаться, хоть так спрятаться, если для Антона уже и так абсолютно всё на ладони. На языке.       — Мне надо… ааах, Антон! Мне нужно в душ… — Арсений не говорит — хрипит буквально, жмурится под собственной рукой, чувствует, как трепещет тело и сладко ноет в паху от дыхания Антона, губ его пухлых на члене, от взгляда этого: Арсению не нужно видеть, чтобы чувствовать его на себе. Это какое-то сумасшествие.       Он даже ноги вниз опустить не решается, хоть Антон вслух ничего и не сказал, просто поставил перед фактом, взял бразды правления в свои руки как в импровизации «Куклы». И Арсению от этой мысли и воспоминаний ещё хуже, ещё невозможнее.       — Не нужно, — Антон поцелуями проходит по внутренней стороне бедра, кожу чувствительную кусает на сгибе, заставляя вздрогнуть всем телом. — Арс, посмотри на меня, — просит тихо, отстраняясь слегка. — Не закрывайся от меня, пожалуйста.       — Да куда ещё открытее… — Арсений пошутить пытается, руку нехотя, но всё-таки послушно от лица убирая. Но представленный взгляду вид: ноги его собственные задранные и в стороны в напряжённой дрожи раздвинутые, Антон между ними, смотрит так пристально и жадно, — вынуждает Арсения скулить от одной лишь картинки; к нему ведь даже не прикасаются в этот момент.       Он сходит с ума, Господи.       Антон на это ничего не отвечает, только губы в улыбке тянет пухлые, снова вниз склоняется и в этот раз головку ловит ртом, посасывая нежно. И мурчит ещё, будто это лучшее, что он пробовал в своей жизни. Арсению ещё хуже становится, но так хорошо вместе с этим, что он стонет ещё громче, пальцами в белье постельное впиваясь до побелевших костяшек.       А Антон глубже берёт, сосёт так, точно всю жизнь практиковался, рукой себе помогает, то по члену ей водя, то с яичками играя. Мажет пальцем по промежности и стонет гортанно, новый импульс удовольствия по телу пуская.       — Поможешь мне? — спрашивает Антон, выпуская член изо рта с пошлым звуком и губы тыльной стороной ладони вытирая. За лодыжки его берёт, заставляя выше их задрать, и сам руки его перекладывает на них. — Вот так, подержишь, хорошо? — улыбается снова, чмок ещё один оставляя на внутренней стороне бедра и спускается вниз, укладываясь на кровать, проводя кончиком языка по ложбинке.       Арсений ошалевший совершенно, взмокший весь, с трудом осознающий ситуацию и факт того, что Антон его буквально вылизывает. У него сердце бьется где-то в пересохшем горле, настолько он дышит тяжело и надсадно, а мышцы бедёр приятно напрягаются, горят и подрагивают от неожиданной гимнастики. Арсений даже не спорит, зажаться не пытается, он весь испариной покрыт и ходящая ходуном грудная клетка мурашками каждый раз от лёгкого сквозняка покрывается, — он столько раз просил Антона не оставлять окно в гостиной открытым, но сейчас не то что ворчать — сил нет даже имя своё вспомнить.       А Антон уже не церемонится особо, языком своим длинным всё глубже проникая, буквально вылизывая его изнутри, стенки узкие раздвигая на каждом движении. И на бёдра руками давит, вынуждая ещё сильнее сложиться, пополам буквально. А он складывается, и уже не стонет, это вскрики скорее, скуляющие и требовательные, а может даже умоляющие, — Арсений до конца уже и сам не разберётся, что с ним происходит.       Его просто мотает по кровати, изгибаться сильнее заставляя, чтобы лопатки от натуги подрагивали, перекатывались мышцы спины и живот, втянутый сейчас до предела от истому дарящих ласк подчёркивал остроту тазобедренных косточек — трогательную такую и манящую. Антон на них руками и соскальзывает, пользуется удобным местечком, закрепляясь на боках железной хваткой и не давая с языка сняться самостоятельно, соскочить, творя с жадно пульсирующим сфинктером такое, что у Арсения голос пропадает от сладкого отчаяния.       Антон лижет ещё несколько раз по сфинктеру языком, слюну свою собирая со звуками такими пошлыми, что Арсению снова закрыть лицо руками хочется, спрятаться. Он отстраняется, коленями в кровать упираясь и, наконец, халат с себя стягивает, швыряя его туда же, куда одежда Арсения улетела ранее. Смотрит неотрывно при этом, ладони на бёдра дрожащие укладывает и помогает ноги на кровать опустить, нависая сверху и крадя ещё один поцелуй.       — У тебя есть смазка и… — не договаривает, губу закусывая собственную. — Блять, Арс, какой же ты красивый. Я никогда не перестану тобой восхищаться.       У Арсения член предательски вязкие капли предэякулята на живот роняет, подрагивающий и с покраснениями оставшимися от крепкой хватки Антона, — красивыми такими, даже в них страсть и любовь читается, никак не боль и грубость, — и Арсению так признавать собственную слабость стыдно, что не будь в нём ноль желания двигаться конкретное в эту минуту, он бы точно замотался в одеяло с концами.       Потому что от похвалы Антона мошонка предательски поджимается, а ещё трепещет нутро, раздразнённое, влажное от чужой слюны — у Арсения до сих пор по ложбинке вязкое и тёплое стекает, что аж дух захватывает. И он выдыхает куда-то в пространство, взглядом затуманенным по нависающему над ним телу скользя:       — Ты меня с ума сводишь… — руку всё-таки вверх поднимает лениво, горячую сейчас такую, Антоном согретую, чтобы ключицы пальцами огладить, приласкать, провести линию от ямки до самого надплечья, массируя его мимолётно, но невероятно любяще, смахивая подушечками скользнувшую по коже каплю пота. — Смазка в тумбочке… презервативы не бери. Хочу… — глаза жмуря на мгновение в странной робости, — без них.       Арсений сам мокрый, хоть выжимай: и потому, что течёт под Антоном предательски, и потому, что вспотел от удовольствия и поедающего тело жара. Волосы на лбу закрутились совершенно неряшливо, взъерошено так и небрежно, прилипая к солоноватой коже, и над губой тоже соль ощущается, Арсений не может перестать облизываться, делает это, глядя на Антона, без конца.       А тот кивает, тянется к тумбочке у кровати, выуживая смазку из верхнего ящика, на пальцы её льёт, открыв крышку, и растирает, согревая, перед тем, как ко входу Арсения один подставить, вводя медленно, губы ловя снова в нежном поцелуе. Толкается пальцем целиком и замирает на пару секунд, отстраняясь и следя за реакцией, кружит им по кругу, сгибая под разными углами и в глаза смотрит.       От этого можно умереть. На Арсения даже фанаты так пристально и цепко не смотрят — он привык давно к подобному вниманию, привык быть под прицелом камер и тысячи глаз. Но к одним конкретным, оливковым, привыкнуть не сможет никогда. Они в груди такую бурю зарождают, что и ответственность за состояние Арсения должны нести сами — они и сам владелец этих колдовских глаз.       Арсений в какой-то мере даже понимает политику инквизиторов. Зелёные глаза — страшное оружие, против них нет никакого спасения.       — Не смотри на меня… та-аах… Боже, так… — Арсений с мысли сбивается, невольно царапает плечи Антона пальцами, чтобы ухватиться посильнее, на кровати поерзать в желании поторопить, намекнуть, доказать, что… — Я… не нежная фиалка, слышишь? Хватит уже… мучить… меня! Мммм, Антон!       В Арсении уже три пальца орудуют, тягуче так, ритмично, по комнате хлюпающие звуки разносятся и хочется в лужу расплыться и больше не мучаться, ради Бога — Арсению кончит по ощущением вот-вот, но Антон будто специально простату игнорирует, растягивает так широко, разводя фаланги ножницами. И от этого всего не больно совершенно, не дискомфортно — зудит всё внутри отчаянно, огнём желания горит, хочется больше, сильнее.       Антона хочется в конце то концов!       И Арсений бёдра вскинуть вверх пытается, притереться колом стоящим членом о живот Антона, но хитрый финт не выходит и остаётся только хныкать показательно, пытаясь утянуть Антона ниже, прямо в свои объятия.       — Ты такой нетерпеливый, — Антон улыбается нежно, медленно пальцы из него вытаскивая, целует глубоко, вкрадчиво, пока смазки на свой член добавляет и ко входу пристраивается. Ловит одну руку Арсения, к кровати её прижимая, входит медленно, тягуче и стонет сам. — Бляяять… Арс… Нормально?       Арсений не привык к такому обращению, не привык, чтобы с первым толчком удовольствие искры из глаз выбивало, что не нужно ждать, пока легче станет, подстраиваться самостоятельно и изгаляться, чтобы хоть немного урвать подобия любви и внимания. Не привык к тому, что заслуживает трястись в экстазе по умолчанию. Просто потому что важен.       — Иди ко мне… — он крепче руку Антона в своей сжимает, брови заламывая в умильной беспомощности. Арсений себя таким распятым чувствует, бёдрами плотно бока Антона обхватывая, вжимаясь кожа в кожу, горячо так, влажно и липко. Лучше не придумаешь. — Антооон… мне хорошо… Двигайся! Пожалуйста…       Арсений умолять готов. Член Антона, как влитой внутрь погружается, заполняет собой под завязку, растягивает, дыхание рваное вообще замереть заставляя. И взгляд вниз, для чего-то кинутый, Арсения вообще добивает — не нужно было ему это видеть, не нужно было замечать, как едва заметно выпирает внизу живота, когда Антон в него до основания входит, яйцами своими вжимается, до конца, до предела, размашисто так и пленяюще, шлёпаясь слабо бёдрами об ягодицы — Арсению хочется большего.       И Антон начинает двигаться, размеренно, плавно, каждым толчком по простате попадая, точно давно уже тело его наизусть выучил, стоны с губ громкие, протяжные срывая. А сам на шею поцелуями спускается, следы еле заметные оставляя. Не заставляет быть тише, не делает резко и больно, а просто любит-любит-любит, Арсений этой любовью с ног до головы пропитывается, захлёбывается в ней, тонет, без возможности на спасение.       А ещё плачет. Не специально совершенно, сам себя за сырость эту ненавидя, ведь настоящие мужики не плачут, — а ещё не спят с другими мужиками, очевидно. Есть ведь какой-то пособник для истинных бруталов, о котором не говорят геям, да? Вот и Арсений не знает.       Не знает, всхлипывая и скуля протяжно, пятками в поясницу Антона упираясь, надавливая возбуждённо, буквально напрашиваясь на толчки и продолжение, — у Арсения впервые такое, впервые, когда анальный секс не нужно терпеть, когда нет необходимости зачитывать внутри мантру, что нужно немножко подождать, подольше простимулировать простату, чтобы полегчало и расслабило. Арсений уже расслаблен до предела, гибкий такой, податливый, он в руках этих сильных прогибается и поддаётся на каждое движение — хочется Антону приятно сделать, поддразнить, отдаться ему полноценно, как тот того заслуживает.       И Арсений отдаётся, пальцами дрожащими в короткий и белый ёжик волос зарываясь, прихватывая влажные пряди, сжимая их в сладком удовольствии, чтобы сильнее к себе прижать, плотнее, чтобы биение сердца Антона своим телом чувствовать, чтобы сплестись воедино. А ещё чтобы губы эти жадные не прекращали свою желанную пытку, кожу чертили властно, прикусывали и посасывали, если и оставляя следы, то вдумчиво, помня, что впереди несколько выходных дней.       А даже и не будь их — от Антона Арсений следы принадлежности хочет. Он даже с тоналкой хороводы крутить ради них будет. Он вообще ради всего, что может дать ему Антон, изгаляться готов. Но самое удивительное в это всём одна престранная истина: Антон от него ничего не требует. Просто любит.       — Хороший мой, — Антон от шеи его отлипает, приподнимается, упираясь руками по обе стороны от головы, и движения ускоряет, вбиваясь резче. Член его рукой ловит, подстраиваясь под собственный темп. Доводит. Он Арсения не только до разрядки доводит, но и до беспамятства окончательного.       Арсений совсем невнятный звук издаёт, тонкий такой, на стонущий крик похожий, — соседи наверняка разведут в главном чате дома скандал, — и руками, в накрывающем тело взрывами фейерверков оргазме, хватается за запястье Антона. Голову поворачивает, ладонь, в одеяло впившуюся, вздохами хриплыми опаляя, целуя костяшки бездумно, прихватывая их зубами в накатывающей, — синхронно с толчками выходящей из члена спермы, — истоме, пачкая руку Антона и свой каменеющий от экстаза живот.       И Антона следом за ним утягивает, через ещё пару резких движений. Он изливается прямо в Арсения, стонет хрипло и телом его своим накрывает, дыша сбито, снова поцелуи оставляя на мокрой от пота шеи. А после на бок переваливается, в плечо целует и улыбается пьяно.       — Я люблю тебя, — шепчет тихо, и вновь ладонь в свою ловит, чтобы пальцы переплести.       Арсений глаза блаженно прикрывает, охает осипше совершенно, когда Антон сгребает его безапелляционно и по-хозяйски в свои объятия. Жестокий диктатор и абьюзер — захотел Арсения маленькой ложечкой сделать и сделал.       Как Арсений раньше жил без этой тирании — он не знает. И вспоминать то время совершенно не хочется. Жить настоящим куда приятнее и спокойней.       — А я тебя люблю, — выдыхает блаженно, не скрывая искреннюю улыбку, когда ладонь широкая начинает живот нежно поглаживать, просто так, потому что касания тоже язык чувств и эмоций.       Потом, возможно, они обязательно пойдут в душ: Арсений в заслуженный первый раз, Антон — за компанию.       Потом у них, скорее всего, обязательно будет ещё не один момент единения и вынужденных минут порознь, ссоры и примирения, откровения и недопонимания, смеха и слёз.       Но Арсений об этом не думает. Больше не смотрит наперёд, не пытается предугадать будущее, не боится завтрашнего дня. Арсению так хорошо засыпать на любимом плече, чувствуя размеренное и сопящее дыхание куда-то в загривок — самое дорогое и ценное дыхание в его жизни и личном мирке.       Поход в душ придётся немного отложить.       Но у них вся жизнь впереди, чтобы строить и менять планы — главное вместе. Неважно, что будет завтра, важна лишь любовь и элементарное желание быть вместе.       Всегда.